that's the way the cookie crumbles

      Над головой снова будто кружат чёрные пернатые существа, больше напоминающие вязкие, от того ещё более мерзкие тени, что так безжалостно хлещут их хозяина по лицу своими сильными крыльями с мелкими острыми пёрышками. Каждое прикосновение нагнетает и так тревожную атмосферу в мыслях ещё больше, хоть ему и кается, что глубже погрузиться в пучину своих же разъедающих внутренние органы чувств уже просто невозможно. Ширококрылые демоны не устают доказывать обратное вот уже пару лет.       Однако, говорить, что это происходит «снова» будет неправильно. Оно не может повторяться в который раз, если не закончилось с самого первого. С того самого момента, когда он в полной мере осознал своё влечение к другу. Когда принял эту странную и неправильную любовь. Когда впервые кончил, пока имя того самого парня ласкало его уста. С тех пор каждый его день перестал быть похожим на беззаботную жизнь молодого парня, которая вроде как должна быть насыщена событиями и впечатлениями.       Цулыгин бьёт себя по щеке наотмашь так сильно, что громкий звон стремительно долетает до плитки на стенах просторной ванной и рикошетит обратно, оседая уже где-то в его слуховом проходе. Он морщится от вспышки боли и звона в ушах. Открывает глаза и видит в отражении, как на лице тут же проступает яркий след от его ладони, чётко очерчивающий форму пясти и пальцев. Насыщенный розовый рисунок – свидетельство того, как сильна его ненависть к своим же чувствам. Парень подносит руку к глазам – ладонь алеет. Неприятное чувство жжения растекается словно где-то под кожей. И всё же, эту боль переносить порядком легче, чем ту, что следует за ним по пятам, обволакивает густым, словно бескислородным облаком, заставляя его чувствовать себя запертым в глухой клетке зверьком из цирка уродов.       Совершенно ясно, что он не может показаться перед друзьями в таком виде – с блядской пощёчиной, словно ему оставила её очередная отвергнутая неуравновешенная девчонка. Хотя бы потому, что девчонок с ними сегодня нет. Свои следующие мысли веселят Ярослава. Улыбка выходит истерическая, уголки губ мелко подёргиваются в немом смехе. Исправить ситуацию? Это он легко. Нежную кожу лица тут же опаляют удары, сменяющие друг друга в стремительном темпе. Будто соревнующиеся друг с другом подростки. С теми же безудержной страстью и остервенелым азартом.       Следующий после этого взгляд в зеркало приносит удовлетворение – на правой стороне лица не остаётся здорового места. Щека теперь больше походит на пышную розовую булочку, которую только достали из духовки. Настолько сильный жар он ощущает в этой области. Ткани отекли, где-то даже выступила кровь, излившаяся под кожу. Такой результат устраивает Цулыгина на все миллиард процентов, и он посмеивается над своим же отражением. Будто оно – это другой человек. Кто-то, похожий с Ярославом как две капли воды, но какой-то неудачник, который не может даже собственное «я» удержать в уздах. И, словно он, высмеивая и унижая этого «кого-то», сможет почувствовать себя хоть на грамм лучше. Чёрта с два.       Из-за спины показывается тень, возвышаясь над парнем высоким широкоплечим силуэтом, размытым также, как и психика молодого защитника сейчас. Ему кажется, что он видит её воочию, хотя, конечно же, комната перед его глазами остаётся пуста. Но лёгкое шевеление коротких волосков на задней стороне шеи позволяет ощутить, как этот сгусток тёмной, до невозможного мрачной энергии склоняется над ним, останавливаясь у самого уха, и начинает нашептывать самоуничижающие фразочки. Перед глазами вновь пролетает каждый вечер, проведённый в компании поглощающих сознание мыслей. Когда хотелось буквально лезть на стену, пытаясь сбежать от самого себя.       Цулыгин вновь впивается взглядом в своё отражение, пытаясь убедить себя в нереальности происходящего. Его не покидает надежда, что в один замечательный день он проснётся и вдруг окажется, что последние месяцы, наполненные страданиями от разрывающей изнутри любви к Алалыкину, окажутся сном. Просто очень длинным, очень болезненным, очень травмирующим, и ещё много-много «очень» кошмаром. Глаза щиплет не столько от боли физической, сколько от моральный истязаний. По щекам начинают предательски ручейками стекать слезинки, оставляя за собой тонкие еле заметные следы. Но парень улыбается ещё шире, не желая проигрывать в битве, в которой уже давно оказался побежденным.       Хочется закричать до того сильно, чтобы полопались мелкие альвеолы где-то в толще его лёгких, а тонкая слизистая гортани исполосилась красно-бордовыми кровоподтеками. Но это, пожалуй, непозволительная роскошь в том положении, в котором он находится. На крик явно сбегутся все, кто находится в загородном коттедже. Мысленно парень хвалит себя за решение дойти до туалета на втором этаже. Вероятность того, что кто-то решит припереться сюда и потревожить его, сводится к минимуму.       Ситуация злит. Обычно ему удаётся держать негатив под замком, настолько глубоко внутри, что о нём догадывается исключительно сам Цулыгин и совсем иногда стены его комнаты. Однако сегодня он сделал то, чего категорически делать было нельзя – выпил. Не просто расслабился с бутылочкой пива. Он наклюкался крепким алкоголем, который растекался внутри организма сладкой рекой. После первых же глотков он ощутил лёгкость, коей так давно не доставало его телу. Остановиться после капли этого чувства он уже не смог, загоняя себя в дерьмовую ловушку всё больше и больше с каждым стаканом. И зачем он только согласился прийти на этот командный сбор? Именно поэтому сейчас он стоит и пытается холодной водой смыть следы слёз с лица и успокоить крупно дрожащие ладони. Дюжих усилий сто́ит ему не разбить зеркало, где отражается ненавистное лицо, и не заорать во всю глотку нечленораздельным матом на себя и весь мир. В момент, когда он перекрывает поток воды, раздаётся громкий, даже требовательный стук в дверь. Ярослав пугается, но заставляет себя собраться. Бросает последний взгляд на зеркало, невесело отмечая свой уставший вид, и плетётся к источнику звука. Даже не задумываясь, открывает замок и распахивает дверь. Смотря куда-то в пол, произносит: - Уже ухожу, ты щас дверь выло… - Что с тобой?!       Взволнованный возглас, раздавшийся у самого уха слишком громко, заставляет парня чуть ли не подпрыгнуть на месте от неожиданности и понимания того, кто всё-таки ломился в ванную. Ну, конечно же. Кому бы ещё не появиться внезапно в месте, куда остальные даже не думают приходить, как не Алалыкину? Не может всё в жизни Цулыгина складываться так, как ему нужно. Даже иногда. Он определенно был самым последним ублюдком в прошлой жизни, раз в этой судьба заставляет его так страдать. Парень натягивает на себя улыбку, которой Данил не верит ни на толику, но списывает это на опьянение. - Ты про это? – Ярослав прикладывает два пальца к успевшей изрядно опухнуть щеке. Прикосновение доставляет саднящую боль, которая помогает держать мысли в узде. – Ёбнулся об… Ну, раковину. Хотел умыться. - Выпил много что ли? – Алалыкин посмеивается, но выглядит напряженным.       Красивая улыбка вкупе с отчего-то серьёзным выражением лица сводят Цулыгина с ума. Он не хочет разбираться в причинах такового состояния друга, только сделать шаг вперёд и накрыть его губы своими. Приходится с силой стиснуть кулаки, чтобы ногти, впивающиеся в мягкую кожу, подействовали хоть немного отрезвляюще. - Наверное, - только бросает парень и делает шаг в сторону, освобождая пространство перед входом в ванную. – Ты заходи, я всё равно уже сваливаю.       Фраза выходит на удивление грубой, что становится неожиданностью для обоих. Данил перестаёт улыбаться, слегка склоняет голову, рассматривая лицо напротив, и поднимает бровь. Повисает тишина, которая совсем не играет на руку Ярославу, готовому сейчас сорваться на истерику. То, как смотрит на него друг, заставляет терять голову. Он готов отдать всё на свете, готов продать душу дьяволу, только бы не чувствовать того, что чувствует. Того, что распирает грудную клетку изнутри так болезненно, словно переламывает раз за разом рёбра. Слышатся только приглушенные звуки музыки и нескончаемых разговоров основной части команды с нижнего этажа. Ему нужно уходить отсюда. Сделать то, что он делает каждый раз, сталкиваясь с внутренними демонами – просто сбежать. Ярослав только и успевает сделать шаг, как его останавливает чужой приказ: - Стой, - всё ещё не улыбающийся Данил серьёзен, - не уходи никуда, - после этих слов он лёгким, буквально обжигающим движением хватает Цулыгина за плечи и разворачивает. Немного подталкивает, призывая зашагать вперёд. – Подожди меня здесь. - Эй, ты куда? – интересуется парень, оборачиваясь. - Дай мне минуту, ладно?       Последнее слово Алалыкин говорит уже из конца коридора, на секунду остановившись у начала витиеватой лестницы, ведущей на первый этаж. Он бросает взгляд на своего друга, одними глазами умоляя его послушаться, и скрывается за углом. Ярослав тяжело вздыхает и закатывает глаза. Неужели так будет всегда? Он будет убеждать себя в том, что эту «клоунаду» с любовью пора прекращать, обещать самому себе отдалиться от Данила, свести их коммуникацию к минимуму и построить стену, защитный барьер, да что угодно, способное оставить их по разные стороны баррикад. Но стоит Алалыкину только появиться на горизонте, улыбнуться своей блядски привлекательной улыбкой, вскинуть до неприличного густые брови, и не дай бог сощурить глаза – и Цулыгин тут же позабудет о всех своих клятвах. Побежит как преданный своему единственному хозяину щенок, готовый с пеной изо рта доказывать свою значимость и выполнять любые просьбы.       Парень зажмуривает глаза пробирается пальцами глубоко в свои кудри, к самым корням, и тянет так сильно, будто хочет оторвать ни в чём не виноватые локоны к хуям собачьим вместе со скальпом. Всё, что угодно, лишь бы не кричать. Лишь бы не дать себе волю проявить эмоции по-настоящему. Сейчас не время и не место. Это продолжается какое-то время, пока его слух не улавливает еле различимый шум шагов поднимающегося наверх человека. Ярослав старается привести себя в порядок, засовывая руки в карманы шорт. Он расправляет плечи и поворачивается лицом к распахнутой двери, словно показывая «вот он я, послушный пёс, выполняющий любую команду только из самой искренней к тебе любви».       В светлую комнату, белая плитка на стенах которой делает её похожей на больничный кабинет, Данил заходит не с пустыми руками – в левой он держит прозрачный завязанный на узел пакетик, заполненный кубиками льда, а в правой – стакан с водой и какую-то белую таблетку. Он изворачивается и зачем-то закрывает дверь на замок. Быстро приближается к удивлённому Цулыгину и требовательно протягивает ему воду, которую тот с готовностью забирает. Как и неизвестное вещество, заключённое в белую с вкраплениями шайбочку. - Что это? – Ярослав поднимает таблетку на уровень глаз и, держа её двумя пальцами, осматривает со всех сторон. - Пей и не спрашивай. Потом спасибо скажешь.       Цулыгин слушается. Без задней мысли он закидывает препарат в рот и запивает большими глотками, позволяя ему попасть в его организм. За этот недолгий промежуток времени Алалыкин успевает отыскать в каких-то ящиках под раковиной небольшое вафельное полотенце с аккуратной вышивкой полевых цветов и обернуть в него пакет со льдом. Он протягивает только что собранный мешочек другу: - Приложи к щеке, а то завтра будешь похож на ручного кучерявого хомячка, - Данил искренне улыбается, удовлетворённый своим же сравнением, от чего корабль эмоций Ярослав вновь разбивается о так неожиданно появившийся посреди океана айсберг, оставляя после себя только щепки. - Я в норме, - протестует Цулыгин, стараясь доказать это скорее самому себе. И речь совсем не о его физическом состоянии. – Это кажется, что ушиб сильный, на самом деле, наверное, от алкашки покраснело… - Ой, блять, ладно, - Алалыкин нетерпеливо перебивает, прекращая чужой монолог и перехватывает лёд в руках удобнее. – Значит, я сам.       Ярослав на это ничего возразить не успевает. Да и не хочет, честно говоря. Ему остаётся только смирно стоять и принимать внезапную помощь от человека, который и является причиной его душевных терзаний на протяжении двух лет. Он слабо кивает, выражая Данилу своё согласие, и закрывает глаза. Потому что понимает, что не сможет вынести всё, что будет дальше, с открытыми. Не сможет смотреть в находящиеся так близко оливкового цвета глаза и оставаться в норме. Замечать каждое изменение мимики, лёгкое трепыхание ресниц, чуть приоткрытые губы и не задохнуться в своих ощущениях. Видеть сосредоточенность на чужом лице и не попытаться сделать первый шаг. Последнюю мысль он тут же отгоняет подальше, ведь она уходит уже куда-то далеко за пределы реальности.       Алалыкин подносит пустую ладонь к здоровой стороне лица, укладывает её там для лучшей фиксации чужой головы. Цулыгин жмурится и сжимает челюсти. Пусть его друг думает, что он трус. Пусть решает, что парень боится боли или чего-то ещё. Пускай сделает для себя любой вывод, смотря на странное поведение. Главное, чтобы этот вывод не оказался правильным. Тёплая ладонь ощущается так по родному, будто её место именно там и нигде больше. Против воли, практически неосознанно Ярослав льнёт к этому теплу так явно, что это вряд ли укрывается от Данила. И чёрт с ним.       В следующую секунду он ощущает прохладу, просачивающуюся через ткань, что друг прикладывает к болезненному месту, которая усиливается с каждой секундой. Что ж, не зря он пытался препираться, ноющая боль постепенно притупляется и меркнет на фоне всего остального дерьма, что заполняет его тело. Алалыкин через небольшие промежутки времени убирает лёд от щеки, чтобы не воздействовать холодом слишком долго, и прикладывает обратно, повторяя алгоритм несколько раз. Всё это время они молчат.       Неизвестно, что творится в голове у белобрысого, но Цулыгин борется с той самой тенью, что сейчас подталкивает его к пропасти. С закрытыми глазами он видит её даже лучше, ощущает каждым позвонком, каждым сантиметром спины, где она так удобно устроилась. Стоит сделать один шаг, и ноша, которая явно великовата для его мальчишеских плеч, исчезнет. Не нужно будет больше бояться смотреть в манящие глаза, опасаясь того, что Данил увидит ураган бушующих чувств в его взгляде. И почему бы не вскрыться? Это про раскрытие правды, конечно.       Напряжение внутри растёт с каждой секундой. Кажется, что жар от ладони, что так удобно прилегает всей своей поверхностью к его щеке, только усиливается, ощущаясь уже слабыми покалываниями. Воздух тоже становится каким-то неопределённо густым, а окружение душным. Приходится приоткрыть рот и сделать глубокий вдох. Приятный воздух заполняет грудную клетку, и Ярославу становится чуть лучше. Он ловит себя на мысли, что, похоже, не дышал какое-то время. А затем неосознанно, забыв о своих же предостережениях, открывает глаза.       И тут же осознаёт ошибку. Алалыкин сверлит его взглядом, смотря прямо в глаза и не отводя взгляд. Это ощущается так, будто тот закрадывается в самые потаённые уголки сознания Ярослава. Словно копошится там в грязных секретах, которые ни в коем случае нельзя тревожить. Им нужно просто позволить замаскированно лежать там и покрываться многолетней пылью. Цулыгин чувствует себя на грани. Две стороны его души скрещивают клинки в поединке за следующий шаг. Он переводит взгляд от чужого, такого проницательно, на губы Данила и видит, что нижнюю тот кусает до побеления. Это делает ситуацию только хуже. Словно ножом по сердцу, да ещё так медленно, вдавливая лезвие, с ярым желанием сделать больнее. Хочется укусить самому, да так, чтобы яркая алая кровь выступила на светло-розовой нежной коже.       Ярослав резко вырывается из «хватки» друга, стремительно отступает на несколько шагов назад, попутно обнимая себя руками, пытаясь таким образом спрятаться, защититься от всего вокруг. Отчего-то собственная уязвимость чувствуется чересчур остро. Исподлобья смотрит на явно удивлённого Алалыкина и выглядит так, словно ещё секунда и он расплачется. Данил откладывает лёд в раковину и растерянно делает шаг навстречу Цулыгину, от чего тот делает такой же назад. Но под ногами предательски появляется непонятно откуда взявшаяся складка небольшого махрового коврика для ванны. Ярослав, чьё напряжение можно пощупать руками, пугается внезапной смены рельефа и умудряется споткнуться о мягкую неровность. Он неуклюже летит на пол и прикладывается плечом о керамическую стенку встроенной ванны, но словно не замечает этого. Зато находит в этой самой стенке своё спасение и садится, опираясь на холодную плитку. Подбирает колени к себе, крепко обвивая их руками, будто создаёт некую защиту. Он упирается в них лбом и молит всех существующих и не очень богов сделать так, чтобы прямо сейчас оказаться в любом другом месте. Или хотя бы чтобы Алалыкин развернулся и вышел из ванной, оставив парня самостоятельно утопать в своих проблемах и всепоглощающем чувстве стыда.       К великому разочарованию он слышит тихий шелест приближающихся шагов и ощущает, как Данил устраивается рядом, зачем-то садясь вплотную и соприкасаясь своим плечом к его. Ярославу кажется, что тот реагирует на происходящее слишком спокойно. Будто этот неясный приступ совсем не удивляет. - Эй, ты как? – интересуется, не церемонясь. В его голосе отчётливо слышится переживание за друга. От чего он и не спешит прикасаться к дрожащему Цулыгину, не желая загонять того в клетку ещё больше. – Я не кусаюсь, знаешь? Ты так убежал, словно я зверь какой-то. - Уйди, - тихо просит Ярослав. Голос надрывается и оттого сказанное слово звучит, как скулёж побитой шавки. Он сжимается сильнее, желая свернуться калачиком. - Не-а, не уйду. Такое чувство, что я сейчас нужнее здесь.       Беспечность и такая уверенность в голосе начинают раздражать. Да что он о себе возомнил? Хочет показаться героем? Самоутвердиться за счёт слабого состояния парня? Но винить Алалыкина он ни в чём не может. Это явно не в его власти, ведь тот является для Цулыгина чуть ли не центром вселенной. Вместо этого парень слегка пихает того в плечо, что больше походит на выходку обиженного ребёнка. Он слышит будто бы грустный смешок где-то над ухом. - Тебе кажется это весёлым? – с претензией спрашивает Ярослав. Он собирается с мыслями и просит себя перестать дрожать как осиновый лист. - Совсем нет. Я просто хочу, чтобы мы поговорили.       Цулыгину не хочется разговаривать. Ему нужна тишина, нужно остаться один на один с собой, даже если придётся снова окунуться в пучину самотерзаний. Даже если придётся снова и снова претерпевать эти жестокие пытки. Неужели только одно присутствие Данила так близко заставляет его практически перестать контролировать своё состояние? Внезапно его голову посещает мысль, больно отдающая где-то в глубине горла. Потому что, если она окажется явью, его точно стошнит на этот мягкий белоснежный коврик. Он озвучивает её сразу, как только та приходит на ум: - Что ты мне дал? – не дожидаясь ответа он сразу продолжает. – Как действует то, что я выпил, Данил? - А? Ты о чём?       Ярослав поднимает голову и немного отдаляется, поворачиваясь корпусом к другу, чтобы лучше его видеть. Алалыкин и правда выглядит озадаченным и не понимающим, почему его сейчас пытаются в чём-то обвинить. Пожалуйста, пусть догадка окажется просто ошибкой его больной фантазии. - Ты решил меня чем-то накачать? – он понижает голос, так страшась услышать утвердительный ответ. - Совсем с катушек слетел? – натурально возмущается Данил, что не может не радовать. – Ты, я смотрю, хорошенько приложился о раковину, раз допустил такую мысль. Это обезбол, блять. Обычный. - Откуда я могу знать, - с таким же возмущением вторит ему Цулыгин, - состояние какое-то дурацкое, вот и подумал, мало ли. - Много ли.       Они замолкают, всё же не разрывая зрительный контакт. Повисает напряжённая тишина, от которой неуютно становится обоим. В голове у Ярослава крутится слишком много мыслей, и поймать хотя бы одну из них за хвост не представляется возможным. Они сменяют друг друга, как не связанные друг с другом кадры на повреждённой плёнке. Единственное, что ясно точно – тот самый внутренний демон опасно близко подобрался к его душе, а парень и не заметил. Ещё не поздно ситуацию исправить. Стоит лишь уйти. Не предоставить и шанса провернуть ему свой дикий, не сулящий ничего хорошего план. Но Цулыгин, заворожённый чужими глазами напротив и ощущением близости, не двигается. Первым тишину нарушает Алалыкин: - Не смей больше никогда даже предполагать, что я на такое способен. Это вообще-то очень неприятно. - Но то, что ты мне дал, вызывает странный эффект, - продолжает гнуть свою линию Ярослав, произнося все слова нарочно грубовато, всё ещё надеясь, что друг решит оставить его. – Кто знает, что у тебя в голове. - Да сука, я знаю! – услышанное задевает и заставляет Данила повысить голос. – Ты хоть понимаешь, как со стороны выглядишь, придурок?       Цулыгин болезненно улыбается. Славно. Он примерно этого и добивается. Ещё немного, и Алалыкин не выдержит его заносчивого поведения, сорвётся и уйдёт к команде. К людям, которые не будут нагружать его странными разговорами. С которыми легко и весело. А если Ярослав постарается вывести его ещё сильней, тот, возможно, даже решит отвесить ему пару ударов. Это было бы хорошим уроком. Он посмеивается над своими же мыслями, впрочем, прекрасно понимая, что веселого тут мало. - Ты чего, совсем что ли? – Данила такая резкая смена эмоций заводит в тупик. - Да что с тобой не так? Может, я прав, вот ты и злишься? – парень выпускает иглы, пытаясь показаться хоть немного способным отстоять свою позицию. В глазах отчего-то стоят слёзы, которые с каждым сказанным словом становится всё сложнее контролировать. – Ведёшь себя как истеричка. - По-моему тот, чьё поведение нам стоит обсудить, это - ты. - Просто перепил. - А я не про сейчас.       Цулыгин в удивлении округляет глаза, не в силах сказать что-то против. Какие бы то ни было силы спорить покидают его в момент, а все подвластные его влиянию мышцы в теле словно отключаются. Он непонимающе смотрит на друга, который решает не продолжать. И перед глазами пролетают эти наполненные огромным спектром негативных эмоций годы. Ярослав кричал в подушку ночами только для того, чтобы дать хоть какой-то выход эмоциям. Пачкался в слезах и соплях, волосы мокли от пота, пока он находился один-одинёшенек в четырех стенах своей комнаты, преследуемый собственными демонами без возможности скрыться. Он выкладывался на тренировках намного больше, чем нужно было, доводил своё тело до изнеможения, ведь только так можно было хотя бы ненадолго отвлечься от распирающего внутри чувства безысходности. Возможно, именно поэтому ему и удалось закрепиться в основе. Напивался до беспамятства в самых безызвестных клубах города, снимал грязные затхлые номера в мотелях только для того, чтобы отодрать там очередную девчонку. Только чтобы получить безэмоциональный секс, после которого состояние ухудшалось в несколько раз. И никогда он не оставался с теми девушками даже на минуту подольше. Не развлекал их разговорами, не просил этого от них. Лишь исчезал при первой же возможности для того, чтобы оказаться в ду́ше под струёй воды, пытаясь смыть с себя грязь.       Но самым сложным за это время было вести себя нормально. Проводить время с командой, а особенно с ним. Радоваться совместным достижениям, ходить на мероприятия так, словно его не тянуло к Алалыкину резистивным магнитом в сильнейшем электрополе. А эти объятия после очередного забитого гола? Кажущиеся со стороны наполненными радостью, для него они были одним из болезненнейших испытаний. Хотел бы он также искренне и бесстрашно обнимать Данила в обычной жизни. Не анализировать каждый свой шаг, каждое действие, каждое слово, только бы никто ничего лишнего не заподозрил.       Моменты прошедших дней, месяцев и лет обрушиваются внезапно, и Цулыгин в последний момент осознает, что был совсем к этому не готов. Они давят на него нещадно, и он, не выдерживая, начинает рыдать. Не опуская голову, не переставая смотреть в глаза Алалыкину. Впервые так открываясь другому человеку. Слёзы начинают обильно литься из глаз, образуя перед ним пелену, искажающую реальность. Грудная клетка болезненными приступами сжимается, пытаясь найти выход рвущимся наружу крикам. Голова гудит так, словно внутри неё запускается старый трудно работающий механизм.       Он плотно закрывает себе рот ладонью, стараясь не сорваться на унизительные всхлипы. Взгляд становится чуть ли не безумным, а белок быстро краснеет, заполняясь выступающими капиллярами. Ярослав видит, что напугал друга внезапным плачем, но ничего не может с этим поделать. Так долго скрываемая ото всех боль наконец вырывается наружу, и это заставляет ненавидеть себя ещё больше. Спустя несколько секунд Данил принимает уверенное положение, стараясь отодвинуть на второй план панику, передающуюся ему от Цулыгина. Он раскрывает руки в приглашающем жесте: - Иди сюда, - тихо шепчет парень, уверенный, что тот даже если не услышит, то прочтёт по губам.       Но Ярослав всё слышит отчётливо. Вкрадчивый шёпот проникает в его сознание, не сразу обработавшее услышанное. Он мнётся, не решаясь приблизиться. Словно тот барьер, что он старательно выстраивал между ними долгое время, не даёт переступить порог дозволенного. Но уверенность, граничащая с мольбой, в глазах Алалыкина не даёт ему соскользнуть. Он медленно подползает к другу, чувствуя себя при этом жутко неловко, и позволяет себе улечься на Данила, расположившись бедрами между его ног. Продолжая кусать губы изнутри до того, что зубы и вся ротовая полость пачкаются в металлического вкуса крови, Цулыгин утыкается всем лицом в грудь другу и панически хватается за его футболку, как за единственный спасательный круг посреди бескрайнего смертоносного океана. Комкает ткань в кулаках и больше не сдерживается. Позволяет себе плакать громко, навзрыд, давясь собственной слюной. Шум от умоляющих криков заглушает тело под ним, которое служит опорой для падающего с многоэтажки нажитой боли Ярослава. Серая плотная футболка быстро темнеет, мокрые пятна из слёз расплываются по ткани в солёные озёра, пропитывая её до последней нитки. - Почему всё т-так… Так несправедливо?! – запинаясь, начинает кричать парень, уже не думая о том, что его могут услышать. – Я всё делаю для того, чтобы обратить на себя внимание. Приехать посреди ночи, жертвуя своим сном? Да пожалуйста. Внезапно сорваться в другой город, чтобы просто погулять? Да, конечно. Пойти в этот злоебучий лес к комарам и остальным кровососущим насекомым только потому, что хочешь сделать приятно? Без проблем! Почему этого всегда недостаточно? - Эй, ты о чём… - И потом ты видишь, как вместо тебя выбирают другого, - тут же перебивает Цулыгин. – И в половину не такого понимающего, такого значащего, как ты. И это не нарциссизм, это, блять, каждый кого ни спроси подтвердит!       Продолжая жаловаться на несправедливость мира и чью-то подлую душу, не забывая при этом находить всё новые и новые минусы в самом себе, предполагая почему всё же выбирают не его, Ярослав горбится в болезненных приступах из-за нехватки кислорода, но даже не думает о том, чтобы перестать.       Когда ему кажется, что остановиться не получится, что его истерики не видно конца и края, он чувствует, как на взмокшую от выступившего пота спину ложится широкая ладонь. А вторая также аккуратно достигает затылка и проникает куда-то в волосы, стремясь найти чувствительную кожу под ними. Алалыкин начинает поглаживать ими в такт своему нарочно медленному и глубокому дыханию, стремясь успокоить друга. - Дыши глубоко и неспеша, - слышится шепот будто сквозь густой туман постороннего шума. Его личного шума. – Давай, у тебя получится.       И Цулыгин слушается. Делает, как сказано. Проходят молчаливые секунды, превращающиеся в минуты, которые тянутся неясно тягуче, словно липкая белочная масса для приготовления безе. Спустя время парень всё же приходит в себя настолько, чтобы перестать задыхаться, и обретает возможность себя контролировать. Он, спохватившись, тут же отстраняется и отползает на дистанцию, которую считает приемлемой для их положения, оказываясь напротив. - Да ладно, мог бы лежать дальше, если тебе так лучше, - подаёт голос Данил, говоря полушепотом. Надеется, что тихая размеренная речь поможет его другу успокоиться ещё больше. – Посмотри на меня, Ярик.       Но Ярослав продолжает сидеть, упорно прожигая дыру в полу. Представляя то, как он сейчас выглядит, весь мокрый, с покрасневшими глазами и искусанными в кровь губами, он стремится опустить голову так, чтобы его опухшего лица практически не было видно. Дышит он всё ещё рвано, но уже без приступов удушья. Алалыкин вздыхает, вытягивает ноги и запрокидывает голову назад, укладывая её на широкий холодный бортик ванны и рассматривает узорчатую плитку на потолке. - Знаешь, твоё поведение меня пугает, - осторожно начинает он, - и я даже не про истерику вот эту. Последнее время ты сам не свой, дёрганный какой-то. Не знаю, может, мне кажется, но рядом со мной ты вообще какой-то странный становишься. - Устал просто, наверное, - произносит Цулыгин только для того, чтобы дать хоть какой-то ответ. Потому что понимает, что отмолчаться не выйдет. - Не верю ни капельки. Когда просто устают, так себя не ведут. Не кричат о несправедливости, невзаимности, не захлебываются в своём же плаче. - Да понял я, хватит. Пожалуйста…       Ярославу стыдно за то, что он позволил кому-то видеть себя в таком положении. Интимность ситуации пробирается в подкорку и становится неприятной, поэтому он решает сделать попытку убежать. - Мы должны вернуться вниз, а не то нас потеряют. - Не потеряют. Я сказал всем, что мы спать пошли, - как само собой разумеющееся, оповещает его Данил. - Ты… Что сделал? – это заставляет Цулыгина наконец поднять голову. Его взгляд цепляется за выпирающийся под натянутой кожей кадык Алалыкина. - А чего ты удивляешься? Решил, что нам надо поговорить, ну и обеспечил приватность. Не доволен? - Нам не о чем разговаривать, - и правда недовольно бубнит Ярослав, и Данил возвращает голову в прежнее положение, заглядывая в его глаза. - Да ладно, мы вроде оба взрослые люди? – приподняв бровь, замечает Алалыкин. – Эй, я беспокоюсь, ясно тебе? Не заставляй унижаться и умолять тебя поделиться со мной своими проблемами. - Унижаюсь тут, по-моему, только я, - всё также вредничая, отвечает Цулыгин. И тут же понимает, что выглядит в чужих глазах ребёнком. Он вздыхает, ведёт плечами в попытке снять напряжение. – Если я тебе скажу, ты начнёшь меня презирать. - Неправда, - тут же протестует Данил, - я ни за что не стану так поступать. Ну, только если ты не сделал что-то совсем уж ненормальное. Например, решил, что теперь тебя привлекает только секс с котятами… - Эй! Я не трахаю котят, понятно? – уголки губ Ярослава дёргаются в практически незаметном смешке, и это позволяет ему немного расслабиться. Он протирает не перестающие мокнуть глаза. – Но, возможно, ты решишь, что я такой же аморал, как зоофилы.       Алалыкин морщится, когда ему приходится представить ситуацию сексуального надругательства над невинным животным. Он слегка мотает головой, как бы отбрасывая рисующие воображением картинки. - И всё же, я предпочту узнать, что так сильно тревожит тебя последние месяцев шесть. - Шесть? – Цулыгин не выдерживает и срывается на несколько болезненных смешков. – Умножь на четыре. - А? – Данил быстро прикидывает в уме и сводит брови вместе. От понимания, что что-то гложет его близкого человека вот уже два года, холодок проходится по позвоночнику. Словно предвещает раскрытие неожиданного секрета. Он сглатывает накопившуюся слюну. – Ладно, двадцать четыре месяца. Если судить по тому, что я только что видел, проблема серьёзная? И затяжная, как оказалось. - Угу, - Ярослав только кивает, всё ещё не желая раскрывать правду. - Знаешь, я сначала думал, что ты так из-за бывшей. Но на тебя не похоже, что ли… Но из того, что я услышал, в этом всё-таки замешана какая-то девушка? – делает попытку Алалыкин, не попадая в цель совсем чуть-чуть. - Да я из-за тебя с ней расстался! – выпаливает Цулыгин быстрее, чем успевает подумать.       Они оба замолкают, смотря друг на друга в замешательстве. Цулыгин прикидывает в голове все варианты того, как можно выкрутиться из сложившейся ситуации. Но отметает каждый сразу же. Он так устал. Месяцами, день за днём он вынашивал в себе эти чувства, которые разрастались внутри, как паразит, одновременно и давая силы жить, и загоняя в тупик общественны норм и своих личных убеждений. Ему приходилось скрывать то, что разъедало его изнутри, подпитывая демона, который был только рад, уплетая его страдания за обе щёки, если они у него, конечно, вообще есть.       Он смотрит на ожидающего объяснений друга, пытаясь просчитать вероятность самого отвратительного исхода, анализируя прошлое поведение Данила. Но его способность рационально мыслить слишком притупляется и так истощенным сознанием. Он видит в глазах напротив искреннее желание помочь. Но останется ли оно после того, как тот всё узнает? Из-за того, что приходится бороться с самим собой, влага крупными каплями вновь собирается на нижнем веке и падает на пол. Алалыкин порывается дотронуться, успокоить, если нужно. Но Ярослав останавливает его, качая головой в немой просьбе не обращать внимания. Вряд ли парень захочет обнимать его после того, что он собирается сказать. И Цулыгин сдаётся. - Я правда любил её. Как мне казалось, больше жизни. Больше кого бы то ни было, - голос на последнем слове срывается, и ему приходится ненадолго замолчать чтобы, проглотив слёзы, вновь обрести возможность внятно говорить. – Но потом перешёл в основу. Встретил тебя, а ты, сука, такой добрый оказался. Улыбчивый, всегда помогал, со всеми дружил. Я думал, что мне просто нравится то, какие эмоции ты даришь, и я старался держаться ближе. Только спустя время понял, что попал в ловушку по своей же воле. Что влюбился по уши. Так сильно, что никто за это время не смог проникнуть настолько глубоко в сердце.       Заканчивает свой монолог Ярослав с подрагивающими губами. Рукава тонкой кофты пропитываются слезами, которые он непрерывно стирает со своих щек трясущимися руками. Но, не смея больше выглядеть, словно загнанный в угол бродячими псами котёнок, не отрывает взгляд от тёмно-зелёных глаз. Что смущает – Данил не выглядит удивлённым. Задумчивым, да. Но не потрясённым этой новостью. Или она для него не нова́?.. - Твоё молчание лучше не делает, - не выдерживает младший. Ему необходимо услышать хоть что-то. Самым вероятным кажется то, что его решат избить и выставить эту тайну на всеобщее обозрение. - Извини, - спустя пару секунд всё же говорит Алалыкин. Не ясно, за что он извиняется. За молчание или за свои следующие слова? – Я должен сказать… Кхм. Я догадывался.       Услышанное обрушивается на Цулыгина, как ведро со льдом. И он чувствует себя невидимым микроорганизмом, не подозревающем о том, как огромен мир, в котором он существует. И ещё где-то на затворках сознания даёт о себе знать обида. Как будто его всё это время нагло обманывали. - И ты не говорил? – парень выглядит поникшим даже больше, чем десять минут назад, находясь в чужих объятиях. – Но почему?.. - И как ты себе это представляешь? А если бы я оказался неправ, и только испортил бы нашу дружбу.       Последнее слово режет слух. Как бы Ярослав хотел, чтобы эта дружба переросла во что-то большее. Но о таком он себе даже мечтать не всегда позволял. - Я из-за тебя… да ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти! – заламывая руки, обвиняет друга парень. Чувство предательства, взявшееся неясно откуда, мешает мыслить здраво. – Столько лет мучений, а ты обо всём догадывался? Вот так просто? - Тебе обидно, что ты плохо скрывался? - Нет, мне обидно, что ты даже не попытался ничего сделать! - И что же я должен был сделать? – задаёт резонный вопрос Данил. - Ты… - Цулыгин не знает, что ответить. Всё принимает совсем не тот оборот, к которому он был бы готов. И он решает, что нужно идти до конца. – Что ты ко мне чувствуешь?       Вместо ответа Алалыкин сводит брови к переносице и сочувственно улыбается. Только Ярослав пытается определить, что бы это могло значить, как его друг сокращает расстояние между ними, придвигаясь практически вплотную к сидящему на согнутых коленях Цулыгину. Он протягивает руку и заключает их ладони в замок, слегка сжимая. Выражение лица не меняется, но взгляд мельком скользит по приоткрытым губам младшего. А Ярославу больше и не надо. Он отпустил себя, перестал сопротивляться ему ещё в момент признания. Именно поэтому происходит то, что он допускал исключительно в своих мыслях.       Парень тянется вперёд, сталкиваясь с чужими губами. Свободной рукой удерживает Данила за затылок, не позволяя отстраниться. Последний, впрочем, не стремиться разрывать поцелуй. Вместо этого он только сильнее сжимает пальцы Цулыгина и накрывает их второй ладонью. Ярослав яростно вжимается в его губы, забывая о том, как дышать. Слёзы на собственных добавляют в поцелуй горечь, делая их солёными. Он позволяет себе кусать чужую плоть, проникать языком глубже. Это точка невозврата, он пересёк линию. Момент, который останется в памяти навсегда. Близость заставляет время вокруг них замереть, и парень чувствует, как за его спиной словно раскрываются крылья надежды, озаряя всё вокруг мягким светом. И он позволяет себе с облегчением улыбнуться.       Алалыкин мягко выскальзывает из замка их пальцев и наконец отстраняется, укладывая ладони на щеках одноклубника. Выражение лица серьёзное, губы плотно сомкнуты, а в глазах горят огоньки неясного намерения. - Этого ты хотел? – спрашивает Данил, и Ярослав не видит смысла в этом вопросе. Разве не ясно? - Да, - тихо выдаёт он ожидаемое. - Ты спросил, что я к тебе чувствую, - Алалыкин делает вдох. – Отвечаю. Ты мне очень дорог. Один из самых близких людей, буквально семья. Я люблю тебя, Ярик. Люблю и дорожу. Но только как другом. И я хочу для тебя лучшего, я, быть может, хотел бы дать тебе то, чего ты желаешь. Но я не могу, понимаешь?       И те самые крылья с хрустом ломаются. Цулыгину кажется, что у него галлюцинации. Что совсем не это произносит сейчас его лучший друг. Что его просто подводит собственный слух. Внутри что-то надрывается. Слова проникают, заползая в самые укромные уголки его души. Раздвигают сети надежд и мечтаний и безжалостно разрывают их на мельчайшие кусочки. Он накрывает ладони Данила своими и делает слабую попытку вырваться, но тот держит крепко, пальцами ухватываясь за шею. Ему есть, что ещё сказать. - Я не хочу, чтобы ты страдал… - Замолчи, Дань, - собрав свои последние силы, скулит Ярослав сквозь слёзы. Глаза больно жжёт от того, сколько солёной жидкости на них сегодня попало. Он шмыгает и продолжает умолять. – Заткнись. Ничего не говори, хватит, пожалуйста… Я столько сделал для тебя… Я потерял лучшую девушку на свете оставив её ни с чем, даже толком не объяснившись. Я ходил за тобой хвостиком, был тем самым безопасным местом. Пожалуйста, дай мне уйти. - Послушай меня, ладно? Мне правда жаль, что тебе пришлось пройти через всё это. Но меня не привлекают парни. Что ещё важнее, я бесповоротно влюблён в свою будущую жену, и ты знаешь об этом. Я хочу помочь, правда, но тебе нужно принять один факт. Твои чувства – не моя ответственность. Вообще не чья-то чужая, только твоя. И я не виноват в том, что ты чувствуешь. Ты должен это понимать и перестать ставить себя выше кого-то другого.       Сердце Цулыгина пропускает удар. Ему вообще кажется, что оно перестаёт биться. Ведь не может работать то, от чего не осталось ни одной рабочей детальки? Ни одного живого места. Но, к несчастью, оно исправно продолжает свою деятельность, поддерживая жизнь в его организме. Приложив усилие, он всё же вырывается из хватки друга. Бывшего друга. Поднимается на ноги и тут же выбегает из ванной, задерживаясь всего на секунду, чтобы открыть замок на двери. На Алалыкина он не оборачивается. Знает, что не сможет выдержать этого сочувственного взгляда. Чувствуя себя как никогда жалким, он спускается по лестнице, переступая сразу через две ступеньки. Пролетает мимо веселящейся команды, не объясняя никому ни своего поведения, ни заплаканного вида, и оказывается на улице. Наугад выбирает направление и бежит.       Он так страшился негативной реакции, так боялся криков, презрения, обвинений. И совсем не ожидал, что такой ответ станет в разы болезненней. Тогда, в последний момент их диалога, его обожгло отказом, воздух в миг стал наполнен болью, сухой и горячей, будто пепел от сгоревших листов любимой книги. Настолько беспомощным и одиноким парень не чувствовал себя очень давно. К нему возвращается тихий шепот, напоминая ему о собственной недостаточности и несовершенстве. Ставит лицом перед мрачной, наполненной разбитых ожиданий, реальностью.       И в этот миг все планы и стремления превращаются в хрупкие осколки мечты, раскиданные по бескрайнему простору его сознания.