Евангелие от...

Он не помнил, было это больно или нет. Но сейчас это уже неважно - сейчас только тьма, словно мазут, поглощает пространство вокруг себя. Пронизывающий холод дотрагивается до кончиков ног и обволакивает сердце страхом, но это неизбежная, хоть и непозволительная слабость. Пространство вокруг странно искажается, и в итоге становится зловонной, ветреной, каменной пустыней. Она окутана ночью и одиночеством, личной трагедией и беспросветным унынием. Беспросветным?.. Его глаза остались в памяти, его страх, его любовь. В окружении стражи - в момент самой сильной уязвимости - Иисус искал именно его взгляд, и Иуда это запомнит навсегда. Иуда. Это имя станет нарицательным. Любимый ученик покинул Христа, даже не сумев быть с Ним в тот момент, когда он нужен будет Ему больше всего. Но помимо Иуды там будет и мать Мария, и Магдалина, и другие апостолы, кому хватит духу. А здесь не будет никого. Даже Бога. Иуда поможет ему хотя бы так. Самоубийство было самым легким и гарантированным способом сюда попасть. - Иуда, я не смогу доверить это больше никому. Я знаю, ты не согласишься со мной, ты все равно должен это сделать. Все уже предопределено… - Нет, нет, нет, – Иуда судорожно начинает мотать головой. – я не стану причиной твоей смерти. Теплые ладони накрывают его щеки в успокаивающем жесте. - Иуда… это все равно произойдет. - Это тепло вмиг успокаивает и гипнотизирует. – мне дорога – сперва в ад, и я должен умереть. Я вернусь, но спустя несколько дней. Царство мое вскоре будет, вот увидишь, и будет тебе вечное прощение и блага, истинно говорю. Верь мне, сейчас тебя не поймут и будут презирать, но в Царстве Божьем у тебя уже есть место, и оно рядом со мной. Но сперва тебе нужно победить сомнение верой, а мне смерть – воскрешением. Это будет твой самый преданный акт веры. Иуда согласно кивает. Само Солнце обвивает руками и прижимается в объятии, что побеждает все самые потаенные сомнения. В камнях видны выстраданные души, томящиеся в ожидании Спасителя, ревущие и стонущие, они деформированы, вросшие в минералы, просящие о помиловании. Старый Бог был весьма жесток... Свет разрезает подобие ночного неба, словно падающий метеорит, и Иуда направляется к месту падения. Он точно знал, что Он принесет сюда свет, Он будет здесь ярче любого светила. Особенно для самого Иуды. Стараясь скорее преодолеть какое-то подобие болота, откуда тянулись скелетные руки и пытались его ухватить за щиколотку, Иуда преодолевает расстояние и видит Его. Он и в яви был светом сильнее Солнца, а здесь чуть не слепит. Он удивлен. Он не ожидал, что Иуда в своей любви зайдет ТАК далеко. Его рука касается шеи Иуды, с немым укором повторяя след от веревки. Но Иуда не считает нужным оправдываться. Он считает нужным оправдаться только за то, что не присутствовал в его последних минутах. - Ты не должен проходить это в одиночку. Иисус слегка улыбается. Но с сильной горечью. Даже после своих страданий он продолжает сочувствовать другим. - Ты не должен был. Ты уже заслужил путь в Царствие Мое. - Мне это неважно. Ты спасаешь чужие души и взвалил на себя такую миссию в одиночку, позволь разделить это с тобой. Иисус не спорит дальше, все уже сделано. Воистину, воля человеческая – неподвластна даже Богу. - Спасибо, Иуда. Вместо ответа Иуда просто целует ладонь Солнца с зияющей от гвоздя раной. Целует со всей своей явной и скрытой любовью. Иисус уже ушёл вперёд — туда, где кричат безмолвием, там, где боль стала частью структуры самой реальности. Он собирает тех, кого не любили даже после смерти. Он словно собирает урожай отвергнутых душ, которые зрели в своем страдании здесь и сперва не заслужили любовь Бога. Но Он простил их в своей парадигме всепрощающей любви, и Иуда с ним здесь, рядом. Снова как правая рука и самый преданный ученик, он снова чувствует свою особую роль в этом всем, пусть и с огромным пятном на репутации. Но это неважно, когда Иуда наблюдает за Иисусом. Пусть Иисус за своей огромной миссией не всегда замечает свою тень в виде Иуды, главное что тень - всегда рядом и зависит от каждого движения и решения, и большего Иуда и не требует. Только возможность быть рядом. В аду во время спасения душ они снова живо обсуждают и дискутируют, прямо как в самом начале их общего пути, даже после смерти, даже в аду они увлечены умами друг друга, и время, которое в аду практически застывшее, проходит слишком быстро. — Моё время здесь окончено, — говорит Иисус. И в этом голосе нет торжества, нет победы. Только усталость и покой. — Я должен идти. Спасибо, Иуда. Без тебя все было бы гораздо сложнее. И твоя жертва не забудется. Ты не оставил меня даже в самом темном месте и последовал туда, куда даже Богу пришлось умереть, чтобы попасть. Но... мне пора. Иуду хватает только на кивок. - Я не могу тебя забрать сейчас, - в голосе Иисуса звучит горечь и скорбь, словно он извиняется и сам предал Иуду. - Самоубийцы не войдут в ворота Царства Божия, не сейчас. Ты будешь ждать очень долго, но когда я вернусь - я позову тебя первым. Иуда делает шаг вперёд. Тянет руку — и замирает. Не имеет права. — Я не жалею, — выдыхает он. — Только об одном. Что не был с тобой в тот самый последний миг. Иисус подходит ближе. Он берёт его руку — ту, что Иуда не осмелился дотянуть — и накрывает своей. — Ты был. - И касается его поцелуем — мягко, даря спокойствие и надежду. Противоположный горькому и агрессивно-отчаянному поцелую в Гефсиманском саду перед казнью. — Я люблю тебя, Иуда. А Иуда остаётся. И пустота снова сжимается вокруг него. Камни стонут. Тени ползут. Но внутри — теперь тлеет не только боль. Там, в глубине, есть нечто большее. Он чувствует, как под ногами начинает вибрировать камень. Ад реагирует. Здесь нельзя любить, здесь нельзя следовать за Светом — это место, где правила искажены и добродетель влечёт за собой только боль. Голос Христа растворяется в расстоянии, в гулких стенах, и вдруг становится ясно: одиночество в аду — не просто отсутствие других, это отсутствие будущего. Он идёт. Через крики. Через песок, в котором шевелятся оставшиеся тела, нераскаявшиеся. Он идёт, потому что не может не идти. Всё внутри него всё ещё следует за Ним. Каждый стон, каждый скрежет напоминает: ты выбрал быть здесь добровольно. Ты — предатель. Но ты же знаешь: это ложь, это была договорённость. Нет — это был дар. Души вокруг пытаются заговорить с ним. Некоторые шепчут: "Ты был ближе всех. Ты знал. Почему ты не остановил его?" А кто-то вопит: "Ты отнял его у нас. Ты продал за серебро бессмертную надежду!" Иуда не отвечает. Он несёт свой выбор, как крест. Не такой, какой достался Христу — не из дерева, а из взгляда, который Он бросил в последнюю встречу. Он был наполнен теплом, как и обещано, но ещё — печалью. Той, что не отпускает. И всё же — он чувствует: он нужен здесь. Не как палач, не как спаситель. Как свидетель. Как тот, кто помнит, как пахли волосы Христа на ветру. Как звучал Его смех. Какой оттенок имела печаль в Его глазах, когда ученики спорили, кто из них важнее. Эти воспоминания — всё, что у Иуды осталось, и именно то светлое, теплое, что согревает в темной пустыне с ледяным ветром. Иногда он вспоминал тепло рук на щеках. Иногда — губы, касающиеся его лба. Иногда — слова: «Ты будешь первым, кого Я позову по имени.» Эти слова становились якорем, светом в беспросветной мгле. Они не давали ему сломаться. Прошло сто лет. Или тысяча. Он не знал. Время в аду не течёт — оно извивается, будто червь под кожей. Иуда потерял счёт дням, если дни здесь вообще существуют. Здесь нет восходов, нет закатов, нет покоя. Только тени, голоса и страдание, которое не уходит, а лишь меняет обличие. Но однажды, в этой неподвижной бездне, началось движение. Воздух затрепетал, камни задрожали. Души — притихли. А потом — запели. Не голосами, но сердцами. Как будто древний хор, пробуждённый самим светом. Иуда встал. Его тело давно уже не было телом — только волей. Только верой. Но сейчас оно дрожало. От предчувствия. От света. Он пошёл туда, откуда исходило сияние. Иисус возвращался. Но это уже не был человек, облечённый в плоть. Это был Свет, вырывающийся из самого центра вечности. Он рвал цепи, разбивал скалы, разрушал само понятие проклятия. И при этом — был нежным. Он поднимал из праха. Он исцелял взглядом. Он признавал. И когда Его свет добрался до Иуды — всё замерло. Он произнёс это имя. Медленно. Торжественно. — Иуда. И всё содрогнулось. Потому что весь ад услышал, как это имя было произнесено без гнева. Без стыда. Без упрёка. А с любовью. И тогда Иуда — впервые за всё это время — заплакал. Слёзы не боли. Не страха. А освобождения.