Пока поёт ветер

Глава 1 Люди смеются в таверне, звон кружек и аромат вина вплетаются в воздух. Но Тарталья сидит в углу, лицом к стене, будто прячется от мира, в котором никогда не чувствовал себя до конца своим. Он возвращается с миссии — очередной приказ, очередная смерть, очередной след, который потом будет соскребать с души. И музыка. Не громкая, не требующая внимания, но такая — будто бы соткана из тончайшего света. Он поднимает голову, не сразу понимая, как оказался на ногах, как отодвигает стул, идёт между столами. Его взгляд ловит зелёный угол плаща, касание пальцев к струнам, и — глаза. Чёрные с оттенком нефрита, насмешливые, будто всегда знают чуть больше, чем должны. — Ты опять, — говорит Тарталья. Не вопрос. Не обвинение. Констатация. Бард смотрит на него с лёгкой улыбкой, будто ветер обвивает его плечи, будто тени в зале расползаются только ради него. — А ты, выходит, всё ещё слышишь. — Это ты насылал эти песни в мою голову? — голос Чайльда срывается, в нём почти ярость, но не до конца — под ней прячется страх. — Я звал, — просто говорит Венти. — Но не думал, что кто-то услышит. Не всерьёз. Ты… исключение, Чайльд. Имя звучит из его уст, как заклинание, и Тарталья морщится — не от неприязни, а от того, как легко оно льётся, как будто этот бард произносил его сотни раз, в сотнях жизней. — Кто ты такой? — А если скажу — не поверишь. — Улыбка. Половина притворства, половина истины. — Лучше просто позволь мне сыграть тебе ещё раз. Тарталья хочет сказать «нет». Хочет уйти. Но остаётся. Слушает. И в этот раз слышит не просто музыку. Слышит себя — того, кем мог бы быть, если бы не война. Если бы не кровь. Если бы не вечная необходимость быть монстром, чтобы защищать то, что любит. Он остаётся до последней ноты. И когда Венти собирается уйти, Тарталья хватает его за запястье. — Завтра… ты будешь здесь? Венти смотрит прямо в его душу. Медленно кивает. — Если ветер захочет. А ты? — Я… — Чайльд хрипло выдыхает. — Я буду. Они встретились снова — как и обещали. В склоне холма за городом, где трава ложилась мягким ковром, а небо будто нависало ближе, чем обычно, они сидели у костра. Ночь была безлунной, и только пламя отражалось в их глазах — мерцание живого. — Я думал, ты не придёшь, — тихо сказал Венти, перебирая струны. Он не смотрел прямо, а будто ловил момент — между нотами, между паузами. — Я думал тоже, — ответил Тарталья. — Но... не смог не прийти. Молчание. Но оно не давило. Оно дышало. Венти вдруг поднял взгляд. Прямо. Осторожно. Как будто боялся что-то спугнуть. — Ты всегда такой? — Какой? — Затянутый в броню, но весь из живого жара под ней. Лед и пламя в одном человеке. Тарталья усмехнулся — тихо, почти болезненно. — Я не знаю, какой я. Я тот, кто слишком рано вырос. Тот, кто слишком много знает о боли. Кто всё ещё боится — даже сейчас, вот тут, рядом с тобой. — Меня боишься? — Нет. Себя рядом с тобой. Слова повисли между ними, как шаг на тонком льду. Один неверный — и трещина. Но Венти не боялся. Он подошёл ближе, мягко, с той лёгкостью, которая всегда казалась напускной, но сейчас — была настоящей. Сел напротив. Его колени коснулись ног Тартальи. Тот не отстранился. — Я не просто играл для тебя, — прошептал Венти. — Я искал. Долго. Слишком долго. Но в твоих глазах — я впервые услышал свою собственную песню. — Ты — Архонт, — почти прошептал Чайльд. — Почему я? — Потому что ты слушаешь сердцем. Даже когда молчишь. И потому что в тебе есть бездна. Такая же, как во мне. Только ты ещё не знаешь, как её любить. Тишина снова. Но теперь — она пульсирует между ними. Неотвратимо. Чайльд протянул руку. Пальцы дрожали — от страха, от желания, от ощущения, что это шаг в никуда. Венти взял её — неуверенно, но крепко. — Я не знаю, куда это ведёт, — сказал Тарталья. — Но если ты рядом — я готов идти. — Тогда иди, — улыбнулся Венти. — А я буду ветром под твоими шагами. И в ту ночь он не играл. Он просто сидел рядом. И впервые за долгое время Тарталья заснул — без кошмаров. Только с лёгким дыханием рядом. И тёплой ладонью в своей. Венти перестал петь для всех. Его голос звучал только для одного — того, кто приходил каждый вечер, садился рядом и молчал. Они не нуждались в словах, но всё же говорили. Медленно, будто расклеивали старую броню, слой за слоем, пальцами, а не зубцами оружия. Чайльд не спрашивал, кем был Венти до этого мира. Венти не спрашивал, кого Тарталья убивал. Они просто были. В тот вечер ветер был особенно тёплым, как бывает перед дождём. Солнце тонуло в облаках, не торопясь исчезнуть, и всё вокруг будто застыло в предвкушении — чего-то большего, чем просто ночь. Венти сидел, прислонившись к дереву, глаза прикрыты, арфа на коленях. Тарталья подошёл и не сел — остался стоять. Долго. Молчал. — Что ты слышишь, когда я играю? — вдруг спросил бард, не открывая глаз. — Себя. Но другого. Чище. Того, кто когда-то умел чувствовать, а не убивать. Венти приоткрыл глаза. В его взгляде не было жалости. Только — тепло. — А теперь? — спросил он. — Ты умеешь чувствовать? Тарталья подошёл ближе. Сел рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. Медленно положил руку на его запястье. — Я боюсь это признать. Потому что если это правда… если я чувствую то, что думаю… — он замолчал. — Тогда ты больше никогда не сможешь быть прежним, — договорил за него Венти. — Но в этом вся суть любви, не так ли? Молчание. Сердце Тартальи стучало так, будто вырывалось наружу. Он посмотрел на Венти. В его лице — свет, ветер, вечность. И всё же.. С мягкими губами, чуть взъерошенными волосами, и глазами, в которых отражалась каждая трещина на сердце Тартальи. — Если я сейчас тебя поцелую, — сказал он, — ты исчезнешь? Венти чуть улыбнулся. — Если ты поцелуешь меня сейчас — я останусь. И Чайльд наклонился. Медленно. Долго. Как будто давал себе время убежать. Но не убежал. Губы Венти были тёплыми. Мягкими. Но в этом поцелуе не было лёгкости. Только жажда. Откровенная. Признание, заключённое в дыхании, дрожи пальцев и судорожном вздохе, когда они наконец оторвались друг от друга. — Это случилось, — прошептал Тарталья. — Чёрт возьми, это правда. — Да, — выдохнул Венти, глядя прямо в него. — Ты влюбился. И тогда они остались рядом, прижавшись, под первым каплями дождя, не желая идти внутрь. Потому что теперь — их мир был здесь, между ними, в каждом взгляде и каждом вздохе. И в этом мире они были не бог и убийца. Просто — два человека, нашедшие друг друга. Они стали проводить вместе всё больше времени. Без обещаний. Без клятв. Только с ощущением, что в мире, где всё так часто ломается, это — держится. Пока дышит. Каждый вечер — как медленное сближение, как песня, которую знаешь с рождения, но слышишь впервые. В одну такую ночь, когда ветер стих, а звёзды были особенно близки, они не говорили почти совсем. Венти молчал не потому, что не знал, что сказать, а потому, что всё уже было сказано их пальцами. Их взглядами. Он лежал на боку, лицом к Чайльду, волосы касались подушки. Его дыхание — ровное, тёплое, и Тарталья смотрел на него, как будто боялся моргнуть. Как будто сон растворит это прикосновение к реальности. — Ты дрожишь, — сказал Венти. — Потому что не верю, что ты настоящий. Венти вытянул руку и положил ладонь на его грудь. — Сердце твоё стучит. А моё — отвечает. Мы оба настоящие. Даже если это — временно. Тарталья медленно взял его ладонь, провёл губами по костяшкам пальцев, затем по запястью. Вдох. Осторожный. Поцелуй — на шею. На ключицу. Никакой спешки. Всё — как дыхание. Они касались друг друга, как будто учили заново, где заканчивается одиночество и начинается мы. Не было грубости, не было нужды доказать что-то. Была только близость. И когда Венти разложился под ним, дыхание сбивалось не от желания, а от нежности. И Тарталья, что столько лет бился с миром, впервые в жизни прикоснулся к кому-то не чтобы победить, а чтобы быть. После — они лежали, переплетённые, и ветер колыхал занавеси. Венти прижался к нему щекой, и Тарталья провёл рукой по его спине, вдыхая запах лугов и песен. — Я не заслужил это, — шепнул он. — Но если это сон, пусть он никогда не кончается. — Это не сон, — ответил Венти, почти с улыбкой. — Ты просто нашёл своё настоящее. Эпилог Фатуи искали Тарталью. Письма с печатями приходили в таверну. Никто не отвечал. Где-то в горах, вдали от всего, двое жили в доме, который они построили сами. Деревянная терраса, ветер, арфа у стены. И голос, что звучал теперь только в одном доме. Они не обещали друг другу вечности. Они просто были. И этого — было достаточно.