Velvet & Ashes

      Тишина власти, повседневно преобладающая в каждом уголке огромного особняка, сливается с мелодичными нотами классической музыки, стоит частному терапевту подключить музыкальный центр и настроить его на колонки во всех помещениях домашнего spa-зала. Композиция заливается приятным лоснящимся потоком в чувствительные после тяжелого дня уши, проходит своим звучанием по телу, прогоняя томящееся напряжение и оставляя за собой лишь приятную пустоту. Вскоре к ней присоединяются ненавязчивые первые нотки ароматов: мягкой, полевой лаванды, что приносит с собой ощущение свободы, ветра, гуляющего по высоким полям, и более строгого эвкалипта, насильно расширяющего забившиеся после «ядовитого» города легкие. Вместе они создают оседающее в горле сочетание, приятное дыхательной системе и отдыхающему разуму. Стоит приоткрыть глаза, как зрачки тут же ловят отражение теплой подсветки от белого мрамора на стенах и черного матового стекла, разделяющего зоны в зале между собой. Терапевт, стараясь не попадаться на глаза юному господину, возится с чем-то у высоких шкафов, ловко перебирает пальцами многочисленные баночки, изредка о чем-то задумываясь. Сегодня ему следует быть куда аккуратнее в обращениях с «принцем» этого дома. Причина этому не в нем, не в его работе, но все же невольные тревоги забивают его голову, и движения иногда приобретают рваный, слегка дерганый характер. Оно и понятно — по средам у молодого наследника всегда были назначены часы с мастером массажа, специализирующимся на аюрведе. Но тот мало того, что не появился своевременно на рабочем месте, так еще и не ответил на многочисленные звонки другой прислуги, осознающей, что в случае плохого настроения господина на них всех обрушится праведный гнев, сопровождаемый холодным, режущим по живому взглядом. Конечно, они не боялись юного парня так, как самого отца четы Пак, но все же сторонились его и прекрасно знали, что тот, воспитываемый под четким руководством отца, не мог не перенять тяжелый характер управленца.       Бурлящая на среднем уровне интенсивности вода в джакузи приятно ласкает обнаженное тело, пока Пак Сонхун с насмешкой наблюдает за мужчиной средних лет. Его руки вздрагивают, по шее, оставляя влажные пятна на серой футболке, стекает липкий пот, а лоб все время покрывается глубокими сухими морщинами. Сонхун далеко не самый раздражительный, беспощадный сноб — по крайней мере себя таковым не считает. Однако слава его бессовестно богатого, но столь же властного отца опережает любые мнения и покрывается дополнительными слухами, из-за чего вся прислуга и личные сотрудники вздрагивают от одной только ауры всей семьи. И каждый, даже самый давний человек в этом доме боится разочаровать в любой мелочи, нарваться на тяжелый характер, столкнуться с первыми холодными нотками в передающемся по генам хрипловатом, низком голосе.       Парень отводит взгляд, когда играться с чужими эмоциями окончательно наскучивает, и смотрит через панорамное окно на покрытый сумерками партерный сад. Где-то в клубнях надвигающейся вечерней темноты еще можно разглядеть идеально подстриженные кусты бордовых роз, так излюбленных его матерью. Всем удается рассмотреть в них роскошь, власть, изящный статус, но сам Пак-младший видит лишь несуразную пошлость. Потому он куда чаще проводит время поблизости с чайной ротондой, куда эти вездесущие кусты еще не дотянулись своими бесконечными, расползающимися, как вирус, корнями. — Молодой господин, могу обратиться? — раздается над ухом дрожащий голос склонившегося в девяносто градусов терапевта. — Уточните, пожалуйста, после джакузи желаете пройти на обертывание или в зону медитации? Пак раздраженно оборачивается и в очередной раз оглядывает мужчину с головы до ног. Прошедший день настолько осточертел ему, что внутри уже не остается никакого терпения. Усталость прижимает все тело к прохладной плитке, и вся ноша его очередного бесконечного дня с раздражением зудит под белоснежной кожей. Подъём в невыносимо раннее утро, вечный голод ради фигуры, бесконечные вспышки объектива, интервью, возвышенные речи — все это утомляет до тошнотворного кома в горле, но все еще остается лучше уготованной ему судьбы, которую пророчит отец. И Пак старается держаться за эти мысли, однако в некоторые редкие дни утомление берет верх и звенит агрессией в ушных раковинах.       Сонхун откидывает голову на бортик и лениво закрывает глаза, когда слышит чужие шаги в его личной зоне. Ворваться так беспардонно в место силы Пака-младшего может лишь один человек, и потому парень беззлобно вздыхает, отмахиваясь от продолжающего ждать ответа терапевта. — Я говорил тебе не приходить сюда. — Это моя работа, Сонхун, — его наглость прощается всегда. Лишь он и, может, изредка единственный друг может позволять себе общаться без наигранного пафоса и высоких речей. — Пожалуйста, подготовьте для господина Пака комнату для медитации с японским садиком и не забудьте нагреть рассыпные камни. И я прошу Вас, дозвонитесь уже до этого мастера, сообщите ему, что он уволен. Взволнованный мужчина кланяется и исчезает за матовым стеклом, шаги удаляются, и лишь где-то на периферии слышится его очередное копошение. Личный ассистент позволяет себе короткий вздох и продолжает: — Сонхун, нам необходимо обсудить твой график на завтра. Но для начала, тебе осталось десять минут в джакузи, потом отправляешься в медитационный зал и после готовишься ко сну, чтобы по пробуждении не оставалось опухлости от нарушенного режима. — Сону… — стонет особенно тихо Пак, словно абсолютно не заинтересованный в каждом чужом слове. — Умоляю, иди к себе. — Сразу после того, как напомню тебе расписание на завтра. — Напомни мне лучше, знаешь что? — парень раздраженно ведет плечами и опускается ниже в воду, позволяя массирующим кожу пузырям покрыть все его забитые за целый день мышцы. — Почему я все еще не уволил тебя? — Потому что твой характер и запросы никто не мог терпеть, и твой отец лично нанял меня в качестве твоего персонального ассистента. Кроме того, ты сам ощущаешь комфорт рядом со мной… — Ладно, замолчи. Давай обсудим все чуть позже, а пока я хочу расслабиться. — Чуть позже ты как всегда будешь не в состоянии, Сонхун. Так что начнем. Пак слишком ребячески хнычет и опускается прямо с головой под воду, пока ассистент терпеливо ожидает. Вскоре у Сонхуна заканчивается воздух в легких, и он слишком быстро выныривает, обнаруживая, что раздражительный фактор никуда не делся и продолжает что-то проверять в своем блокноте. Он щурится, нагибается слишком близко к бумажным листам из-за приглушенного освещения, но усердно вычитывает каждую строчку. — Ты готов слушать? — наконец поднимает бесстрастный взгляд и разглядывает обнаженную грудь Сонхуна. Твердые от перенапряжения мышцы слабо перекатываются в плечах, закинутых на бортик, и широко раскрытой грудной клетке. Светло-пунцовые бусины сосков возбужденно напряжены от колыхания теплой воды на поверхности, из-за чего Хун то и дело нервно облизывает всегда увлажненные губы. Его пальцы от скачущих с одной на другую мыслей то сгибаются в твердый кулак, то расслабленно поглаживают неровности рисунка на плитке, пока взгляд отстраненно скользит по бурлящей водной поверхности. — Сону-я… А ты не хочешь расслабиться со мной? — внезапно мурлычет он, понижая и без того явную хрипотцу своего голоса до соблазнительных тонов. — Я хочу не потерять ценную для меня работу, нарвавшись на один из твоих капризов. — Что ж… Жаль, я всегда говорил — фигурка у тебя в моем вкусе. — Сочту за комплимент и обязательно напомню тебе при удобном для меня случае. — Ты сегодня скучный. Ладно, быстрее выслушаю тебя, быстрее исчезнешь с глаз моих. — Обязательно, — беззлобно усмехается ассистент по имени Сону и от духоты невольно проводит пальцами по вспотевшей коже под воротником классического поло. Пак провожает взглядом его незамысловатые движения, отмечает, как симпатично стекают капли пота по точеной шее и даже в очередной раз задумывается, что Ким Сону был бы отличным вариантом на пару ночей. Если бы не являлся самой язвительной занозой в жизни юного наследника, которую его отец так добродушно ему подсунул.       Сонхун подтягивается на локтях и поднимает над водой мускулистый торс, с удовольствием наблюдая, как быстро принесла результаты недавняя сушка. Мышцы кора идеально вычерчиваются, в его теле не разглядеть ни капли раздражающей припухлости, и капли теплой воды так соблазнительно прорисовывают влажными тенями дорожки на косых мышцах живота, что даже взгляд все еще ожидающего Кима на пару секунд устремляется в путешествие по всем этим линиям. — Я слушаю тебя, — наконец выдыхает Пак, лениво покачиваясь под массажными движениями слабых волнений воды. — Сегодня ты быстро сдался, — Сону прокашливается и в очередной раз пробегает ловким взглядом по многочисленным строчкам. — Завтра подъём к 5 утра, Хун, умоляю, не выпивай сегодня слишком много, у нас не будет времени на лишние маски и упражнения для разгона твоей лимфы. Далее быстрый завтрак, я успею за это время свериться с готовностью стаффа, и выезжаем на съемку для печатного издания — они пробивались к нам в очередь не один месяц, не стоит заставлять их ждать. Там будем около шести часов без длительных перерывов. Обед, после которого у тебя проба макияжа с визажистами бренда для скорого показа летней коллекции Saint Laurent в новом взгляде на строгий шик. Вечером — занятия по растяжке и… Один из партнеров твоего отца хотел пригласить тебя на ужин, но я… — Откажи. — Уже, — кивает, мягко дернув уголками губ, ассистент. — На этом все, весь поздний вечер завтра сможешь отдыхать. — Ты само благородство, — Сонхун все же отвечает взаимностью на улыбку. — А теперь сгинь и дай мне хоть немного времени, чтобы не думать о работе.       Сону наигранно кланяется одними плечами и специально хлопает дверью посильнее, пока Сонхун медленно закипает. Он бы давно избавился от этого мальчишки или, в крайнем случае, сделал бы это после того, как попробует его тело. Но отец на этот раз был слишком непреклонен. Утомленный от постоянных выходок сына и скандалов, невольными свидетелями которых нередко становились окружающие, Пак-старший всунул в его жизнь Ким Сону и доходчиво объяснил, что никто кроме него самого не имеет права увольнять этого юнца. Сонхун, однако, верил: парень не продержится и месяца, сбежит, как и все предыдущие, от его прекрасного характера, присущего любому ребенку с золотой ложкой. Но тот не исчезал из его жизни ни первый месяц, ни второй, и вот уже более полутора лет таскался за Сонхуном, как приклеенный, нередко выводя того из равновесия.       Пак выбирается из джакузи, слабо затягивая на крепких бедрах махровое полотенце, и невольно улыбается собственным мыслям. Он признает: играться с терпением мальчишки оказалось куда интереснее, чем с кем-либо прежде, а проверять его границы стало самым сладким развлечением. Ким старается перешагивать через все «ловушки» и ухищрения молодого наследника, но изредка даже у него трещит выдержка. В конце концов, Сонхун не тотальный дурак, чтобы не замечать зависающие на его теле взгляды и короткие вздохи. Парень проходит в отдельную зону для медитаций, предпочитая остаться прямо так, в одном полотенце на нагое тело. Японский садик встречает его ласкающей уши тишиной и легким шуршанием нагретых рассыпных камней под ногами. Живой бамбук, ради которого был нанят отдельный член прислуги, ухаживающий только за прихотливым для их краев растением, приветливо покачивает стеблями, постукивает в известном ему одному ритме, и Сонхун привычно проводит пальцами по налитым жизнью трубочкам. Ему бы тоже хотелось родиться одним из вот таких растений, в чьи обязанности не входит вечная сдержанность и смена десятка масок за один только день. Ему бы так же покачиваться под дуновениями вечерней прохлады, испивать свежей воды и тянуться к свету. Но единственный свет, который Пак-младший сейчас видит в своей жизни — ослепляющий, мгновенный, вырывающийся из многочисленных объективов, направленных в его сторону.       Сонхун берет уже так привычно ложащийся в пальцах бокал и тянется за полупустой бутылкой, тут же переворачивая ее горлышком вниз. Красное, едва ли не цвета свежей крови вино так соблазнительно льется по стенкам стекла, что во рту рефлекторно пересыхает. Наполнив до самых краев, Пак припадает губами и делает первый живительный глоток. Он уже ощущает, как к чертям идет и медитация, и сорванный массаж, и тяжелый, кое-как пережитый с наигранной улыбкой на губах день. Долгожданные капли разносятся теплом на чувствительной мягкости языка, спускаются по горлу и разливаются по всему перенапряженному нутру. Сонхун, не позволяя себе ощутить алкогольную горечь, делает сразу следующие глотки, закидывает голову и опустошает целый стакан, словно бутылку воды после невыносимой жажды. Гладкие камни греют его бледную кожу, а бордовая жидкость обдает жаром внутренности, и вот он ощущает первую слабость где-то на периферии.       Незаметно для парня, в проеме появляется макушка по-прежнему трясущегося терапевта. Мужчина нервно топчется на месте и подбирает слова, пока Сонхун открывает глаза и, расслабленно двигая кадыком в очередном глотке, смотрит прямо на него. — Молодой господин, прошу прощения, — тот нервно кланяется и выламывает себе пальцы в паническом припадке. — Ваш… Ваш личный ассистент просил не допускать Вас к алкоголю во время spa-процедур. Понимаете, жара и повышенная влага плохо вяжутся со спиртными напитками, особенно с таким тяжелым для головы, как красное вино, поэтому… — У меня есть к тебе вопрос, — надменно перебивает его Пак, откидываясь на камни всем телом. — Кто прокормит твою семью, если ты окажешься на улице? — Ч-что? Никто, нет, моя семья питается на мою заработную плату… Г-господин, я… — Я даю тебе десять секунд, чтобы исчезнуть, — беззлобно улыбается Сонхун, скрывая за этим свое пробужденное алкоголем высокомерие. Мужчина тут же исчезает из его зоны видимости, а Пак тяжело вздыхает. Он редко позволяет себе подобное отношение к прислуге или сотрудникам компании, держит воспитание отца под собственным контролем, не выпуская его на волю. Но даже ему иногда до скрипящих челюстей надоедает быть самым спокойным, вежливым, невероятно аристократичным Пак Сонхуном. Или просто — наследником министра финансов.

💵💵💵

      Сумерки окончательно выгоняют взашей блестящий роскошью, статусом и фальшивыми улыбками день, не оставляют для него ни единого шанса и с почестями приветствуют ночь, в которой вся власть переходит в руки андеграунду и быстрой жизни. Здесь больше не играет роли репутация, не шелестят купюры и не считаются с чужими достижениями. Ночь врывается в город запахами жженой резины и дешевого сигаретного дыма, звуками совершаемых грехов, которые сопровождаются невыносимо шумной музыкой, блеском фар и неона. Город, что днем сверкает от чужих достижений, обращается в город жажды до быстрой, прожигающей каждый момент жизни. Прохладный воздух заряжается высвобожденной энергией, искрит, словно от электрических разрядов, и душит каждого, кто для «улиц» чужой. Инстинкты, мнимая свобода и хаос — вот новые столпы, которые появляются с наступлением полной темноты. Многочисленные районы начинают жить, кажется, еще активнее, выпуская на улицы все свои человеческие ресурсы. Монстры, которые отсыпаются или притворяются мирными жителями днем, приятно потягиваются, вовсю в улыбках расплываются и мчатся навстречу азарту и ярким ощущениям. Уставшие за целый день модели и опьяневшие богачи выползают в район неона и разгоряченных тел, туда, где дешевые бордели с девушками и юношами на одну ночь, где открытые лишь в ночи забегаловки. Здесь не осудят за распущенность, не бросят кривые взгляды за стянутую одежду и облитое сладким алкоголем тело, здесь танцы и пьяный смех, прерываемый влажными звуками хаотичных поцелуев. Те, кто днем устает от показушности или копит драгоценные монеты, находят здесь свою отдушину, ловят чистый кайф от беглых связей, которые позже закусываются самыми дешевыми роллами в их жизнях. Те, кого не интересуют физические удовольствия, рвут когти в район андеграунда, творчества, что обратилось в неуемный хаос. Здесь музыка от второсортных диджеев, борющихся за пьедестал ночного города, сливается в хрипящие басы, старые промышленные здания обращаются в площадки «сражений» и нелегальных передач. В андеграунде находит себя любая потерянная днем среди раздражающего блеска душа: тут и посредственные тату-мастера, и непринятые обществом звезды вокала или танца, и художники. Граффити заполняют каждый свободный угол, а дым сигарет, способствующих вдохновению, забивает легкие любого случайного прохожего. Где-то среди всего этого хаоса находят свое место и продолжающие крутить свои дела крупные личности. В этот район почти не пройти, он скрыт тенью за окружающими его тусовками и распутностью, не показывается на глаза просто так, а в самых темных уголках едва ли можно заметить безустанно следящих за всем охранников местной грязи. Здесь любой бармен окажется нанимаемым киллером, здесь в подвалах нелегальные сделки и шумные дела, после которых богачи идут спокойно спать крепким сном в своих шелках. В районе за фасадом никогда не задают вопросов и не обсуждают происходящее, в нем крутятся деньги, края которых впитывают чужие кровь и слезы.       Но даже все это вместе взятое уступает по уровню децибелов, по количеству табака и запрещенных веществ, по степени грязи самому яркому центру клубной культуры — району рока, наркотиков и гонок. Именно здесь пахнет не только дешевым алкоголем, сигаретами и кожей. В центре разливается запах свободы. Першащий в горле для непривычных и столь сладкий для завсегдатаев. Город ощущается жаждой до быстрых удовольствий, адреналина и риска. Здесь нет правил — только ритм и эйфория. В центре находятся все самые крупные клубы, промоутеры которых словно продают билет в самый ад, куда не так легко попасть. Выступления известных групп и исполнителей льются рекой и только успевают собирать солдауты, дилеры с усмешкой отсчитывают очередную пачку купюр, а гонщики с больным удовольствием смеются под аккомпанемент визга тормозов.       Высотки города скрывают всю эту жизнь, словно возвышающиеся деревья за своими кронами, все жители этой части города скрываются, стоит взойти солнцу, и с нетерпением ждут шанса, чтобы вдохнуть долгожданное расслабление. Грязь и похоть льются нескончаемыми реками, позволяющими любому нырнуть в них, пока первые лучи не осветят улицы. А после — все молчат. То, что происходит в этих районах, запирается на замок в ящик Пандоры, не выходит за границы отведенного им времени и открывается лишь тогда, когда кичащиеся своей репутацией и бессовестно огромным доходом граждане отходят ко сну. Или забывается навсегда, хоронится в этом нескончаемом хаосе, как самая заветная тайна.       В центре, среди шума и слияния запахов нашел себя наиболее дорогой из всех этих развлечений клуб «Ashes of Eden» — Пепел Эдема, где даже самая высокопоставленная личность с грохотом рухнет с насиженного места в раю и окунется в экстравагантную, яростную похоть, где разрушаются идеалы и уничтожаются чужие мечты всего за одну ночь. Клуб встречает более элитарных гостей, сливающихся с толпой потерянных душ, распахивает свои черные ворота, словно приглашая сделать первый шаг в самое пекло ада и раствориться в быстром удовольствии. В этих стенах алкогольные напитки и коктейли льются один за другим, кальяны на втором этаже бурлят, стоит углям как следует распалиться, в туалетных комнатах не стесняются вовсю торговать товаром договорившиеся за бешеные проценты с владельцем дилеры. Эйфория стоит в воздухе, передается через губы и мажущие прикосновения на танцполе, звенит в постукивании стаканов о столики. Люди трутся влажными от пота, пышущими жаром телами, не стесняются секундных слияний, касаний друг друга где-угодно, они отдают себя не только танцу, но и чужим желаниям.       Прямо посреди толпы молодая панк-икона закидывает голову, закатывая глаза, и в очередной раз ощущает на крепкой груди чьи-то шаловливые пальцы. Они ловко справляются с пуговицами уже влажной рубашки, ведут по карамельной коже и цепляются за выступающие ключицы, вырисовывая линии по уже имеющимся там картинкам, пока парень извивается в танце и ловит очередной приход кайфа от последнего коктейля. Его мозг уже не обрабатывает информацию, сколько он успел выпить, разум давно отключился, и на смену ему пришла долгожданная легкость. Джейк сам проводит руками по своему корпусу, захватывая чужие пальцы и опуская их ниже, они с незнакомцем вместе гладят его глубокие ямочки у тазовой кости, и широкая улыбка озаряет толпу. Парень танцует с незнакомцем еще немного и, вдоволь насладившись мажущими движениями, растворяется в толпе, остается лишь дымкой памяти для всех, кто не подходит для его интереса на эту ночь. Он всегда выбирает разных, пробует, смакует отличающиеся друг от друга типажи лица, тела, поведения, и все это обрывает с той же скоростью, с какой скрывается ночная бурлящая жизнь его родного города. Джейк соблазнительно прокручивает языком «подкову» в нижней губе и задорно улыбается, когда сразу два молодых парня зажимают его с разных сторон. Они выглядят как братья, оба точно следят за физической формой тела и так хорошо сейчас сжимают с силой его талию и бедра, что Шим Джеюн начинает натурально таять в их мускулистых руках. Его ярко-красные волосы переливаются бликами под мелькающими лучами софитов, он принимает протянутый коктейль и без задней мысли закидывает его в несколько глотков. Никто здесь не рискнет что-либо подлить или подсыпать ему, все узнают его по цвету волос и безумной улыбке и стремятся коснуться хотя бы разок, вкусить жар его тела, словно современного Божества. Один из незнакомцев тянется с поцелуями к его крепкой шее, проводит языком по четкой линии челюсти и ловит влажный, пошлый поцелуй, в котором Джейк перехватывает инициативу и беззастенчиво напирает. Он всегда берет над ними власть, он ловит их в свои искусно расставленные ловушки и вкушает быстро, без оттяжки, словно выкуривает сигарету сразу до фильтра парой движений легких. Поцелуй получается смазанным, оставляет слюну на его уголках, и Шим, одарив их фирменной насмешкой, удаляется. Это продолжается снова и снова, словно он на фуршете, пробует каждое представленное блюдо, придирчиво выбирает главное себе на ужин. Его рассудок уже медленно отключается от очередного перебора с алкоголем, пока мускулистое тело двигается из одной точки танцпола в другую. Мозг настолько отключен, что никаких лишних мыслей уже даже не пробегает, он пуст, в нем лишь животные желания и стремление развлечься. Джейк бежит за мнимым весельем и находит его, сбрасывая возбуждение после успешного выступления.       Молодой рок-гитарист абсолютно не замечает, как за его игрой в догонялки наблюдает прищуренная пара драконьих глаз. Молодой парень усердно не сводит взгляд с красной макушки, иногда удерживает себя от едких комментариев и вопреки правилам клуба затягивается очередной сигаретой. Джихёк привык предупреждать и предотвращать все неприятности, в которые в очередной раз способен ввязаться отпустивший себя Джеюн, а потому он провожает каждое его хаотичное движение. Парень видит, как Шим скользит с места на места, как чужие руки и губы находят свое место на его татуированном, сильном теле, и с нервозностью глубоко втягивает уже першащий в глотке табак. Его длинные черные волосы опять будут насквозь вонять дымом, а пальцы трястись в уже привычном треморе, но Хёк не знает более действенного способа держаться в такие вечера. Он беглым движением смахивает прилипшие ко лбу пряди и снова корит себя за забытую где-то в машине резинку. Джейк под его наблюдением кое-как залезает на барный стул и, наконец, переходит в стадию «перевести дух», которая доступна им обоим. Джихёк может, наконец, опустить с тяжелым выдохом голову, позволяя гладким волосам выпасть из-за ушей, а сама ходячая катастрофа просто ждет, пока алкоголь уляжется, чтобы не провести ночь на коленях перед унитазом. Драконий взгляд вновь оглядывает гитариста с ног до головы. Тот уже даже не замечает, что его и без того вызывающая рубашка почти полностью расстегнута и с гордостью демонстрирует всем многочисленные татуировки на ключицах, грудной клетке и даже те несколько мелких, только-только украсивших собой накаченное плечо. До Джихёк мог даже издалека представить, насколько крепки эти плечи, как развратно перекатываются в них мышцы, когда Джейк занимается или берет в руки гитару. Парень в очередной раз встряхивает волосами и свободными от сигареты пальцами собирает капли пота со лба и шеи. Даже в майке он ощущает, насколько сегодня в клубе душно, как влага обволакивает и остается на коже крупными каплями. Те разрезают влажными дорожками его собственные крупные татуировки так же, как очередной мужик вычерчивает линии губами на груди откинувшегося на барную стойку Джеюна. Мерзко. Но именно поэтому Джихёк не отводит взгляд, пожирает каждое движение и то, с каким задыхающимся удовольствием дышит полной грудью Джейк. Он специально наблюдает до последнего, хотя где-то среди рисунков на коже появляется очередной рваный шрам, который позже обязательно напомнит о боли. Но пока Хёк заставляет себя смотреть и помнить о своем месте.       Когда сигарета тлеет до самого фильтра, опасно обжигая нежную кожу на подушечках пальцев, До бессовестно тушит ее о перила и, оттолкнувшись, отходит. Он возвращается к выделенному для них VIP-столику и излишне плохо скрывает бурлящее в нем раздражение. Джейк снова нарывается либо на какого-нибудь мужлана, либо на «блевотную ночь». И в обоих случаях вытаскивать его приходится всегда верно мчащемуся на помощь другу. Каждый раз тот говорит, что это «точно последний». Но Джейк не хуже известных в ночной жизни города наркотиков, подсаживает так, что ломка наступает мгновенно, катает на качелях желания и отвращения и ни в коем случае не уходит из снов и мечт уже попробовавших.       Чонвон, заметивший вернувшегося До, громко хохочет над его недовольным видом и криво подмигивает. Сегодня с ним целых три брюнетки, готовых рассыпаться на осколки, лишь бы удовлетворить вокалиста известной группы и владельца сего заведения. Они по очереди слизывают с его открытой вырезом футболки груди и шеи сок лайма, добротно смешанный с солью, и выпивают из его рук шоты текилы один за другим. Яна буквально вылизывают в его же клубе, и его излишне эмоциональная, даже театральная душонка радуется вовсю. Хитрая кошачья улыбка не сходит с лица, а черные глаза то и дело закатываются в приходе. Джихёк точно знает, что это не просто удовольствие от происходящего или легкое помутнение от алкоголя. Ян вот уже несколько месяцев балуется «белым порошком», стоит им оказаться в его клубе, и никто не в силах его притормозить. Чонвон слишком провокационный, громкий и чертовски сложный в общении, и ни один из них не может сказать ему «нет», если вокалист уже чего-то захотел. Он не умеет останавливаться на малом, дорвавшись до вседозволенности, и всегда брал все и сразу. Так, и сейчас, когда ему нужно скинуть возбуждение от выступления, он получает удовольствие сразу от трех источников: текилы, кокаина и готовых на все девушек. Парень, как и все в клубе, весь влажный и истекает потом, он громко смеется и старательно фокусирует взгляд на пышущем недовольством Хёке. — Джи, твоя принцесса снова ускакала и кайфует без тебя? — его черные, блестящие от веществ глаза открыто насмехаются над давним другом, и Чонвон театрально выпячивает нижнюю губу. От активного смеха его китайский дракон на груди двигается всем длинным телом, играясь черно-красными цветами под холодными бликами софитов. — Сядь ты уже на его член, я устал смотреть на твою грустную морду. — Зачем мне это? Меня просто бесит, что его завтра опять хуй знает где искать, — До откидывается на спинку черного дивана и прокручивает в руках полупустую пачку сигарет. Осознает, что только утром ее купил. Если связываешь жизнь с таким дьявольским воплощением, как Шим Джеюн, никаких легких не хватит. Хотя все же лучше, если они будут забиты табачным осадком, а не до боли знакомой парфюмерной водой Calvin Klein. Этот аромат Хёк впитывал месяцами, с удовольствием вдыхал, хоть и знал, что это абсолютно точно убьет его. — Да ладно тебе, — Ян закидывает в себя очередной шот и хитро усмехается. — Ты же знаешь, насколько он может ужраться. Вот и залезь прямо на него, пока он в невменозе, а завтра продолжишь играть друга. — Ян, не надумывай хуйню, даже если ты в своем приходе. Чонвон продолжает хитро хихикать и кошачьим взглядом скользит по злобному лицу парня. Сейчас вокалист позволяет себе говорить и творить все, что желает травмированная душа, и только с наступлением утра будет слушать этого закрытого парня. Ян вовсю веселится, погружаемый в грязь ночной жизни. Он смачно целует то одну, то другую гостью его столика и позволяет их рукам скользить уже куда ниже открытой груди. Ловкие пальчики то и дело цепляют ширинку его штанов, и Чонвон уже знает, что из клуба уедет самым первым. А уже завтра — снова встретится с обязанностями и вечно недовольным До Джихёком.

💵💵💵

      Раннее утро встречает его дребезжащим звуком будильника и нескончаемыми сообщениями, которые Сону не стесняется присылать, кажется, каждую секунду. Стоило давно его заблокировать к чертям и хоть один день по-человечески выспаться, но Сонхун, не забывая максимально обидчиво ворчать, все же поднимается и сразу отправляется в холодный душ. Вызывающие острые мурашки капли стекают по точеному телу и забирают с собой всю неприятную опухлость. Красное вино всегда передает этим мерзким способом свой последний «привет», и Паку приходится прикладывать куда больше усилий, чтобы разогнать застоявшуюся лимфу. Он долгое время проводит под массирующим плечи потоком воды и наносит тонизирующие маски, игнорируя явно уже льющиеся в его сторону ругательства со стороны ассистента. Тот до безумия не любит опаздывать и все время сверяется с графиком, когда Сонхун чуть-чуть, но позволяет себе побыть богатым мерзавцем, которого определенно точно дождется каждый — с таких встреч не уходят. Кремовые маски отлично справляются с легкой припухлостью на щеках и убирают мрачные оттенки мешков под глазами, и Сонхун уже более живым готов выходить в мир. Он быстрыми движениями накидывает подготовленную заранее прислугой одежду и спускается на первый этаж, не ожидая, что в такое время за столом будет сидеть вся семья. Обычно они с Сону отбывают из дома куда раньше, чем просыпаются и собираются родители, а потому душащие разговоры на вечные темы не касаются его хотя бы во время завтрака.       Но возможность сбежать утеряна сразу, как отец, уже одетый в свой неизменный костюм-тройку, пронзает его взглядом исподлобья. Мужчина даже кофе пьет слишком… статно, и Сонхуна это по-настоящему раздражает. Даже в собственном доме ни один член семьи не имеет права по-настоящему расслабиться и стать человеком. Не вечно заряженной на успех машиной, не одним сплошным манекеном с навешанными маской, даже не огромной биркой, кричащей о своем статусе и денежном достатке. В родном доме люди должны чувствовать свободу — так Пак-младший по крайней мере слышал. Он свою ощущает лишь мельком, когда перечит отцу и занимается чем-то противоречащим его уставу. Эти маленькие вдохи, словно его всего на секунду отпускают из толщи воды понюхать свежий воздух на поверхности, позволяют ему еще жить и справляться с ношей, которую он сам выбрал. Сонхун проходит в столовую, оставляет невесомые, скорее официальные, чем нежные поцелуи на щеках родителей и садится в дальний край. Здесь уже готов его скудный завтрак — несчастный черный кофе без сахара и фруктовая тарелка. Таким должен быть каждый его утренний прием пищи, чтобы фигура оставалась в идеальном состоянии до самых съемок или показов. Никаких отёков, тяжести или, прости Господи, вывалившегося валика на животе. Сонхун обязан следить за сухостью и изящностью каждого изгиба, каждой мышцы, и позволяет себе более тяжелые блюда лишь к середине дня, если расписание выделяет ему такую щедрую возможность. — Доброе утро, сын, — все же разрезает плотную тишину над столом отец семейства. Пак Сонмина либо боятся до стучащих зубов, либо боготворят, склоняясь от одного его имени на колени — иначе не бывает. Мужчина в молодости долгое время работал в частном банковском деле за границей, когда вдруг «по внезапным обстоятельствам» вернулся в родную страну, перевез сюда беременную жену и взошел на пьедестал министра финансов. В свое время среди СМИ ходил громкий слух, что он не просто занял это место по каким-то там дальним знакомствам. Пак Сонмин продал душу в обмен на безграничную власть и самый высокий статус в обществе. И отчего-то Сонхун ни разу не сомневался в подобных сплетнях. Кажется, отец никогда не проявлял при нем хотя бы какой-то толики человеческих чувств, от него даже физически ощущается ядреный холод, а в его взгляде стоит извечная сталь. Мужчина презирает слабость, терпеть не может лишние проявления эмоций, и, когда Сонхун впервые взбрыкнул против его полноправной власти, он окончательно разочаровался в собственном потомке. Несмотря на то, что везде Сонхуна называют наследником, он знает — отец скорее сожрет собственные активы и взорвет дело своей жизни, чем передаст его сыну. Беспощадный прагматик ошибся в своей жизни всего раз, и его ошибка каждый день, словно наказание, мозолит ему глаза. Возможно именно из-за отсутствия каких-либо сердечных чувств и семейности, Пак Сонмин является королем в мире бюджетов и цифровых расчетов. Именно он решает, куда будут распределены средства, он кормится с заграничных инвесторов и мировых банков и возглавляет все экономические сообщества страны. И, конечно, располагается в самом верху «пищевой цепи», состоящей из разных социальных слоев. Он — воплощение слова «элита».       Но Сонхуну все это претит до тошнотворного кома, который он с радостью бы продемонстрировал родителям за редкими общими приемами пищи. Он продолжает иллюзорно обрезать единицы отцовских поводков, даже не представляя, что на нем давно сцеплены сотни из них. Каждый его шаг, каждое «баловство», каждую попытку вырваться из элитарных оков Пак Сонмин тщательно контролирует. И, вероятнее всего, молчаливо ожидает, пока сынок вдоволь наиграется в самостоятельного взрослого. А после один из ошейников, самый жесткий, с ограничителями внутри, затянется так, что лишит даже малейшей возможности вдохнуть без разрешения. — Доброе утро, отец, мама, — все же отвечает парень, подцепляя изящной вилкой кусочек киви. Он отправляет его в рот, расслабленно вздыхает и осознает, что успел напиться прежним вечером куда раньше, чем вспомнил о вечернем перекусе. И все это время его кишечник буквально вопил о спасении, сжимаясь в несчастный комок и посылая импульсы желудочного сока к глотке. — Сону-я, пожалуйста, попроси водителя быть готовым через пару минут. Когда усталость Сонхуна отходит на задний план, он возвращает себе себя. Куда более вежливый, терпеливый и даже способный на понимание, чего от него явно не дождешься, когда он выжат, словно самый гнилой лимон. Иногда он сам полагает, что не может посчитать все свои маски. Что еще хуже — определить, как на самом деле выглядит Пак Сонхун. Кто он, черт возьми, такой? Как общается с людьми, что чувствует? Все это у Сонхуна нагло отняли, стоило ему родиться у черта в угодьях. И потому вся его жизнь теперь — лишь искусно отрепетированная сценка, игра одного актера, который мастерски справляется с любой ролью.       Сону легко кланяется и удаляется в сторону коридора. Очевидно, будет ожидать его уже в теплом, комфортном автомобиле, где не будет этого пробирающего до скрипящих костей взгляда и лишних разговоров. Ассистент, кажется, не любит Пак Сонмина ничуть не меньше, чем его собственный сын, хоть тот и нанял его, подняв по социальной лестнице аж на несколько ступеней сразу. Едва ли не с самых низов в окружение главной элиты — такое дорогого стоит. Однако Ким по каким-то известным ему одному причинам не боготворит мужчину и не падает ему в ноги, готовый на любую грязь ради «господина». И это делает его в глазах Сонхуна куда интереснее, чем казалось при первоначальном знакомстве. — Ты знаешь, что сегодня заседание Совета Экономической безопасности? — продолжает Сонмин, хотя Сонхун продолжает усердно показывать всем своим видом, насколько он не заинтересован. — В город прибывают все самые высшие чины, связанные с политико-финансовыми кругами. Такие люди играют большую роль в жизни нашего города и в твоем будущем. — В моем будущем играю основную роль я сам, — отмахивается Пак-младший, выдерживая печальный взгляд матери. — И сегодня я очень занят. — Пак Сонхун, твои игры когда-нибудь будут закончены. Так что будь добр, начни хотя бы готовиться к тому моменту, когда моему терпению придет конец. Ты обязан отслеживать все последние инвестиционные реформы и быть заинтересованным в контроле современного крипторынка, пока я не забрал все твои «детские игрушки». Сонхун молчит — знает, что если рот откроется, ему одним разговором не отвертеться. В мыслях всегда так много, в основном гадкого, язвительного, полного накопившейся злобы в сторону отца. Он верит, что в один день просто взорвется, не выдержит количества этого яда внутри. А после — будет задушен руками собственного же отца. Но пока он держит рот закрытым и, как он думает, особенно терпеливо выслушивает все эти бредни про финансы, деньги, статусы, обязанности всем и каждому, которые ему ни в одном месте не уперлись. Отец пророчит ему уже заранее расписанное будущее, но Пак-младший лучше будет зашиваться и уставать до забитых мышц в любом деле, который выберет сам, чем сунется хотя бы кончиком пальца во все эти «важные» обязанности. Он не раз с удовольствием представлял, как бизнес его отца горит синим пламенем, и тому приходится подниматься с низов, узнавать, что это такое, окунаться с головой «в самое дерьмо», как он отзывался о последних слоях общества. — Я услышал, отец. Я могу отправиться на свои «игры»? — темные глаза холодно уставились на столь ненавистного отца.       Сонхун частенько благодарит судьбу за то, что по большей части он с самого детства был похож на маму — даже глаза у них с мужчиной абсолютно отличаются. Пак-старший обладает более лисьим разрезом, коньячно-карими радужками, все его тело более грузное и широкое. Младшему же достались аккуратные вытянутые глаза матери почти черного цвета, «шоколадная крошка» из аккуратных родинок и бледная, аристократическая кожа. Он весь из себя, несмотря на набранную массу мышц, такой изящный, аккуратный, словно вычерченный уверенными движениями стека какого-то одаренного Богом творца. Единственное, что говорит об их родстве с Сонмином — их холодная, пугающая окружающих аура. Ну и, конечно, взаимная неприязнь. — Завтра в честь гостей будет организован особенно важный приём в загородном доме одного из владельцев крупного частного банка в Европе. Я приказал твоему ассистенту вписать его в твое расписание, чтобы ты не прогулял, развлекаясь черт пойми где. — Моего ассистента можно вежливо просить. — Вежливость — удел пресмыкающихся. Сонхун подавляет очередную колкость и встает, громко отодвигая стул, так, чтобы оба родителя невольно нахмурились. — Я так понимаю, варианта «отказаться» мне не предоставили? — Ты будешь на приеме, хочешь ты этого или нет. Пак-младший театрально сгибается в поклоне, имитируя прислугу, и с сжатыми до боли челюстями вылетает из дома. Сбежать. Всего несколько секунд, а уже за этими высокими воротами свежий воздух, который изредка удается втянуть полными легкими.       Сонхун падает в Mercedes-Maybach S680 своего водителя и звучно высказывает все, что думает и о приеме, и о Совете, и о каком-то там крипторынке. Он ругается, пока Сону и мужчина за рулем усердно делают вид, что впервые видят эти кусты роз за тонированными окнами машины. Припадки агрессии Пака-младшего лучше спускать на ноль в самом их зарождении, и потому никто из прислуги или редких друзей не лезет к нему, пока тот демонстрирует весь свой грязный словарный запас и изредка разбрасывает все, что попадается под руку. — Поехали, блять, уже куда-нибудь отсюда, — рычит он на тут же выкручивающего руль водителя и откидывается на кожаное сидение. — Скажи мне, Сону-я, в твоем огромном блокноте случайно не затерялся номерочек какого-нибудь киллера? — Боюсь, я не могу способствовать, во-первых, убийству своего нанимателя, во-вторых, уголовке своего руководителя, — Ким откладывает записную книжку с ручкой и аккуратно заглядывает в бурлящие гневом прищуренные глаза напротив. — Мне все же стоит вписать этот прием, верно? Иначе мы сделаем только хуже. — Да, конечно. Чтобы ему в глотку кто-нибудь затолкал все его приемы. — В таком случае, отменим проходку для бренда. Думаю, они и так на тебя слюни льют, как на самую главную звезду предстоящего показа. И еще… ты планировал посетить временную экспозицию в Центральной галерее. — У меня еще будет возможность? — Сонхун начинает медленно остывать, стоит автомобилю выехать на трассу и набрать достаточную скорость. Он вопреки правилам опускает окно и, наплевав на обычно идеальную укладку, позволяет сильному от движения ветру запутаться в черных волосах. Свежий воздух отрезвляет, дает возможность отвлечься, и парень подставляет пышущие негодованием щеки под дуновения воздуха. — Да, она будет длиться еще две недели, я посмотрю, куда сможем добавить. — Спасибо, пташка, — беззлобно усмехается Пак, вспоминая старое прозвище, которое в начале их знакомства бесило Сону до покрасневших ушей и шеи. Так и сейчас он оскорбленно отворачивается и надувается, словно воробей под дождем. Собственно, так он и обзавелся когда-то этим незамысловатым словечком. Сонхун лишь пытался вечно вывести мальчишку из себя, пока тот упорно молчал и продолжал делать свою работу, но всегда так надувался. Парень подставляет все лицо под успокаивающую его прохладу, ласкающую разгоряченную утренним разговором кожу, и уже представляет, как следующие несколько часов пройдут в атмосфере бесконечного позинга, требующего полной сосредоточенности, частой смены образов и безостановочных вспышек.

💵💵💵

      Телефон где-то на периферии сознания нескончаемо гудит вибрацией, заставляя утерянное еще в начале вечера сознание вернуться в затекшее тело. Джейк ощущает, как все его нутро готово выблевать остатки «веселого» вечера прямо рядом с кроватью, и бьющий по вискам звонок совсем не помогает. Выброшенный где-то на входе в комнату, телефон надрывается до конца, после на несколько секунд успокаивается и вновь начинает эту личную для похмельного разума пытку. Парень, не разлепляя опухших глаз, пытается выпутаться из перекрученного одеяла и уже с агрессией кидает одну из попавшихся под руку подушек куда-то в сторону надоедливого звука. Он даже столь помутненным сознанием прекрасно осознает, кто так надрывается в попытках дозвониться до него. И так же прекрасно осознает, как он потом оттаскает давнего друга за черные, особенно ухоженные патлы. Джеюн проводит двумя ладонями по горящему лицу и давит на глаза, зная, что даже такое простое действие вызовет в его голове тысячи болезненных взрывов. Он кое-как находит в себе силы и встает, наконец дорывается до телефона и смахивает звонок, принимая его. — Скажи, что ты умер, иных оправданий я даже слушать не буду, — звучит сталью голос всегда бесящегося из-за Шима Джихёка. — Я умер и воскрес, чтобы услышать твой голос, крошка, — хрипит Джейк, тут же заходясь в противных откашливаниях вчерашнего алкогольного кома, так и застывшего в глотке. — Я снова что-то пропускаю? — Хотел бы я сказать, что собственные похороны, но Судьба все еще не благосклонна ко мне. — Я знаю, что на моих похоронах ты будешь рыдать сильнее всех вместе взятых, — Джейк даже умудряется усмехнуться и уверен, что До прямо сейчас повалил бы его и в очередной раз разбил нос. — Шим Джеюн. Репетиция и саундчек. Чтобы я развернулся, и ты уже стоял готовый за моей спиной, — Хёк сбрасывает звонок и, Джейк стопроцентно знает, выругивается.       Отчего-то у них с До Джихёком все сразу сложилось именно так. Они познакомились спустя год, как парни собрали группу и разворачивались в масштабах. Именно тогда Ян признал, что втроем они не справляются со всеми обязанностями, им нужен кто-то, кто будет отвечать за административные вопросы. И кто-то, кто точно будет относиться к жизни серьезнее, чем они все втроем вместе взятые. Тогда они долго искали, даже подавали вакансию на самые крупные сайты, но слухи шли впереди участников рок-группы, и никто даже не проявлял интереса, не то чтобы горел желанием связываться с тремя «драными псами». Все решила чертова случайность, перечеркнув все планы парней и буквально подсунув им под нос свой собственный вариант. Рики нашел парня, как он рассказывает, на одной из тусовок в руинах здешнего искусства, там, где обитает главный андеграунд ночной стороны города. Уже тогда патлатый паренек, работавший администратором в нелегальном баре с услугами эскорта, поразил Муру своей способностью решать все и сразу, превращаясь буквально в человека-оркестр. Он отвечал одновременно и за алкогольные поставки, и за работу девушек, и за конфликтные разборки, в одной из которых, вообще-то, и познакомился с Рики. Стоило тому привести Джихёка в их на то время скромную обитель, как у новенького не заладилось с Джейком. Они извечно собачились, дрались до пролитой крови, а потом хмуро сидели и распивали одну на двоих. Шим тяжело воспринимал «чужих» людей в их окружении, постоянно ожидал подлянки и не переставал цепляться к отлично выполняющему свою работу Хёку.       Все изменилось, когда именно До начал впрягаться за любящую нарываться задницу Джейка. Он вытащил его не единожды и не дважды, постоянно оказывался в нужное время в нужном месте и слишком много раз уберег разгульного гитариста от проблем с законом или, что еще хуже, с темными группировками с неблагополучных ночных районов. И хотя Джейк все еще рычал, Хёк не переставал гоняться за ним и прикрывать неуемное умение находить проблемы, противопоставляя ему свой навык решать эти самые проблемы. Вскоре Шим изменил тактику, сменив, как ему казалось, гнев на наигранную милость. И сам не заметил, как Джихёк оказался для него таким же братом, как Ян и Мура. Джейк принял его за своего, и с тех пор их невозможно было отделить. Хотя привычка подкалывать Хёка и создавать ему проблемы никуда не делась — чтобы не скучал на работе.       Джеюн усмехается, слегка жмурясь от помойки во рту. До хоть и такой же дикий, как и все они, но слишком многое им позволяет, в особенности гитаристу с его широкой улыбкой и хлопающими ресницами. «Это последний раз, когда я прогнулся под твоими щенячьими глазами», — говорит он уже, наверно, в сотый раз и все же продолжает потакать тому, как младшему брату. И сейчас это точно так же прокатит.       Парень пытается схватиться за воспоминания вчерашнего остатка ночи, пока кое-как запихивает тело под горячий душ. Похмелье едва отходит на второй план, однако гудящая черепная коробка, кажется, не собирается отступать, и Джейк напоминает себе попросить потом горсть таблеток у Хёка. Он вспоминает, как ужрался в полный ноль, как целовался сразу с тремя у стойки, а после уехал с самым аккуратным из них. Его податливое худенькое тело Джейк воспроизводит в своей памяти, как что-то утолившее его неумолимый голод по удовольствию. А после — очередная черная дыра внутри. Шим сталкивается с этим алгоритмом каждый раз и никак не выиграет его в этой неравной схватке. Небезопасная доза алкоголя в организме — тело по вкусу — пустота. Джейк не находит себя и хоть какие-то эмоции в ком-либо из них, сколько бы ни искал, Джейк лишь развлекается, а после снова сжимается в безвольный комок, стонущий в собственной постели от безысходности. Эта черная дыра с годами разрастается, отнимает у него все больше человеческого и оставляет за собой только тошнотворное ощущение потери, отсутствия чего-то важного, что Джеюн сам никак определить не может. Оно сжирает его, а как с ним бороться, инструкцию не выдали. Потому любой парень или мужчина, пришедшийся ему по вкусу, отдает ему всё, а потом удаляется, стирается, как попробованный деликатес, который летит в урну. Для Джейка, видимо, его собственного деликатеса, такого, чтобы наесться невозможно и чтобы все время в мыслях, еще не придумали.       Иногда ему кажется, что путь Чонвона — единственный верный. Что отключить голову, как только успех попал к ним в руки, не обременять себя глубинными смыслами связей и будущего, веселиться и жить моментом ради своего неуемного эго — это то, что действительно имеет смысл. Чонвон существует здесь и сейчас, не страшится осуждения и все понятия, что хорошо, а что плохо, сам для себя стирает. У вокалиста, наверно, и совести то нет уже, искоренил когда-то давно и принял решение, что теперь он играет с Судьбой, а не наоборот. Парень не боится брать от жизни все, предварительно подкрепив свой кайф веществами и парой глотков алкоголя. Много не принимает, иначе кайф потом будет ловиться уже в больнице с капельницами и расползающимися по СМИ новостями. Хотя даже на это Ян смеется и говорит, что для известной рок-звезды подобные случаи не конец света, а очередной инфоповод, который проживет от силы неделю, но добротно притянет еще больше внимания к их персонам. Такие слова, конечно, заставляют Джихёка хвататься в припадке за сердце, но если Джейк ищет себе на задницу проблемы, Чонвон давным-давно стал проблемой.       Уже привычно утопая после пьянки в подобных размышлениях, парень как-то умудряется собрать себя по частям, одеться и выйти из квартиры, предварительно почистив зубы в третий раз — ощущение мусорной свалки на языке не уходит, оно укорениться решает в самой душе Шима. И он знает, что вероятнее всего именно так и выглядит его нутро. Не больше, чем заботливо собранная им помойка, что воняет с каждым годом все больше и в какой-то момент будет сожжена за ненадобностью. Мусор сжигают. Но Джейк — это тот самый мусор, который сам себя поднял, собрал осколки окровавленными руками и возвысился над всеми, выбив себе место на вершине пищевой цепи. И за него он грызет жестко.       Парень садится в свой Koenigsegg Jesko Absolut, и тот моментально встречает его рыком мощнейшего мотора, более похожим на зов агрессивного зверя, что подчиняется лишь одному хозяину. У Шима со своей машиной глубокая любовь, он его чувствует в каждом движении, каждом механическом звуке, каждом блике на стеклянной панели. Этот автомобиль, словно сам Джеюн, ракета, которая рвет когтями к цели и разгоняется до сотки за две с половиной секунды. Он уверенно сжимает пальцы одной руки на руле и, стоит ему выехать с охраняемой парковки, выжимает газ на агрессивном рывке, пугая прохожих. Гитарист летит по дорогам дерзко, опасно, входя в повороты с заносами, и прибывает на нужное место еще до того, как До успеет вновь набрать его номер.       Джейк убирает все еще подрагивающей от похмелья ладонью красные пряди со лба и входит в здание, где уже застает полуживого Чонвона и вечно хмурого Муру, крутящего между пальцами пачку сигарет. Те что-то без особого желания обсуждают и иногда посмеиваются, откидываясь на спинки стульев. Ян замечает его первым и расплывается в теплой улыбке. — Джейк-и, — улыбается он ему солнечной ямочкой и подзывает ближе. — Ты меня, конечно, прости, но что-то сегодня Хёк рвет и мечет сильнее обычного. Ты будь добр, переодевайся на ходу, пока нам не пришлось выступать без гитары и ведущего вокала. — Чего это он? — Шим прямо там, где стоит, сбрасывает кожаную куртку, стягивает через бок майку и остается с обнаженным торсом, запутываясь пальцами в застежке ремня. — Блять, сраная шайтан-машина. Ян уже вовсю хохочет, с обожанием следит за каждым движением тупящего Джеюна, пока Рики с легкой улыбкой вытягивает длинную ногу и наступает на край багги джинсов, чтобы друг наконец из них вылез. — Ебать, не штаны, а головоломка какая-то, — облегченно вздыхает оставшийся в одних боксерах гитарист и спешит к одной из вешалок, на которой висит бирка с его именем. — Я все еще удивляюсь, как ты дожил до своих лет, — хрюкает Нишимура и с удовлетворением на лице хрустит затекшей от ожидания шеей. — Хёк тебя убить готов, — продолжает Ян. — Он сегодня, похоже, не с той ноги встал, хер его пойми. Бесится все ходит, дерганный. — Так может у него этот, как его… недотрах? Чонвон, тут же ставший серьезным, прищуренным взглядом останавливает Муру, и тот поднимает ладони в примирительном жесте. — Он же ходит с нами в «Эдем», — все же услышал младшего Джейк, уже успевший на скорую руку натянуть спортивную одежду для репетиции. — Чего все никак не подцепит кого-нибудь? На личико вроде милый, а уезжает вечно один, как ханжа.       Гитарист поправляет серые штаны ровно в тот момент, как за спиной слышится показательный хлопок двери. Он выпрямляется и жмурится так, будто если он закроет глаза, его никто и не заметит. Но Джихёк фурией влетает в раздевалку и тут же утыкается взглядом в красную макушку. — Ты все-таки не умер? Жаль, — в глазах менеджера пламя полыхает, пока Джейк все же оборачивается и расплывается в своей фирменной «извинительной» улыбке. Он с такой же обычно флиртует, а потому точно знает — даже Хёк поплывет под ее влиянием. — Чего ты лыбишься мне опять? Я тебе сколько раз говорил не заливать в себя всё, что горит, пока у нас есть расписание утром? — Ну Хёк-а, — продолжает улыбаться Шим, уже ощущая, как агрессия парня всего за пару взглядов сходит на нет. — Я был возбужден после выступления, пойми дурака. — Ты самый настоящий дьявол, посланный нам за все грехи в прошлых жизнях. — Поэтому я такой горячий? — гитарист игриво дергает бровью, в которой штанга поблескивает под приглушенным светом. — Ненавижу, — выдыхает, наконец, Джихёк и устало трет глаза. — Это последний раз, Шим Джеюн, я тебе клянусь. — Я зна-аю, дорогой, — улыбается еще шире тот, ощущая очередную победу. — Еще раз так назовешь, и я тебя лично закопаю так, что ни одна собака полицейская не найдет. — Соскучишься и выкопаешь. Хёк отмахивается от него, завершая тем самым очередную бессмысленную перепалку, от которой, как всегда, Джейк получает наибольшее удовольствие, пока сам До натурально вскипает. Он все ждет того дня, когда Джеюн будет хоть чуть-чуть более ответственным, сам себе клянется, что ровно в тот день сложит полномочия и отправится на заслуженный покой. Его кармическая миссия будет выполнена, и он со спокойной душой оборвет все связи с этой наглой мордой, которая так и напрашивается на разбитый нос. — Давайте, выходим на быстрый саундчек, бэклайн-команда уже давно со своим разобрались. Ждем только тебя, — в очередной раз бросает он молнии в сторону Джейка. — Я предупрежу звукорежиссера и начнем.       Парни расслаблено кивают и выбираются на площадку. На этот раз их готов встретить целый стадион, и названные братья расплываются в довольных улыбках, уже предвкушая знакомые ощущения от огромной аудитории, особой атмосферы и нескончаемого потока энергии. — Мура, уже проверил барабаны? — уточняет Джейк, и Рики быстро кивает ему. — Кайф, что по мониторам на этот раз? Устранили неполадку? — А вот пришел бы вовремя, не пришлось бы теперь сотней вопросов трындеть, — не теряет возможности побубнить вернувшийся Джихёк. — Починили вам ваши in-ear, будешь в комфорте.       Звукорежиссер и менеджер перекидываются еще парой фраз, и группа наконец начинает запоздалый саундчек. Парни по очереди поют несколько частей своих песен, тянут особенно шумные припевы, чтобы мужчина в годах, отвечающий за звук, настроил баланс на всю площадку и проверил фон. Дальше Джейку позволяют порезвиться, и он уходит в дерзкое соло, заодно проверяя пиковую нагрузку на усилители, пока с Рики еще раз смотрят перебивки и динамику перехода звука от сцены. На этот раз все идет по плану, и они даже как-то слишко быстро заканчивают. Остается лишь настроить in-ear мониторы, чтобы у каждого участника не перебивался его личный микс. И, вспоминая последний опыт Джейка, после которого он боялся даже наушники в уши засовывать, настройка мониторов затягивается — Джихёк просит тотальную гарантию, что на этот раз его артистов не начнет бить током от оборудования прямо посреди концерта. Пока парни сверяют все звуки, настраивают баланс и динамику, сам До приглядывает одним глазом за его «личной проблемой», вторым же отслеживает со стаффом тайминги, договаривается со светооператорами и даже успевает что-то добавить в работу звукорежиссера.       — Так, парни, — наконец привлекает он их внимание, поднимая ладонь. — На этот раз всё точно ок? — Ты уже сотый раз спрашиваешь, — вздыхает Рики, пока Чонвон хмурится и дотрагивается до мониторов. — У меня закрепляются паршиво, меня точно не ебанет, как Джейка? — Ян, ты совсем дурак? — беззлобно закатывает глаза Шим. — Я бы был рад, если бы монитор просто «не закреплялся» и выпал к чертовой матери, а не пизданул мне прямо в ухо током. — Ой да не ной ты, живой же, — усмехается Мура. — Чго живой то? А вот оглохну к чертям в свои двадцать, будете плакать, просить услышать вас. — Джейк, тебе уже несколько лет как не двадцать, — устало переводит на него взгляд Хёк, пока тот недовольно передразнивает его. — Ян, я попрошу посмотреть, что у тебя там, закрепим добротно. — Скотчем, если что, перемотаем тебе черепок, — опять хрюкает Рики, и все кроме Чонвона улыбаются. — Вы как себе вокалиста в изоленте представляете, изверги? — А может ты задаешь новые тренды? — Ну и нахуй вас с вашими трендами, — вскидывает руками Чонвон так активно, что его белые волосы выпадают на лицо и лезут черными кончиками в глаза. Рики тут же оказывается за его спиной и заключает негодующего парня в медвежьи объятия. — Мура, окстись нахер, не надо теперь ко мне подмазываться. Джейк заливисто смеется и с нежностью смотрит за перепалкой парней, которых когда-то искренне своей семьей нарёк. Он знает — те всерьез ссорятся слишком редко, сами друг друга обожают до тепла в грудной клетке и не позволят себе обидеть на самом деле. Он переводит взгляд на Джихёка, и тот с серьезным выражением лица едва ли не отчитывает стафф, показывая в сторону Чонвона. — Заботится, черт патлатый, — хмыкает он. Хёк после случившегося с гитаристом прямо на сцене перепугался весь, в такую агрессию впал, что даже сами парни его впервые всерьез испугались. Они таким парня никогда не видели, До словно в разъяренного дракона превратился, размахивая руками перед упустившими неполадку сотрудниками. Тогда он сам проследил за заказом новых мониторов и теперь сверяется с каждой мелочью. Видеть вытекающую из уха струйку крови больше точно никто не хочет. — Чонвон, задержись потом чуть подольше, тебе дополнительно настроят звук и проверят, что не так, — уже успевший сменить нахмуренные брови на широкую улыбку Чонвон кивает. — Давайте по-скорой прогонимся полностью, как на концерте. Джейк, следи за тем, как чувствуется сцена, ты двигаешься больше всего, Ян и Мура, смотрите сами себе по свету, если будет в какой-либо позиции вашей слепить, будем менять.       Парни, как единый организм, кивают и принимаются за упорную работу. Они входят в привычный азарт и, несмотря на то, что это лишь репетиция, летают по сцене в настоящей эйфории, зажигают друг друга и по-настоящему кайфуют от себя и своей музыки. Джейк действительно успевает между всем этим заметить, что одно из мест, недалеко от усилителя, скользит даже под спортивной обувью, а Рики просит сдвинуть слегка свет, иначе он, когда выпрямляется в спине, щурится и долго так не просидит. Их комментарии тут же учитываются, и Хёк своим драконьим взглядом руководит всем стаффом, как собственными марионетками.       Пока перевозбужденные парни продолжают ребячиться и вовсю проверять на прочность свой вокал и терпение звукорежиссера, с заднего входа к Джихёку выходит какой-то статный мужчина в деловом костюме, и их менеджер расплывается в вежливой улыбке. Он пожимает тому руку и воодушевленно что-то обсуждает, пока мужчина бросает заинтересованные взгляды в сторону изредка косящихся на него парней. Хёк действительно доволен во время их разговора, и Чонвон начинает передразнивать его в слишком очевидной манерности, которую друг включает при разговорах с большими шишками. В конце концов До обрывает одним взмахом руки звук и подводит незнакомца ближе к сцене, где запыхавшиеся участники садятся прямо на пол. — Господин Рю, это Ян Чонвон, Нишимура Рики и Шим Джеюн. Парни, господин Рю Сокджин, — представляет Джихёк и одним взглядом посылает парнем сигнал, буквально вопящий о том, чтобы они вели себя прилично и следили за словами. — Добрый день, известная на весь мир группа «Almas Rotas», давно я за вами приглядываю. — А что, такие, как вы, тоже знают известные рок-группы? — не сдерживает ухмылку всегда провокационный в своих высказываниях Чонвон. — Честно говоря, вы не позволяете не знать вас, захватывая все тренды в социальных сетях и то и дело светясь яркими фотографиями. Мир говорит о вас, рассматривает, погружается в вас с головой. И, насколько мне известно, некоторые из вас светятся куда активнее, — мужчина переводит взгляд на Джейка, с интересом рассматривая необычную вызывающую внешность. У гитариста его красные волосы совсем взмокшие, многочисленный пирсинг в ушах, брови и губе едва проглядывается с такого расстояния, но Сокджин точно знает, что он есть, а татуировки аккуратно выглядывают из-под широкой футболки. — Шим Джеюн, знаю, что Вы особенно успешны в направлении амбассадорства и коллабораций. Похвально, Вы ценный камень, за который бренды и компании готовы драться не на жизнь, а насмерть. Однако у меня есть для всех вас предложение. — Не понял? — морщится Рики, готовый взбрыкнуть на любого чужого. — Это будет огромный вклад в ваше дальнейшее развитие и, возможно, приток инвестиций в группу, — как бы невзначай добавляет Хёк. — И поспособствует огромному рывку в ваших второстепенных отраслях, которые вы занимаетесь в свободное от музыки время. — Слушаем, — перебивает своих щетинящихся братьев Джейк и кивает Рю Сокджину. Для него действительно многочисленные контракты с брендами и участие в дополнительных проектах играют большую роль, и Шим готов прислушаться. — Мы с Советом хотели бы пригласить вас в качестве специальных гостей на важный прием, где будет множество высокопоставленных лиц и играющих большую роль в жизни города и страны фигур. Было бы славно, если бы вы могли свободно провести время за фуршетом и порадовать нас своим визитом. Джейк слышит, как Мура негодует и злобно шепчет: «Это нам для каких-то денежных мешков шутами быть?», а Ян недовольно выдыхает носом. Но он смотрит на Джихёка и видит безмолвную просьбу в его черных вытянутых глазах, направленных прямо на гитариста. Хёк всегда знает, как будет лучше для развития их группы, он помог им подняться до нынешнего уровня и точно не примет ни одного решения, которое даже теоретически может навредить его парням. И Джейк, взвесив все за и против, идет ему навстречу — ради своих, ради «Almas Rotas».