Письмо от Души.

"В России расстаются навсегда, в России друг от друга города так далеки.."

1844 год.

      Бенкендорф стоял на набережной, сложив руки перед собой, опираясь на какую то ограду. Вокруг ходили люди, но ни они не обращали на него внимания , ни он на них. Граф смотрел на уходящие в даль корабли, пароходы и тяжело вздыхал: с каждым разом росло странное чувство в груди, стоило только поднять ему взгляд на порт. Саша просто не понимал спокойствия людей, которые периодически поднимались на то или иное судно. Не понимал равнодушие того или иного господина, тем-более, не мог понять, как могли матросы раз за разом заходить на борт с улыбками на лицах.. Будь воля самого Бенкендорфа, он бы приказал прямо сейчас утопить каждый корабль в этом порте. И плевать было Графу, что этим своим действием он мог погубить сотни жизней, мог утопить много тонн всякого ценного груза.. Сейчас тот был готов на все лишь бы, сука, не видеть этих кораблей, не думать о них, не находиться сейчас в порту. Но ему никуда не деться от этой участи: он сам ждал один особый пароход. От этого осознания хотелось сбежать, сорваться с места и на первой же карете уехать из этого порта, настолько сильно теснило в груди, настолько сильно болело.. Эта рана зудела, кровоточила и распространяла свой болезненный яд по всей груди и будто дальше. Невозможно дышать..       Бенкендорф кашляет, и кашляет с чувством будто горло разодрали ногтями, а убирая ото рта руку видит кровь. Это уже было обыденно для Александра. Он сначала очень даже пугался крови с ржавым оттенком, но после как то привык. Теперь ему стало больше противно от этого.. От того, что он понимал, что болен и ничего не мог с этим сделать. Он понимал как на нем, его быту и работе может отразиться болезнь, но долго молчал, не в силах донести эту новость даже Императору. Он не мог представить того, что испытает его Дорогой и горячо любимый Император, стоило бы ему лишь заикнуться о том, что что-то случилось с его и без того хрупким здоровьем. Многие ситуации непростой жизни очень сильно подорвали иммунитет Графа, а его привычки сделали еще хуже. Если бы не тот факт, что из-за нервной работы Бенкендорф курил, а иногда и очень много, то он бы и не стоял сейчас здесь скорее всего. И Саша это понимал как никто другой. Понимал, что он просто зависимый слабак, который врать толком не может, не умеет и не хочет, этим очам.. Слишком светлым. Да даже в тот раз..

***

      Пару лет до ранее описанных событий. Конец 1840г.

      Александр стоял в своем кабинете и нервно курил. Точнее пытался выкурить уже третью сигарету. Пальцы не слушались его и он во второй раз оставлял на коже небольшой ожог спичкой, когда пытался подпалить сигарету. Каждый раз он тихо ругался и вздыхал, жмурясь. Неприятно, но хотелось курить гораздо больше. Мужчина все же подпалил сигарету и теперь придовался пьянящему чувству отравляющих паров во рту, в лёгких, во всем организме. Вся комната буквально пропиталась этим ароматом, от которого, обычно, тошнит многих. Да, был грешок за Сашей: он иногда забывал - или попросту не хотел - открывать окна когда курил, особенно если ему страсть как хотелось табака после длительного перерыва. Так он чувствовал, что полностью утопает в этом запахе, в этом чувстве, в этом блаженстве, в этом..       Александр резко закашлялся. Так резко его ещё не схватывало раньше. Сигарета выпала из пальцев, которые в эту же секунду сжали крышку стола, да так, что побелели. Грудь раздирало от странного удушающего чувства, которое никак не отпускало. Второй рукой Бенкендорф прикрывал рот, уже чувствуя, как при кашле, с мокротой из него выкашливается ещё и кровь, а может и целые куски его плоти. Да, последнее было невозможно, но по ощутимой боли.. Саша упал на ковёр на колени, продолжая кашлять. Категорически не хватало воздуха. Он приподнял взгляд и глянул на занавешенное тёмными шторами окно - все таки нужно было его открыть хоть немного..       Почему гениальные мысли посещают людей в самый последний момент то?! Это очень неправильно. Неужели так умирали все известные и гениальные люди? Что то не сказав, что то не дописав, не объяснив. Не уж то у них в голове в последние моменты жизни так же кружили гениальные мысли, способные поменять их жизнь, жизнь человечества в лучшую сторону?! И ведь ничего не сделать с этим. Они так и будут лежать, смотря угасающими глазами на мир, пытаться открыть рот, но не звука не издадут. Они сделали все, что могли и все, что им нужно было. Остальное - видимо не их дело и предназначение? А ведь это даже звучит так обидно: Ты мог спасти себя, сотни жизней и мир, но в последний момент видишь перед собой ее.. Нет, вовсе не страшную костлявую бабищу с косой, острыми зубами и обезумевшими глазами. Нет, ты видишь ее: лёгкую и неизбежную, в ослепительно белых длинных одеждах женщину, с длинными такими же светлыми волосами, в которых отражаются звёзды, поблёскивая при этом; на ее глазах будет толстая грязная повязка(которая когда то могла быть такой же лёгкой, или вообще могла отсутствовать),через которую что-то странное капает на ее бледное, худенькое личико, на прекрасную невесомую ткань, однако не загрязняет их , а лишь растворяется в этом белом, словно ничто и никогда не могло очернить ее образа. И ты смотришь на неё так заворожённо и ничего не можешь сделать. Просто наблюдаешь за её приближением, за тем, как она медленно садится рядом на колени и улыбается тебе. Ты хочешь улыбнуться ей в ответ, но рядом с ней, рядом со Смертью, все мышцы в теле, будто бы замёрзли разом. Но холода ты не чувствуешь? Ни снаружи, ни внутри: ты не чувствуешь ничего. Ничего не можешь сделать. Лишь смотришь за тем как она медленно сдвигает со своего лица повязку на лоб, а под ней оказываются лишь два кровавых отверстия для глаз, которые там могли когда то быть. Это всё из-за них...Из за тех кто боялся смотреть в глаза смерти считая их ужасными, уродливыми. Хотя сам никогда не видел. Но, даже сейчас её, по сути, нельзя было назвать безобразной. Да, она пугает, да страшно, но.. Думаете ей самой не тяжко от собственного бремени - не видеть того, за кем она пришла, забирать каждого и не щадить? Глаза её ещё больше начинают плакать, кровь, что больше похожа на темную ржавую жидкость пачкают её лицо, а повязка, что придерживала волосы выглядела словно чёрный капюшон.. Теперь то она действительно похожа на ту самую костлявую уродливую женщину, об образе которой все говорят. Но стоит лишь прошептать ей что то.. Одними губами изученными и сухими, едва шевеля. Что то ласковое и нежное как она успокаивается. Она приближается и тихо целует в лоб, прикрывая очередь своей бледной холодной, но такой мягкой рукой..       Бенкендорф чувствует, что в его лицо резко ударил свежий прохладный воздух. Граф вдыхает и снова начинает кашлять, на этот раз от того, что почувствовал непривычную свежесть, что наполняла лёгки, которые ещё не отправились от трех сигарет. Прикрывая рот тыльной стороной ладони, Александр восстанавливал дыхание, уже переставая кашлять так громко. Чуть дрожа, он стёр с губ кровь и слюни. Постепенно взгляд стал фокусироваться, но вдали все так же было мутным, голова болела, кружилась. И резко его тянут куда то: сильная рука обхватила его под подмышки и пару шагов буквально тащила за собой. Граф не смог сказать ни слова, он лишь повернул голову в сторону того , кто его тащил и спас предположительно, но увидел только лишь светлое пятно, так похожее на смерть, которую он себе представлял, и будто бы даже видел пару раз в своей жизни, но.. Разве у нее были золотистые волнистые волосы? Да вроде нет. Саша чувствует, что он на что то опустился, похоже стул. Хоть сейчас можно расслабиться..       И резко что то будто бы сломалось. Звук будто бы треснуло что то, что то большое. И свежий воздух стал наполнять помещение очень быстро, запаха сигарет почти не ощущалось.       — САША БЛЯТЬ. – Проревел где то у окна злой грозный голос. – Это что такое, объяснишь мне?! Саша, Ну Сашенька! – голос сорвался на жалкий, слабый, чуть ли не плачущий.       Бенкендорф, успевший за это время только потереть переносицу, открывает глаза и видит перед собой человека. Тот сидел на коленях и смотрел на Графа своими большими, светло-голубыми глазами. Да, сам Император сейчас сидел у ног Саши, смотря на него с самым несчастным и испуганным выражением лица, которое только могло быть у человека. В его глазах стояли слезы и стоило ему опустить взгляд на окровавленные перчатки Графа, как в его мыслях, видимо, проскользнули не самые лучшие воспоминания и слезы все же медленно полились из этих ярких глаз.       — Моя любовь, мне объясните. Ведь вы могли же умереть.. Специально вышло? Иль случайно? Зачем вам этого хотеть? Нету спасения в отраве, нету спасения в грехе. Вы знаете, но понимая, вредите дальше все себе.. Со мной же стали молчаливы. Я будто вами не любим Уж стал.Скажите, правда это? Так я уйду. Останетесь один..       Прошло секунд 5 и резко оба мужских голоса выкрикнули в одно мгновение одно слово:

      — Нет!

      — Нет.! Я вас тут не оставлю.! Не смеете вы оттолкнуть. Я же для вас был самым близким.. И вас люблю.. Не обмануть Меня и мое сердце, чувства,. И не прогнать мою любовь. Я всё равно к вам буду возвращаться.. Пусть прогоняете вы, вновь,вновь, вновь..       Не смотря на всю свою слабость, Александр смог сначала выпрямится на стуле, а после уже наклониться к самому Императору, поглаживая его по голове, позволяя тому утыкаться лицом в собственную грудь, что все равно очень сильно болела.

      — Ох, ну что же ты, все хорошо.. Ладно, может не до конца, каюсь. – говорит робко Александр, слушая сначала то, как всхлипы Николая прекратились, а после возобновились вновь.

– Прошу тебя, только не плачь, не плачь милый мой,meine Sonne , mein Licht.

      — А вы.. Ты.. Обещай мне, что завтра же.. Нет, сегодня и сейчас разрешишь мне отвезти тебя на осмотр. – Император поднял голову и посмотрел покрасневшими глазами на Графа, который заметно замялся. – Ты не представляешь как это было ужасно: я зашел к тебе, а дымом воняет страшно, все в нем! А ты просто варился уже в этом, чуть ли не лежал на полу, задыхаясь. Еще и кровью кашлял..У тебя нет права отказываться слышал?!       Николай резко поднимается на ноги и хватает за плечи Бенкендорфа. Он со злостью и испугом смотрел на Графа, который опустил голову, выглядя при этом немного растерянно. И эти глаза, несчастные, но такие же любимые.. Любимые как и душа, что скрывалась за ними. Глаза это ведь зеркало души, так? Тогда как можно врать, смотря прямо в глаза человеку? Ведь так вы уже врете самой душе, заранее раня ее. А как можно делать больно любимой душе? Смотря в такие же любимые глаза.. Нет, не соврать. Светлый голубой цвет покрасневших от боли глазок - это было последнее, что помнил Бенкендорф из того дня и до сих пор он содрагался, вспоминая это все.       Но чем все же кончилось, эта долгая, ужасная поездка на осмотр? Все просто - Бенкендорф уже на следующий день снова ехал в то же место, на новый осмотр, но ехал уже один.. Царь не смог его сопровождать, хотя очень хотел этого. И что вы думаете? Ничего хорошего. Врачи говорили о далеко не самых лучших исходах жизненных, они в один голос вторили о том, что стоит в ближайшие месяца ехать лечится, что еще немного и.. Будет поздно. Александру хотелось выть.

Прошло 2 месяца.

      При одной только мысли, что скоро придётся прощаться с любимой страной, с его работой, с его Величеством( это будет единственный человек, по которому он будет страсть как скучать)Бенкендорф просто места себе не находил. Грудь сдавливало настолько, что становилось тяжело дышать, хотя болезнь на это даже не влияла! Болезнь, которую ненавидел, с такой страшной силой ненавидел Александр.. От сильной нелюбви или от волнения, Фаворит медленно сжимает одной рукой запястье, начиная его почёсывать и через пару секунд уже драть кожу. Многолетняя привычка. Но это не спасало от противного сдавливаюшего чувства в груди. Кожа уже покраснела от сильного натеска, но тот все не унимался, его душевные переживания были сильнее чем боль от слегка раздражённой руки. Перчатки свои он снял ещё давно, чтобы не мешали касаниям, поэтому мелкие-мелкие капли крови оставались лишь на его ногтях, на подушечках пальцев. Подобные красные отметины, ссадины можно было увидеть по всей руке, причём даже по длине двух рук. Мужчина всегда скрывал свое напряжение ото всех, а это был самый рабочий способ, который действительно помогал ему держать себя в руках, но лишь до того момента, пока ему не сделают замечания, что, мол, "Так делать нельзя", "Неприлично".. Или пока на руках более не останется свободного места; Был ещё вариант кусать губы, но.. Руки страдали лишь в том случае когда сами уста были настолько искусаны, что приходилось вкушать всё пресное, едва холодное, приходилось прятать их от малейшего ветра и даже отстраняться при поцелуе - было слишком больно от чужих прикосновений, от слюны и даже дыхание обжигало словно огонь. Это было неудобно и неприятно для обоих партнёров, согласитесь? Вновь второй партнер пытался разобраться с этой проблемой, пытался помочь и утешить беспокойное сердце. А порой и не только сердце...       — Сашенька, ну что же ты делаешь с собою? – спрашивает Николай, когда он в очередной раз замечал, что Бенкендорф странно трет руку или тянет рукав ниже запястья. – Опять рука? Насколько же сильно ты в этот раз разодрал? Дай посмотрю.       И Бенкендорф давал. Давал руку, словно верный пёс лапу. Уже без всяких проблем и возражений, которые можно было слышать от него , когда он был моложе на много лет.. В конце 20-ых. Тогда он тоже занимался таким, было много стресса, личных проблем, лишних людей в его жизни и.. "Лишних чувств". Потом будто бы стало чуть лучше. Все становилось лучше. Но на самом деле никогда ничего не становилось лучше, но что же это тогда было? Мнимое и легкое чувство свободы, чувство спокойствия из-за того, что он держит все в своих руках, что все хорошо. А потом снова он сидел за столом и расчесывал свою руку, иногда до крови, до собственных слез, уже от чувства бессилия перед делами, собственной слабостью. Особенно когда его руку брал Николай. Тогда хотелось не просто рыдать, тогда хотелось исчезнуть.       — Александр, ты же сам знаешь, что это плохо. – тихо-тихо и так строго говорил Император, рассматривая покрасневшую руку Графа, которая иногда вздрагивала от прикосновений к особенно больным местам. Взгляд его был серьёзен, голос дрожал чуть заметно. – Позволь обработать.       Бенкендорф позволял. Ему уже некуда было деваться от Романова, от его рук. Все так же ни говоря ни слова, он дождался пока Император достанет из тумбочки своего стола бинты, небольшие баночки, видимо с растворами, которыми можно было хоть немного обработать кожу. Император брал бинты, чуть наливал на них жидкости из определённой бутылочки, протирал раны. Николай придерживал руку Бенкендорфа осторожно , чуть поглаживал пальцами, когда тот вздрагивал от не совсем приятных ощущений. И становилось легче. Ничего уже не может помочь его здоровью, но его душу еще можно было приласкать. Лишь в одних руках Александр мог успокоиться, лишь одни руки могли его ласкать, унять хоть на время или наоборот возбудить такие чувства, что тот ещё долгое время мог ходить как на иголках.       Но что со своей страстью мог сделать Бенкендорф? Что мог сделать со своей тревогой и стрессом, который с возрастом, казалось, только рос, рос и рос. А все от чего он? Вот говорят достаточно давно о том, что Бенкендорф устает, нервничает, а почему? Почему ему не помогает даже отдых? Что такое у него в душе, что он не исцеляется? Казалось, что работы у него стало чуть меньше, хотя она, не влияла , казалось , что жизнь наконец стала спокойнее, однако.. Было ли это так? Кто его знает. Возможно это всё была болезнь, которая пожирала его изнутри, забирая не только физические , но и моральные силы. Мозг не мог бороться одновременно с несколькими проблемами. Так что приходилось или разбираться с телом или с головой.. Конечно в приоритете было первое.       По этому сборы на лечение, уговоры,чтобы начать хоть что-то делать с болезнью.. Они не заняли много нервов, Саша не брыкался. Скорее он чувствовал все отчаяние его положения и не хотел, чтобы отчаивались и другие. Особенно Романов, который старался помочь со всем - сборами, подбором транспорта, - но при этом пытался сохранить оптимизм. Так было вплоть до самого отъезда Александра.       — Все будет хорошо Саш, все будет хорошо..

            — Тогда почему у вас в глазах слёзы, meine Liebe?

      — Что то в глаз попало, ничего страшного.       И Император продолжал прижимать к себе своего Фаворита, обнимая нежно и осторожно. В последнее время Саша похудел и Николай боялся, что любым своим движением он его просто сломает. Александр же наоборот жался ближе к любимому телу, заставляя сердце Императора разрываться на сотни кусков. С одной стороны это было очень страшно - отправлять неизвестно куда любимого человека, а с другой ему это было и вправду нужно. Нужно чтобы ему стало лучше и чтобы продлить его жизнь хоть на немного. Многие врачи или разводили руками, когда их спрашивали об эффективности лечения, а многие отвечали, что это просто будет лучше чем ничего. В такие моменты Романову хотелось пренебречь всеми законами, воспользоваться полномочиями и просто повесить всех этих бездарных лекарей.       — Лечение необходимо, Сашенька, я думаю, ты понимаешь это, по этому нужно скоро уже ехать тебе..– говорил Николай, путая порядок слов, тяжело вздыхая. Казалось вот вот он должен был отпустить своего Фаворита, но не единого шага не делал в сторону.       Они стояли вдвоём в каком то переулке, куда они сбежали подальше от стражи. Их особо не искали, ведь прекрасно понимали, что нужно было обговорить многое этим двоим. Пусть никто не догадывался в каком смысле и как они будут это делать.

                  — Я знаю, Коленька, я понимаю это.. – говорил Бенкендорф. Он одной рукой держал Императора за предплечье, а вторую руку просто опустил. Уже давно Бенкендорф так стоял. Он давно уже не сопротивлялся тому, что делается. – Но вы.. Вы то так думаете?

      — Я не смею думать иначе.

                  — Тогда отпустите, прошу вас. Мне пора..

      —.. Последний поцелуй Саш. И все будет хорошо..

Николай не врал своему Фавориту. Он не смел. Он врал самому себе, пытаясь убедить себя в обратном.

***

1841-1842.

      Прошел первый год лечения. Бенкендорф не может привыкнуть к новой стране, хотя в совершенстве знает немецкий очень, ладит с местными жителями. Ему не хватает его любимых глаз. Ни у кого в этой стране он не встречал даже похожих. Во всем мире он таких не встречал.. Параллельно Граф старается заниматься хоть какой-то работой, чтобы и на лечении быть немного полезным государству.

***

И далее..

      Второй год стал привычнее. Состояние улучшилось даже, но не надолго. Однако об этом он молчал. Никогда он не писал Николаю правды, да и врачам не разрешал. Нельзя было нервничать ни Бенкендорфу, ни Романову сейчас. Это был вечный выбор, конфликт разума и сердца: сказать тревожную и горькую правду или играть в сладкую обнадёживающую ложь, которая на некоторое время спасет сердца́? Саша выбрал играть в ложь. Он выбрал читать письма с радостными репликами, а не беспокойными вечными вопросами про здоровье, с пожеланиями того,чтобы болезнь не возвращалась.. Даже иногда сама Императрица писала несколько ласковых слов Верному Их Слуге. Писала аккуратным почерком и, видимо в тайне от мужа, в самом конце письма или на обратной стороне, что "Николай ждет вашего возвращения больше чем любых праздников. Выздоравливайте Александр , Христофорович, мы вам будем очень рады". Эти письма Александр не позволял себе пачкать своей кровью и хранил бережнее всего.

***

..И наконец.

      Третий год был годом надежды. Официальное лечение всего должно было быть три года, так что уже можно было говорить о возвращении хотя бы на время на родину.. И его отпускают! С чудом, с уговорами, но все же. На пару месяцев ему можно вернуться. Ох, как же этого ждал Александр. Об этом он сразу же написал короткое письмо и Николаю. Ответного письма дожидаться не стал, а сразу начал собирать какие то необходимые вещи по мелочи, решать все вопросы: переправа, документы, финансы. На все ушло буквально пару недель, может чуть больше. И вот он уже стоит в порту, смотря на уходящие пароходы, корабли. Он никогда не испытывал к ним какой либо сильной привязанности, даже скорее не любил, но в этот раз от трепета сковывало грудную клетку, немели руки. Свой кашель Александр унимал как мог, но на пароход "Геркулес" смотрел издалека так неуверенно..

***

"Когда это случилось, мне почему-то стало полегче..       Теперь мне не нужно ждать зимы, она тут со мной.."

Снова вернёмся в настоящее время..

      В порт прибыл еще один пароход. Такой красивый.. Вот от этого парохода тревога будто бы утихала на пару секунд, но после откликалась в сердце каким то нежным трепетом. Он был в светлых тонах, не огромный, как остальные, и будто чем то манил даже Сашу. Тот уставился на судно, чуть наклонив голову. Он словно светился в очах Саши, грел взгляд, на него хотелось и нужно было зайти, но.. Не мог пока этого сделать Саша, хотелось оттянуть тот момент. Он лишь усмехнулся и выпрямил спину. Холодный воздух, казалось, проходил сквозь его тело и плоть, настолько сильно пронизывал. Но не ощущал особого дискомфорта по этому поводу Шеф Жандармов. Он вообще ничего не ощущал сейчас.       И все же Александр сделал сначала пару робких шагов сторону парохода, которые в последствии стали более уверенными, быстрыми. Саша буквально бежал к тому судну, не обращая внимания на других людей, которые почему то наоборот странно обходили судно, не обращал внимания на их крики на эстонском, русском языках. Некоторые из господ останавливались, издалека смотря на пароход, но это редкие исключения. Им было это будто бы неинтересно. Бегущего же Шефа Жандармов никто, казалось , тоже не видел. В итоге Александр остался один перед ним. Пароход вблизи оказался ещё более странно манящим, но так знакомым был: да, Граф знал, что это было за судно, он уже не в первый раз видел. Сашу преследовало такое чувство, будто бы если он сейчас поднялся наверх, то смог бы назвать где какая каюта и кто в ней живёт. По крайней мере он знал как минимум одного человека, который сейчас лежал в одной из них.. Или двух.       Резко кто-то громко начал что-то вещать на русском, Бенкендорф даже отвык от звучания этого языка.. Он сначала вслушивался и потом перестал. Его волновало лишь то, что многие люди вышли из кают парохода и что-то делали наверху. Как оказалось спускали трап. Однако все медлили идти, будто бы устапая дорогу кому то. Предположение было верным.       По трапу стал спускаться один из тех людей, которых знал Бенкендорф. Тихо и неспеша передвигались ее ноги по доске, ее одежды, казалось, были настолько длинными, что вот вот могли упасть в воду вместе с ее длинными белыми волосами. Но никто даже не обращал внимания на бледную девушку, которая, казалось, светила ярче чем солнце, хотя на деле она даже не отражала его света. Действительно, белый цвет ее не сиял, а выглядел странно однотонно, будто бы ее просто взяли и нарисовали в пространстве. Но если приглядеться лучше, то можно было заметить вовсе то, что она даже пропускала многие солнечные лучи, тени. Они проходили сквозь нее, но это не пугало. По крайней мере Бенкендорфа – нет. Он лишь ближе двинулся к ней, остановился подле и улыбнулся, несмотря на то, что ее личико оставалось неизменным даже после приветствия Александра: он осторожно взял её руку в свои и осторожно поднес к губам, при этом долго не отпуская.

      — Давно мы не виделись, я уж забыл о том как вы прекрасны.. Чтож, уже пора, верно? – проговорил не громко Саша, наконец медленно опуская ее руки. Он так же чуть наклонил голову. – Глупо было бы просить еще времени. И так я буквально уговорил вас на невозможное. Я все понимаю. Спасибо.. М?

      Мужчина понял, что прекрасная дама, которая была намного выше чем он, медленно взяла его за руки, наклонилась и прислонилась своим лицом к его тыльной стороне ладони. Как и в прошлый раз губы, вероятнее всего, были очень холодными, но Бенкендорф не чувствовал. Он лишь видел, как она что то тихо шепчет и на его пальцы при этом падают неспеша друг за дружкой чёрные капли. Даже черная повязка на глазах у Дамы не могла остановить этого потока скорби и сожаления. Сожаления о мире, о покинутых,о том кто покинул..

                  

— Прошу вас, не плачьте. Я прожил хорошую жизнь.. Не знаю куда вы меня ведёте, но я вам верю. Верю что в том месте я рано или поздно соеденюсь с ним. – проговорил Бенкендорф и голос его на последних словах как то странно оборвался и охрип. Женщина подняла голову. – Это же..Это..

      — Это правда. Я очень давно не видела этого места, но суверенностью могу сказать что там хорошо.

— ... – Александр не ответил. Он лишь уткнулся лицом в руки Смерти, начиная плакать. Его слёзы были прозрачнее его самого и самой Смерти, что стояла около него. Вдвоём они медленно растворялись в солнечных лучах.

— Помнишь, что смерть - это конец для начала? Начала чего-то нового, светлого. Как новорождённая душа, она нежна и не порочна. Так же и смерть.

Умирая во грехах, страхе, темноте

Очень горько вспоминать о каждом своем дне. То, что ты не сделал, то что потерял. Но теперь все кончилось, наступил финал.. Мучений нет, есть слабость лишь и в ней так сладко спится. Ты представь, мой милый друг, душая твоя резвится В вечном поле, в том саду, везде где ты бывал. И не горюй о том, что тебя кто то потерял.. Ты видишь их, видишь их жизнь, смотришь из далека. А они видят тебя, для них ты в облаках. Но ты намного ближе, ты вечно будешь жить В слезах их и молитвах - им не просто отпустить.. Не повторить. Все отпускай, уж близится закат. Ты сделал , сделал все что мог и ты не виноват, Что пора идти тебе, что ты устал блуждать. Так хочется твоей душе, пусть сложно то принять. Вы ещё встретитесь поверь мне,будет встреча наверху. От Смерти никуда не деться..Я может грубо говорю. Но Смерть начало нового, пусть странного пути. И отдохнувший ваши души станут заново цвести.       Бенкендорф вздохнул, услышав эту нежную "Колыбельную Смерти". Пусть звучало иногда жестоко, но колыбельная успокаивала и придавала надежды.. Как странно что смерть её не отнимает. Может, это потому, что он был уже мёртв, а может, потому что роль смерти это не всегда что-то отнимать, кто его знает? Саша вытер почти невидимые слёзы и чуть чуть улыбнулся. На секунду он представил реакцию Николая на его кончину, от чего улыбка надломилась. Хотя нет, Саша, кажется, даже в половину не представлял всей той боли и прекрасно это понимал. Пытаясь отвлечься, он пытался представить то, как им обоим будет хорошо, когда их грешные души, наконец, соединятся там. Где конкретно Смерть не уточнила, но почему-то Бенкендорф ей верил. Верил и не задумывался над тем лжет она или нет. Смерть дала ему шанс побыть на земле ещё немного, и он был ей и без того невероятно благодарен, ведь она переступила через собственные правила. Но не мог оставить Сашенька своего любимого без письма. Ему хотелось, чтобы тот узнал одним из первых и.. С его собственных рук. Его истерзанных жизнью рук. Которые теперь ласкали холодне пальцы Смерти.       Женщина взяла его под руку. Пора было идти..Куда именно Смерть не сказала она лишь молча и не спеша повела Бенкендорфа за собой. Тот не сопротивлялся. Он лишь один раз обернулся назад и увидел, что с парома спускают чье-то тело на носилках. Саша не стал вглядываться. Он развернулся и пошёл дальше вместе с высокой дамой, которая уводила его душу куда то вдаль, в лучший мир.

***

"А ты поздней осенью ищешь меня не там.."       Николай сидел в своём кабинете и разбирал папку с письмами,какими-то бумагами. Ему принесли её буквально час назад может и меньше, поэтому она была достаточно большой. Он старался прочитать всё быстро, написать ответы на что то важное, а ненужное откидывал в сторону, думая, что потом он обязательно на всё ответит, если будет время. Бумаги падали на пол и валялись там. Его мысли были заняты другим: скоро вот вот в Эстонию должен будет прибыть его возлюбленный после долгого лечения, который он проходил в Германии. 3 года.. 3 чертова года они не виделись и, Боже, как за это время успел соскучиться Николай. Сколько теплых писем они писали друг другу, сколько обещали друг другу при встрече.. Сердце трепетало в те минуты, когда,оторвавшишь от всех дел, Император сидел и мечтал о том как скоро, вот уже совсем скоро, приедет его Сашенька, они встретятся, наконец-то поговорят вживую, обнимутся, поцелуются. У Романова и подарок был приготовлен на каждый день рождения, что они проводили не вместе, на каждый новый год.. Да даже на эту встречу Мужчина приготовил нечто особенное для своего Фаворита: золотой перстень с гравировкой "А.Х. Бенкендорф" на шинке и знаком бесконечности, выложенным из янтаря. По мнению императора этот камень очень сильно подходил к глазам Бенкендорфа. Сейчас это кольцо лежало в небольшой коробочке в одном из ящиков стола.       Неожиданно для себя Император наткнулся на небольшое письмо в старом потрепанном конверте. Возможно уже множество раз его распечатывали.. Неуважение к императорским письмам! Его хотел пропустить Романов, но глаз зацепился за подпись Бенкендорфа, оставленную на самом конверте. От счастья у Николая в животе ожили все бабочки, он быстро вытащил листок из конверта и стал читать с яркой улыбкой на лице. Николай не обратил внимание на то, что письмо, которое обычно было на два листка, оказалось неожиданно коротким.       "Здравствуйте Ваше Императорское величество! Не передать вам словами, как я рад, что возвращаюсь сюда, на родину. Уже на корабле, но что то мне совсем не нравится этот способ передвижения. Жаль, что он единственный.. Я бы даже вечно трясущиеся кареты предпочел. По правде говоря, я не думаю,что очень на долго приезжаю, не рекомендуется на долго прерывать лечение. Но даже хоть немного времени на родине, время для встречи с вами.. Я бы хотел,чтобы это длилось вечность. Вечность бы хотел прожить с вами на одной земле, вечность в спокойствии вечность с.. Александр Христофорович Бенкендорф скончался в 11:34 23 сентября 1844г., в своей каюте по дороге домой, едва проехав пол пути. Очень жаль. Его тело будет доставлено на родину,там и похоронено."       Сердце Николая остановилось на несколько секунд. В ушах звон. Бумага резко стала такой тяжёлой, что пальцы задрожали. Его руки будто бы онемели, он не ощущал их, не ощущал ни единой части своего тела. Глаза остановились на одном слове. Скончался. Нет, подождите, кто скончался? Николай перечитал последние строчки и его глаза метались от "А.Х. Бенкендорф" до слова "скончался". Мозг не мог сопоставить эти слова и категорически отказывался верить в то, что они могли стоять в одном предложении. Нет-нет, это розыгрыш, этого не может быть. Николай нервно усмехнулся, но улыбка с его лица спала, а губы задрожали. Он просто пару строчек до начала коварного предложения, а после и его..И только тогда он заметил, что эти части сообщения были написаны разным почерком. Бенкендорф всегда старался писать красиво, даже если очень спешил, почерк его имел какую то аристократичность, жесткость, в каждой букве,в каждом крючке. А почерк "скончался" был более легким, спокойным и мягким. Будто рука, писавшая его, писала с легкостью и спокойствием, нежно надавливая на перо.

Таким почерком не пишут такие сообщения.

      Николай закусил нижнюю губу. Он тяжело дышал, дрожа всем телом. Он не мог поверить в то что прочитал, но вместо того, чтобы перечитать еще раз и удостовериться, он горько заплакал. "По первому снегу идёшь по пятам.."       Заплакал уже в который раз за этот чёртов день. Вокруг него все было в полном хаосе: все документы лежали на полу в беспорядке, все письма скомканы в мусорке, а то, что он держал в своих руках уже было пропитано слезами. Это чёртово смертоносное письмо, кто его таким принес?! Император в который раз за день садился за стол с письмами, искал ту весточку от Александра, надеясь ,что при прочтении его содержание окажется другим, окажется, что все было хорошо, но каждый раз это заканчивалось истерикой на часа два. Он орал на всех тех, кто пытался войти в его покои, поэтому слуги обходили эту часть дворца стороной. Даже охрану убрали. А Николай, как маленький ребёнок, сначала смеялся, читая письмо Саши, потом тихо всхлипывал и затем начинал рыдать, рыдать в голос, падая на пол, желая разбиться в дребезги от этого падения. Он уже разбил все костяшки в кровь, набил шишку на затылке и ели как успевал стирать кровь со своего носа, чтоб не задохнуться. А иногда и сдерживал рвотные позывы, которые вызывало у него удушающее чувство страха.

Он умер.. Он умер.. Его больше нет.

      Все три года ожидания в пустую. Он никогда не услышит больше его лакового голоса, не услышит того как он кричит на жандармов, как ругается на поэтов, что развелись после Пушкина и творят, что хотят; больше никогда Император не увидит этих золотисто карих глаз, которые смотрели на него с любовью и преданностью и днём и ночью, и в горе и в радости, да даже в тот день прощания.. Александр будто бы еще тогда знал, что больше не будет этих встреч, объятий, что больше никогда в жизни он не увидит родных светлых очей. Но он все равно слушался Николая, который теперь думал, что послал его не на лечение, а на верную смерть.       — Са-аш.. Нет я не хочу, я не верю. – шептал Николай лежа на полу в своей комнате. Он не мог подняться, несмотря на то, что из носа струёй лилась кровь из-за резких перепадов давления. Мужчина повернул голову в бок. Сейчас его жены не было дома. Он был рад, что она не видит его таким. – Я жалок. Я не могу.. Ну я же тут император, Я ГЛАВНЫЙ! - голос сорвался на крик. – Так почему.. Доченька.. Сашенька. Хаха, судьба смеется надо мной. Я не сберёг вас, не сберёг, из меня ужасный император, ужасный..Прости Сашенька, Са-аш.. Не уходи.. Возьми с собой..

"Не иди! Стой! Постой..

Я сам тебя найду, когда время придёт.."

      Николай сел и прислонился спиной к кровати. Слёзы смешались с кровью, но он не собирался ничего вытирать со своего лица. Оно опасно побледнело, казалось,что Император перестал соображать, просто сидел на холодном полу. Слезы высохли, кровь из носа текла по губам, попадая в рот, оставляя там металлический привкус.       За дверью слышаться чьи то быстрые звонкие шаги, обеспокоенные голоса и крики. В комнату к Николаю вбегает его жена, все еще в уличной накидке и шапочке - видимо ей еще на улице доложили о состоянии мужа и она сразу направилась к нему. Увидев в таком состоянии Императора, сама Императрица чуть не упала в обморок. Она бросилась к нему, падая рядом на колени. Коленька ее будто бы не заметил. Точнее, он не понял до конца, что это она. Мужчина лишь поддался руке своей жены, что положила его голову на свою мягкую грудь и стала поглаживать, что то тихо шепча, но не спрашивая о произошедшем, будто бы понимая, что не стоит этого делать сейчас. Ее тепло очень трогало, но оно было не нужно тому безжизненному телу, которым был Император в эти секунды. Он молча отдал ей письмо, прям настаивая, чтобы Александра его взяла. Коля не хотел больше держать в своих руках власть, правду и ответственность. Это оказалось слишком тяжело.

***

"— Ты ляжешь вместе со мной?"

      Николай приехал в поместье под Ревелем с многими важными господами, со своей супругой. Он не хотел ее брать, но не мог - Она все же была знакома с Бенкендорфом и не могла Императрица не почтить его память. Романовы не планировали оставаться на долго, на день до похорон, сами похороны и ночью же домой. Николай не мог находиться долго в этом месте, его ужасно трясло, хотя снаружи он выглядел просто потерянным и раздражённым. Такая тяжесть в теле, что даже невозможно вздохнуть, не возможно выстроить большое содержательное предложение. Но говорить было нужно. С другими людьми, с родственниками.. Он чувствовал себя ниже чем они все, ощущал себя самым маленьким и бесполезным, несмотря на то, что перед его массивной фигурой все так же трепетал каждый человек.       Он стоял на краю раскопанной могильной ямы и смотрел как несли гроб. Красивый в бархатной бирюзовой обивке.. Такой цвет навряд ли бы понравился самому Саше. Император усмехнулся тихо. Никто не обратил внимание, ведь какие то шепотки и всхлипы слышались отовсюду. Лишь иэИмператрица, стоявшая рядом с ним сжала на пару секунд его руку, чего не почувствовал сам Император: его тело онемело, он не мог двигаться.       Гроб поставили. Не заколоченный. Усталое, но такое спокойное уже серое лицо с острыми чертами; побелевшими губами. Николай не мог понять свои чувства. Сердце наполнилось любовью до боли, оно разрывалось от нее - он ждал этой встречи три года, наконец она произошла, но.. Но разум просто отказывался принимать эти чувства, он приходил в ужас от осознания всей этой картины - перед ним сейчас лежит мертвый Бенкендорф. Он сейчас не поднимется, не подаст руку Коленьке, не улыбнется, чувствуя теплые ладони, не смутится от искренней улыбки. Его нет. Нет.. Нет.       — Я люблю тебя Саш.. – шепчет Николай в последний раз смотря на безжизненное лицо любимого.       Александра что то проговорила в ответ, дёрнув мужа за рукав, возможно отвечала, что тоже любит, дамая, что это говорилось для нее. Но тот не слышал, ведь начали заколачивать гроб. Каждый удар молотка отдавался звонким сильным ударом по ушам Императора. Ему казалось,что эти молотки сейчас не по крышке гроба бьют, а по его сердцу. Что не в доски вбиваются гвозди, а в его грудь, пронзая плоть, заставляя ее кровоточить и разрываться на части. Кровь заливала его изнутри, тянуло вниз, к земле, но Николай не позволял себе наклониться ни на пару сантиметров.       Гроб заколотили. С тихим стуком гроб опустили на дно выкопанной могилы. Засыпали землей и сверху поместили большой надгробный камень, на котором золотом были выведены инициалы Бенкендорфа, его годы жизни. Спели прощальные молитвы. Постояли. Стали расходиться. Ушли все кроме Николая. Его жена даже не пыталась увести его от могилы. Она все понимала. По крайней мере ей казалось так..       Медленно Император опустился на одно колено перед могилой своего Фаворита. Он достал из кармана маленькую коробочку в которой лежало то самое кольцо с инициалами Бенкендорфа и знаком бесконечности. Император поднял его, и покрутил между пальцами. Он уже представлял как красиво бы оно смотрелось на руке у Саши, как бы тот смутился, получив в подарок, благодрорил слишком долго для такого скромного подарка. Император улыбнулся и всхлипнул. Он опустился полностью на колени. Затем положил руку на холодную каменную плиту, на нее положил голову. Слезы медленно потекли прямо на камень прямо на инициалы, выведенные золотом. Искажённая горем улыбка сияла на лице Романова пару секунд, но после он приоткрыл рот,пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Он задыхался в немном крике, он сжимал пальцами эту каменну плиту, но ощущал лишь холод, который болью отзывался во всем теле.       — Я лягу вместе с тобой. – тихо прошептал Николай, на пару секунд угомонив свои слёзы. Он дрожащими губами прикоснулся к холодному камню и не мог долго-долго от него отстраниться, несмотря на то, что губы уже болели от холода. – Время придет, мы окажемся рядом..

— Не торопись.. Все своим чередом. Тебе так далеко до заката.

      Николай резко поднял голову. Он оглянулся по сторонам,но не увидел никого, кому бы мог принадлежать женский чуть хриплый голос. Император не видел вообще никого. Он был один. Мужчина опустил голову. Когда он успел встать? Почему камень сухой, где следы от слез? Непонятно. Лицо ведь еще мокрое, он потрогал его руками, чтобы удостовериться. Холодный метал поцарапал аккуратно кожу. Николай вздрогнул и оглядел свои дрожащие руки. На безымянном пальце правой руки кроме обручального кольца было еще одно, но сверху перчатки уже: там было то кольцо для Бенкендорфа, которое Николай не успел подарить. Оно даже не налезло до конца на его палец.. Император всхлипывает, но не отступает, наоборот приближается вновь и кладет кольцо на камень.. И снова хватает, прижимая к себе дрожащими руками и целует, словно это было все, что осталось в его жизни. На дрожащих ногах Николай поднимается и делает несколько шагов, но не выпуская из виду камень, словно он боялся того, что могила исчезнет в любую секунду. Но пора идти. Всем пора идти. Николай хотел пролежать на холодном камне всю свою оставшуюся жизнь, но не мог. Он понимал, что этого бы не хотел сам Бенкендорф. А все желания и обещания, данные ему при жизни (от этой мысли у Императора дёргался глаз) Романов собирался исполнять, не нарушая ничего. Как закон, как заповедь, как что-то святое – нарушение слов будет непростительно. А Николай хотел верить, что если бы Граф был жив , то он обязательно гордился бы им, гордился за все.. Кроме того кольца, что Император все за затрал с собой и носил везде на цепочке под одеждой. Как память о несбывшихся мечтах, как память об утраченном времени и как память о самом дорогом - память о любимых глазах, чей цвет навсегда был запечат в янтаре, в горячем шоколаде, в золотой гравировке: Ах, волшебный золото-карий цвет. Такой чудной и никогда не дававший покоя Государю. Он все никак не мог понять загадку, что скрыта в глубине, в цвете, в этом загадочном блеске. Теперь, казалось, понял. Но поделиться не с кем. Ведь единственный кто был готов слушать об этом чуде - лежал под земней, скрывая под ве́ками излюбленный блеск очей.. Да и сам, к тому же, никогда не верил в загадку своих глазах.

А я здесь полежу

Я тебя подожду

Я тебя дождусь

Тебя дождусь