Красное море

Синдзи определённо сломан. Хотя, если уж говорить честно – весь мир вокруг него сломан. Синдзи не знает, каким был мир до Второго удара, но когда он смотрит на бескрайнее кроваво-красное море, затопившее всё вокруг, он чувствует что-то похожее на агорафобию и смутную тревогу, будто всё вокруг ненастоящее. Это чувство усиливается, когда он видит фотографии двадцатилетней давности: такие странные и вместе с тем правильные. Синдзи неправильный – он не вписался бы в тот мир, как не вписывается в этот. Вся его недолгая жизнь кажется ему серой и тусклой и отдаёт привкусом праха. Он смотрит на неё словно со стороны: как старый чёрно-белый фильм с плохой концовкой, которую он заранее знает, но не может изменить. Синдзи ненавидит эту беспомощность, ненавидит, что у его ровесников есть мечты и планы на жизнь. — Вот закончу школу, стану каким-нибудь медиком и уеду с сестрой куда-нибудь подальше отсюда, – говорит ему Тодзи, выдыхая сигаретный дым, – эти Ангелы уже поперёк горла стоят. Слышал, что они нападают только на Токио? Будто им медом тут помазано. Синдзи ничего такого не слышал (хотя он и не интересовался), но согласно кивает. Он не мечтает о другой жизни, без пилотирования Евы, но не потому что доволен этим – просто он знает, что у него нет и никогда не будет другого выбора. Синдзи живёт одним днём, как бабочка, и боится даже думать о будущем. Да и зачем думать об этом, если каждый день может стать для него последним? Синдзи ненавидит пилотирование Евы и ненавидит своего отца – ненавидит его бездушные чёрные глаза, радужка которых сливается со зрачком; его идеально белые перчатки, как у хирурга; его глубокие межбровные морщины, которые, кажется, ничто не способно разгладить. Гендо Икари похож на затопившее Землю красное море: такой же неестественный и пугающий, но идеально подходящий этому суровому миру. Синдзи тонет в этом море каждую ночь: во снах он беспомощно машет руками посреди ничего, захлебываясь в мерзкой жидкости LCL, а отец смотрит на него безжалостно и презрительно. — На поле боя трусам не место, Синдзи. Когда он просыпается, он всё ещё продолжает тонуть: ему отчаянно не хватает кислорода, сколько бы он не вдыхал; сердце колотится так быстро, что Синдзи уверен – вот сейчас он и умрёт. Он никогда не умирает, но менее страшно от этого не становится. Синдзи ненавидит Мисато: за то, что её никогда нет рядом во время этих приступов, за то, что на утро они пытаются делать вид, что всё хорошо. Синдзи может её понять: как она может заботиться о чужом травмированном ребёнке, если она не может нормально заботиться даже о самой себе? Мисато в два раза его старше, но взрослым в этом доме ощущает себя именно Синдзи, и его это бесит. — Что бы я без тебя делала, Синдзи-кун, – говорит она, накладывая себе, приготовленный Синдзи карри, – одним бы рамёном и питалась, не иначе. Её интонации и чуть пошатывающаяся походка кричат о количестве выпитого, и Синдзи раздражённо морщится. Он ненавидит, когда Мисато пьёт: это значит, что она не будет ничего делать по дому; что она будет приставать к Синдзи; что она будет сидеть на кухне до трёх ночи и, возможно, плакать. Это значит, что ей очень плохо, а Синдзи не знает, что с этим делать. Каждую такую ночь Синдзи настороженно прислушивается, боясь услышать всхлипы, потому что тогда он не сможет спать и его снова затопит красное море. Синдзи ненавидит это море, ненавидит Токио-3, ненавидит весь мир. Но больше всего он ненавидит себя.

***

Единственное место, где Синдзи чувствует себя в относительной безопасности – это школа. Школа помогает ему забыть об Ангелах, об отце, о куче пустых банок из-под пива в комнате Мисато. Когда Синдзи смотрит из окна на яркое лазурное небо Токио-3 и слышит смех одноклассниц, он чувствует себя обычным подростком с обычными подростковыми проблемами. В школе есть Тодзи с его мятными сигаретами, тайком взятыми у матери, и Кенске с его зацикленностью на военной истории; и они ещё больше погружают Синдзи в иллюзию нормальности. А ещё в школе есть Каору. Каору Нагиса с Синдзи не дружит – он вообще ни с кем не дружит. Когда Синдзи спрашивает о нём Тодзи в первый раз, тот фыркает: — А, Каору. Он ни с кем ни общается и никуда кроме школы не ходит. Хикари как-то звала его в кино – мы тогда всем классом ходили – и он единственный не пошёл. Ну и плевать на него: наверняка думает, что он слишком умён для того, чтобы общаться с простыми смертными. Кенске ухмыляется: — Просто признай, что ты завидуешь ему, потому что на него запали все девчонки, кроме Аянами. — Фигня! – по резкому крику Синдзи понимает, что Кенске попал в яблочко, – Да даром мне сдались эти дуры! Да и не все на него вешаются, вот Хикари – нормальная... Дальше Синдзи уже не слушает, присматриваясь к парню в противоположном углу класса. Каору выделяется на фоне класса даже внешне: бледная мраморная кожа почти сливается с слишком длинными для такой жары рукавами рубашки, мягкие обесцвеченные волосы уложены в лёгком беспорядке (или вообще не уложены, Синдзи в этом не разбирается). Очки с круглой оправой и книга в руках действительно заставляют его выглядеть умным и загадочным, и Синдзи понимает девочек, которым Нагиса нравится. Каору будто чувствует его взгляд и поднимает на него свои светло-серые глаза, чуть улыбаясь. Синдзи этот взгляд отчего-то прошибает и он смущённо отводит взгляд. Тодзи всё ещё пререкается с Кенске, чему в этот раз Синдзи несказанно рад – он не знает, как бы он объяснил им эти переглядки. Он даже себе их объяснить не может.

***

С тех пор с Каору они переглядываются подозрительно много: то ли Каору смотрит на него слишком часто, то ли он – на Каору. Синдзи он не кажется высокомерным и зазнавшимся – только немного отстранённым, но не как Аянами. На её фоне Каору выглядит как живой человек с эмоциями, от него не веет неестественностью и его одиночество не выглядит вынужденным. Каору, кажется, полностью доволен своим положением в классе, и его самодостаточность и гармоничность странно притягивают Синдзи. Каору выглядит таким спокойным, даже когда их класс эвакуируют из-за очередного нашествия Ангела, что Синдзи кажется, будто этот человек доволен жизнью и не испытывает никаких проблем, и эта лёгкость привлекает Синдзи ещё больше. На истории вместо конспекта скучной лекции, он щурится, пытаясь разглядеть название новой книги Каору, которую он читает прямо на уроке. — Пс, Икари! – шёпот Тодзи, кажется, слышит половина класса, но учитель не прекращает монотонное бурчание, – на что ты там уставился? — Ни на что. — Что, в Нагису втюрился? Учитель на секунду замолкает, прерываясь на недовольный взгляд в сторону Тодзи, заставляя его замолчать, и Синдзи выдыхает. Тодзи хороший парень, но порой говорит такую чушь, что Синдзи хочется сделать вид, что они не знакомы. Это ж надо ляпнуть такой бред! Синдзи старательно конспектирует никому не нужную лекцию весь оставшийся урок и старается не думать о Каору. Но почему-то он всё равно лезет ему в голову.

***

После очередной битвы с Ангелом, Синдзи чувствует себя абсолютно выжатым. Все его мышцы болят, он устал и ненавидит весь мир, поэтому дома он надеется не пересечься с Мисато и просто лечь у себя. Конечно, его мечты не сбываются. Как и всегда. У входа его встречают пустые коробки из-под пиццы (ну конечно, Синдзи в последнее время был слишком занят, чтобы готовить и убирать) и громкая музыка с кухни. Проходя в кухню, Синдзи уже знает, что он там увидит, но это зрелище не может его не злить. Судя по количеству пивных банок, Мисато уже пьяна вдрызг, и останавливаться не намерена. Одна из лямок и без того короткого топика сползает по плечу, и Синдзи злит это ещё сильнее – почему для неё вообще нормально появляться перед ним в таком виде? Потому что это Мисато. Очевидно. В этот раз Синдзи не выдерживает: он ругается с ней, срываясь на крик, высказывая всё накипевшее. — ... мне это надоело, Мисато. Почему вы хотя бы иногда не можете побыть взрослым? Зачем вы вообще взяли меня к себе и пытаетесь строить из себя мать, если вам на меня плевать?! Мисато прерывает его звонкой пощёчиной: сначало он слышит звук и только потом чувствует боль. Обида накрывает его вместе с болью, и он выбегает из квартиры, смахивая злые слёзы. Мисато кричит ему что-то в след, но ему уже всё равно. Синдзи хочет провести эту ночь без тревоги за Мисато, без её пьяных слёз – пусть даже и на улице.

***

Синдзи идёт по улице, поворачивая наобум. Солнце уже садится, окрашивая небо в нежно-розовый цвет. Синдзи смотрит на него, останавливаясь посреди незнакомого жилого квартала. Куда ему идти? Напроситься к Тодзи? Или Кенске? — Привет, Синдзи-кун! Какими судьбами здесь? Синдзи вздрагивает и удивлённо оборачивается на знакомый мягкий голос. Когда он видит Каору, сердце пропускает удар, и в его груди зарождается непонятное волнение, но не такое, как с Мисато. — Привет, Каору! Да я так... гуляю. — Вот как, – Каору мягко улыбается, поправляя непривычно короткий рукав рубашки, – никогда не видел тебя здесь. Ты живёшь неподалёку? — Нет, вообще-то я... зашёл сюда случайно, даже не знал, что... Синдзи поднимает на него взгляд, совершая фатальную ошибку: в свете последних солнечных лучей глаза Каору кажутся серо-бордовыми, и, разглядывая их, Синдзи удивлённо застывает, обрывая и без того скомканную речь. Он никогда прежде не видел таких глаз: и Синдзи не знает, что именно он имеет ввиду: их цвет или завораживающий блеск. Его сердце, кажется, пропускает удар и начинает биться с удвоенной силой. Каору разглядывает его в ответ с лёгким интересом, и это заставляет Синдзи очнуться: — Кхм, прости, я... У тебя очень необычные глаза. Звучит это хуже, чем он планировал, и Синдзи чувствует, что от стыда готов провалиться под землю. Но Каору лишь добро усмехается: — Не переживай, мне это все говорят. Это всё альбинизм: меланина почти нет, поэтому иногда глаза кажутся красными. Жутковато, я знаю. Синдзи хочет возразить: вовсе не жутковато, даже красиво, но благоразумно решает промолчать. Всё это и так довольно неловко. — Так, значит, ты живёшь здесь? — Да, вон в том доме, – Каору кивает головой на небольшую обшарпанную пятиэтажку позади себя, – вышел погулять ненадолго. — Поздновато для прогулок. — Кто бы говорил, – на эту фразу Синдзи улыбается ещё шире, хотя ему и казалось это невозможным, – А если серьёзно, я гуляю только по вечерам. Днём на солнце быстро обгораю, опять же, из-за альбинизма. — А, да? Что ж, это многое объясняло: и длинные рукава, и отказы от прогулок. Хотя, всё это было очевидно с самого начала: нужно было лишь немного подумать. — Да, и зрение плохое из-за этого. Неприятно, но я привык. Зайдешь в гости? Резкая смена темы заставляет Синдзи удивлённо поднять брови: — Зачем? Каору пожимает плечами: — Ты выглядишь потеряно и домой явно не собираешься. А мне бы не хотелось в случае твоей пропажи быть последним, кто тебя видел: слышал, таких обычно подозревают первыми. Синдзи улыбается шутке и чувствует ком в горле: если его и будут искать, то только для пилотирования Евы. На него всем плевать, кроме Мисато, но и ей сейчас не до поисков. Интересно, как она там? Наверняка напивается и плачет, только теперь из-за Синдзи. — Эй, – неожиданное прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть, – пойдём, уже холодает. Синдзи позволяет вести себя в подъезд, неловко мямля: — А я не помешаю твоим родителям или... — У меня нет родителей, – спокойно обрывает его Каору, – я живу один, так что об этом не беспокойся. Синдзи понимающе кивает: в их время отсутствием родителей уже никого не удивишь. Второй удар породил много сирот – больше, чем взрослых, готовых взять их под опеку. Синдзи ещё повезло – он живёт не один, как Аянами или как Каору. Мысли о Мисато заставляют его чувствовать вину: всё-таки зря он на неё накричал. В этом больном мире каждый справляется с проблемами, как может – Мисато, вот, помогает алкоголь. — Синдзи, всё хорошо? Голос Каору выводит его из пучины вины, и Синдзи натянуто улыбается. — Всё прекрасно. И пока они болтают большую часть ночи, слушая Баха и Дебюсси (к восторгу Синдзи, оказавшихся также любимыми композиторами Каору), всё действительно прекрасно. Заснув под утро, Синдзи не видит красного моря, пытающегося его затопить, только Каору и его необычайные теплые глаза.

***

Утром они собираются в школу вместе: Синдзи на ходу пережёвывает любезно предложенный сандвич, пока Каору надевает форму и приглаживает волосы. — Тебе не обязательно ждать меня, Каору. Мне ещё нужно зайти домой за учебниками: пойдёшь со мной – точно опоздаешь. — Ну и пусть, – Каору неспешно поправляет манжеты, – первым у нас история, Кодзи-сану плевать на опоздания. Он и сам любитель опаздывать, ты же знаешь. Дома Синдзи со скоростью света хватает сумку с учебниками – что бы Каору не говорил, Синдзи не хотел стать причиной его опоздания – и на обратном пути натыкается на собирающуюся на работу Мисато. — О, Синдзи! — Привет, Мисато. Извини, я очень спешу, отчитаешь меня позже, ладно? Мисато кивает с привычной улыбкой и привычными не улыбающимися глазами. Он заранее знает, что Мисато "забудет" о этой ситуации уже вечером, и они снова сделают вид, что всё хорошо. Она смотрит на него со смесью вины, усталости и волнения, и в этом взгляде Синдзи видит больше, чем она когда-нибудь скажет. Мисато лишь кивает в сторону входной двери: — Твой новый друг? — Да. Что-то вроде. Мисато равнодушно кивает, пропуская его, и когда Синдзи замечает замазанные тоналкой круги под глазами, он не может её винить.

***

— Синдзи, не торопись ты так, я за тобой не успеваю. — Так иди быстрее, ты же еле плетёшься! — Если я буду бежать, то не смогу насладиться этим чудесным утром. Как можно спешить, когда вокруг такая красота? Тем более на урок Кодзи-сана. Синдзи закатывает глаза, мысленно задаваясь вопросом, как Каору с таким взглядом на жизнь умудряется не опаздывать на уроки обычно. Они опоздали на двадцать минут. Когда они рассаживаются на свои места, Кодзи-сан даже не реагирует на это. Возможно, потому что он сам пришёл только минут десять назад. Место Тодзи пустует, но Кенске тут же атакует его вопросами: — Рассказывай, Синдзи. Вы с Нагисой вместе пришли? Вы подружились? Когда? И почему ты так помято выглядишь? — Кенске, давай потом, я тебя прошу, – Синдзи суетливо достаёт тетрадь и ручку, – Ты делал алгебру? — Да. Ты ещё и без домашки пришёл? Вы что там, тусовались с ним? А где? У него дома? Или с капитаном Кацураги? Если с ней, то могли бы и нас с Тодзи позвать. — Кенске, пожалуйста, давай на перерыве. А где, кстати, Тодзи? Прогулять решил? — Да чёрт его знает, мне он не сказал. Спешно переписывая уравнения, одно из которых явно решено неправильно, Синдзи даже не задумывается о пропаже Тодзи. И зря.

***

Всё это произошло так быстро – на следующий день он узнал о том, что Тодзи выбрали четвёртым пилотом, а через неделю его не стало. Синдзи убил его. Мисато говорит, что он не виноват, и это была случайность, но это его не оправдывает: он был в Еве, когда это случилось, и Ева убила его. Синдзи не приходит на похороны и несколько дней не ходит в школу: он не знает как смотреть в глаза сестре Тодзи или Хикари, как говорить им слова соболезнования, если это он виноват. В голове Синдзи это выглядит лицемерно и издевательски, поэтому он избегает их. Кенске его опережает и устанавливает дистанцию между ними первым. На пороге его квартиры он выглядит измученно и устало. — Знаю, ты не хотел этого… Но Тодзи всё равно умер. Прости… не могу больше с тобой говорить, как раньше. Синдзи кивает и после ухода Кенске, остаётся совсем один. Красное море тревоги теперь накрывает его не только ночью, но ночи становятся особенно паршивыми. Во снах уже не только отец смотрит на него с укором – за тонущим Синдзи теперь поочерёдно наблюдают Хикари, Мисато, Аянами, Аска и сестра Тодзи. Синдзи никогда её не видел, но отчего-то он даже не сомневается в том, кто эта маленькая девочка в траурном платьице. Но хуже всего, когда ему снится сам Тодзи. Тодзи кричит на него, обвиняя в своей смерти или говорит с ним, как ни в чём не бывало – и Синдзи не знает, что из этого хуже. После первых снов Синдзи душит паника так сильно, что однажды Мисато приходит к нему со стаканом воды, пытаясь утешить. Получается у неё так себе, но Синдзи ценит и эти старания. После вторых – Синдзи мерещится запах ментола, и его душат уже слёзы и чувство вины. Синдзи остался жив, но это не спасло его от персонального ада, и теперь ему не помогает даже школа. Перешептывания одноклассников и пустое место рядом напоминают ему о том, что Тодзи никогда не станет медиком, никогда не увезёт отсюда сестру, больше не стащит у матери мятную сигарету, не спишет точь в точь эссе по литературе. И всё это из-за Синдзи. Синдзи старается сдерживать слёзы, но они предательски капают на парту. Он смотрит на свои трясущиеся руки и пытается дышать. Бесполезно. — Синдзи. Прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть: за эти дни он уже привык, что люди предпочитают лишь сочувственно смотреть на него издалека, как на прокаженного. Он поднимает голову: лицо подошедшего размыто от слёз, но Синдзи узнаёт белоснежные волосы и обеспокоенные серые глаза за оправой очков. Каору аккуратно поднимает его с парты за предплечье. — Пойдём отсюда. Синдзи встаёт, не сопротивляясь, но не может не спросить: — Зачем? — Хочу прогулять химию: всё равно ничего не сделал. Хоть убей не понимаю эти алканы и алкены. Ты тоже? Синдзи даже не открывал учебник, но он уверен, что Каору всё сделал и всё понял. У него никогда не было проблем с успеваемостью. Синдзи мог бы сказать это, но он просто кивает – на большее его не хватает. — Ну вот и прекрасно. Каору ведёт его в противоположное крыло на первый этаж и заводит в один из классов. Класс музыки, судя по старенькому пианино у стены и портретам композиторов на стенах. Синдзи здесь никогда не был, но осматриваться нет желания, поэтому он просто садится на одну из парт, пытаясь унять слёзы. — Ты просто увёл меня подальше, да? И из-за меня теперь пропустишь химию? — Не помню, чтобы ты заставлял меня прогулять, – Каору становится напротив, мягко улыбаясь, – Я сам тебя потащил, так что это ты из-за меня пропустишь химию. И, возможно, физкультуру. Синдзи должен улыбнуться и поблагодарить его, но сейчас он больше сосредоточен на том, чтобы не разрыдаться перед ним окончательно. Синдзи смотрит в пол, но боковым зрением улавливает движение – Каору подходит к нему ближе. — Слушай, Синдзи, – чужая рука снова ложится на плечо, – я, конечно, плох в утешениях и это не совсем моё дело, но то, что произошло с Тодзи... — Не моя вина, я знаю, что ты хочешь сказать, – обрывает его Синдзи, и слёзы всё таки прорываются, замыливая взгляд, – но это не правда, Каору. Я был там, в Еве. Моя Ева убила его. А я ничего не сделал. — Ты не мог это предотвратить, – его голос звучит так спокойно, но не безразлично, и на Синдзи он действует как якорь, позволяющий устоять посреди буйного моря, – Сомневаюсь, что ты хотел убить его. И сомневаюсь, что Тодзи хотел бы, чтобы ты винил себя в его смерти. — Но, – голос ломается, как и сам Синдзи, и вместо слов он просто утыкается Каору в плечо. Рыдания сотрясают его, пока руки Каору успокаивающе гладят его по лопаткам. — Ты не виноват, – шепчет он, и Синдзи хочется вцепиться в него и никогда не отпускать. Каору не говорит ничего мудрённого, но почему-то его слова действуют лучше любых неловких фраз Мисато. Синдзи не знает точно, сколько они там простояли, но когда красное море в его душе успокаивается, он нехотя отстраняется. Каору выглядит невозмутимо, как и всегда, и, глядя на него, Синдзи не может не улыбаться. — Спасибо. — Не за что, – Каору улыбается в ответ и садится на банкетку у пианино, лёгким движением руки поднимая откидную крышку инструмента. — Ты умеешь играть? Вместо ответа Каору проходится пальцами по клавишам и ноты, заполняющие класс, складываются в прелюдию "Бергамасской сюиты". Синдзи восторженно смотрит на порхающие длинные пальцы, максимально бесшумно подсаживаясь рядом. Мелодия эфемерна и лёгка, как первые солнечные лучи на рассвете; как стрекот цикад, заполнивших город; как мир до Второго удара. Как Каору. Синдзи переводит взгляд на его лицо, и не может оторваться от привычной лёгкой улыбки и аномально светлых глаз, прикрытых спадающей прядью волос. Музыка прекрасна, а играющий её Каору прекрасен вдвойне, и Синдзи чувствует странное желание убрать непослушную прядь волос и... Прелюдия заканчивается и Каору останавливается, поворачиваясь к Синдзи. — Каору, – Синдзи стряхивает наваждение и тщетно пытается угомонить выпрыгивающее из грудной клетки сердце, – Это прекрасно. Почему ты не говорил, что умеешь так играть? Каору пожимает плечами: — Просто не успел. Вообще это не тайна: я играл на культурном фестивале в прошлом году. Может, и в этом буду, поживём – увидим. Мы, может, и увидим – а вот Тодзи нет. Эта мысль, видимо, отражается у Синдзи на лице, и Каору тут же поднимает ладони: — Ладно, прости, неудачная фраза. Давай не будем думать о грустном. Хочешь, научу тебя играть? Синдзи вспоминает быстрые, ловкие пальцы Каору, движения которых иногда сложно было отследить, и смущённо качает головой: — Не думаю, что из этого что-то выйдет. Я даже нот не знаю. Каору смеётся: — Ну, Дебюсси действительно не выйдет, он даже для меня сложноват. Но "Собачий вальс" – вполне, для него даже ноты не нужны. Просто повторяй за мной. За пианино они проводят всю физкультуру и даже немного задерживаются, и у Синдзи действительно что-то получается: и вальс, и гаммы. — Тебе бы заниматься музыкой, Синдзи: для новичка ты очень быстро учишься. Немного практики – и глядишь, осенью будешь выступать вместо меня на фестивале. Синдзи смущённо отнекивается – Каору говорит это полушутя, но похвала всё равно оседает румянцем на щеках. Синдзи почти счастлив, и на время даже забывает о Тодзи и Ангелах.

***

С тех пор они с Каору часто видятся, но преимущественно в школе – свободное время Синдзи съедают тренировки в НЕРВ. Синдзи их ненавидит: Евы напоминают ему о Тодзи. Пару раз он видит отца – в другом конце коридора, когда он обсуждает что-то с Рицуко. Отец бросает на него равнодушный взгляд – так смотрят на мебель, а не на собственных детей – и уходит в свой кабинет. Синдзи хочется догнать его и ударить так, чтобы он запомнил, и плевать на последствия. Это он перевёл его Еву на автопилот. Это он приказал атаковать Еву-03. Это он убил Тодзи. Синдзи не просто ненавидит своего отца – он презирает его всеми фибрами души, и единственное, что мешает ему перейти в режим берсерка и хотя бы попытаться избить его – это призрак Тодзи, преследующий его по ночам. Незаменимых людей не бывает – если Синдзи перестанет быть пилотом, на его место возьмут какого-то другого. Возможно, Кенске. Или Хикари. Может даже Каору. При мысли о них, Синдзи чувствует нарастающую тревогу; перед глазами стоит неестественно лежащее тело Тодзи, даже когда он зажмуривается. Синдзи отчаянно не хочет, чтобы кто-то ещё умер из-за него и его глупой ненависти. Уж лучше пусть от Ангелов получает раны и умирает он сам – так он хотя бы не будет чувствовать вину большую часть времени. Другие пилоты, кажется, не чувствуют этот груз ответственности: для Аски пилотирование – это ещё одна медалька за её достижения, такая же, как её красный диплом. Аска будто не замечает постоянной угрозы смерти, зависшей над ними как дамоклов меч, и даже смерть Тодзи её не трогает. Когда Синдзи пытается поговорить с ней об этом, она лишь яростно отмахивается от него. С Рей он даже не пытается разговаривать об этом – за всё время их знакомства Синдзи уяснил, что для Аянами нет ничего более важного и заслуживающего внимания, чем пилотирование Евы и командующий Икари. Когда Синдзи видит как его отец улыбается Аянами, он чувствует отторжение, ненависть и обиду. Как Рей может так спокойно разговаривать с ним после того, что он сделал? Как отец может так тепло говорить с Рей, и игнорировать родного сына? Единственный, кто его по-настоящему понимает – это Каору, что неудивительно. Иногда после уроков они остаются в пустом музыкальном классе или, в достаточно пасмурную погоду, в беседке рядом со школой, разговаривая о всяком. Когда Синдзи рассказывает о пилотировании и ежедневных кошмарах, Каору выглядит непривычно серьёзным. — Ты очень сильный человек, Синдзи, – говорит он, скрестив руки на груди, – Я бы на твоём месте позорно сбежал уже после первой битвы. Если бы выжил, конечно. Синдзи не хочет представляет Каору пилотом, и не хочет представлять его труп на месте Тодзи, но в жизни всё редко происходит так, как он хочет. Эти мысли заставляют поёжиться, и Синдзи говорит первое, что приходит на ум, лишь бы заполнить тишину: — Это хорошо, что тебя не выбрали пилотом. Сражаться с Ангелами – ужасно. Ты не подходишь этому месту, Каору. Ты... иногда мне кажется, что ты всю жизнь прожил в старом Токио, который был до удара. На губах Каору появляется слабая улыбка: — Ты тоже не подходишь этому месту, Синдзи. Никто ему не подходит. Все в этом городе страдают, так или иначе. — Даже ты? — Даже я, – на лице Каору появляется непривычно горькое выражение, но лишь на пару секунд, – но я стараюсь об этом не думать. Мир иногда бывает таким красивым, и, как по мне, лучше уж вместо сожалений любоваться этой красотой. Синдзи любуется – но не природой, а Каору, смотрящем на природу. Каору и его способность находить красоту во всём, даже в этом жестоком, уродливом мире восхищает его. Каору – внеземной, будто пришедший из совсем другого мира, где нет постоянной смертельной опасности и городские набережные не окружает море цвета крови. Может от Синдзи и мало что зависит, но он сделает всё, чтобы Каору никогда не стал пилотом и не утратил этой способности, даже если он сам будет биться с Ангелами до конца своих дней. Некоторое время они молчат, но тишина кажется уютной. Она прерывается, лишь когда Каору сверяется с временем на телефоне и со вздохом закидывает сумку на плечо: — Рад бы с тобой ещё поболтать, Синдзи, но мне пора на сольфеджио. Ичиро-сенсей ждать не любит. — Пока. Синдзи перестаёт улыбаться: Каору вообще единственный человек, который помогает ему просто улыбаться и не думать о проблемах. Когда они расходятся, весь мир начинает казаться серым. Заметив перемену, Каору ободряюще улыбается, поправляя очки: — Не смотри так печально, ещё увидимся. Синдзи кивает. Ему тоже пора домой, а перед этим в магазин за тортом для вечера... Точно. Вечер. — Каору! Парень оборачивается к нему. — Да? Синдзи глубоко вдыхает, пытаясь побороть непонятно откуда взявшееся волнение, и смотрит Каору куда-то в район груди, чтобы не смотреть в глаза. — Совсем забыл сказать... Мисато недавно получила повышение и хотела это отметить сегодня в семь. Ничего серьёзного – просто небольшие посиделки. Она разрешила пригласить кого угодно. Там будут Аска и Аянами, и я подумал... — Ты меня приглашаешь? Синдзи облегчённо выдыхает: — Да. Знаю, ты обычно никуда не ходишь, но это будет вечером и в помещении, так что ты не обгоришь. Каору смеётся в ответ: — Очень мило, что ты об этом подумал, Синдзи-кун. Я обязательно буду.

***

— Чёрт, что не так с этим столом? И надо же ему заклинить именно когда у нас гости. Синдзи, помоги-ка мне: тут стол не хочет раскладываться. Синдзи заканчивает перемешивать сукияки, накрывая кастрюлю крышкой, и идёт в гостиную к Мисато. Его искренне радует эта лёгкая суматоха: всё это погружает его в атмосферу уюта и тепла, будто он снова на рождественском ужине в доме дяди. Суетящаяся над столом Мисато Синдзи тоже нравится. В последнее время она вообще стала приятнее: её улыбка уже не кажется натянутой и ночные попойки почти сошли на нет. Сегодня она вообще помогала Синдзи с готовкой – невиданное доселе событие. Несложно было догадаться, что причина кроется в недавно вернувшимся в НЕРВ Кадзи, который был приглашён на ужин, просто потому что "он в любом случае сюда завалиться, а так это хотя бы будет выглядеть прилично". Во всяком случае, так говорит Мисато, но Синдзи уверен, что она и сама его ждёт – иначе в честь чего все эти приготовления? Вдвоём они, наконец, справляются со столом, и в ту же минуту в гостиную проходит Кадзи. — Привет, Кацураги, как настроение? Привет, Синдзи. Кадзи ему тоже нравится. Синдзи вежливо улыбается: — Привет. — Кадзи, чёрт тебя дери! – Мисато отвлекается на него, цепляясь колготками за угол стола. Зацепка только чудом не перерастает в стрелку. – Тебя родители не учили стучаться, прежде чем входить? Новые колготки из-за тебя испортила. — Ну прости. Для кого ты вообще так наряжалась? Неужели для меня? — Для себя! Слишком много о себе думаешь, тебе не кажется? — Нисколько. Синдзи закатывает глаза и возвращается на кухню за стопкой тарелок. На самом деле, он готов терпеть эти препирательства сколько угодно, лишь бы Мисато оставалось такой радостной.

***

Рей приходит ровно за десять минут до начала, секунда в секунду, и, произнеся пару формальных приветствий, садится за стол. Синдзи её идеальная пунктуальность пугает. Интересно, она специально ждала под дверью "правильное" время или заранее рассчитала всё так, чтобы войти ровно в без десяти семь? Каору приходит на пару минут позже, но с небольшим букетом хризантем. — Привет, Синдзи, – Каору кидает на него лёгкую улыбку и поворачивается к Мисато, – Здравствуйте, майор Кацураги. Поздравляю с повышением. Это вам. Мисато с улыбкой принимает букет, и выглядит совершенно растроганно: — Спасибо, Каору-кун – ты ведь Каору?(кивок). Это очень мило, хотя и вовсе не обязательно. Ты, наверное, потратился из-за меня... — Нисколько. Так уж вышло, что одна моя соседка выращивает хризантемы. Мы с ней в хороших отношениях, так что она отдала мне их почти за бесплатно. Но даже если бы пришлось платить полную сумму, мне было бы не жалко: Синдзи о вас рассказывал столько хорошего... — Правда? – Мисато переводит на него благодарный взгляд и, кажется, тает окончательно, – спасибо, Каору-кун. Синдзи, милый, принеси вазу с кухни. Цветы чудесные! Вот, Кадзи, учись – мальчик в два раза тебя младше, а манеры у него в два раза лучше. — Это у меня-то манеры плохие? Будто ты тут благовоспитанная леди. Рицуко мне вчера рассказывала, как ты на корпоративе... — Ой, замолкни, Кадзи, пока я тебя не выгнала! Говорю же – манеры полностью отсутствуют.

***

К семи часам все уже сидят за столом – все, кроме Аски, которая приходит на десять минут позже ("девушке прилично немного опоздать на встречу, глупый Синдзи, это – правило"). Синдзи не то, чтобы рад – всё же с Аской у них до сих пор напряжённые отношения – но рядом с Кадзи она ведёт себя сдержаннее и Синдзи меньше достаётся. Мисато в роли хозяйки выглядит так же непривычно. — Пробуйте сукияки – Синдзи сам готовил. Синдзи следит за лицами гостей, боясь увидеть негативную реакцию – Мисато уже привыкла к его стряпне (как минимум, потому что ничего лучше у неё не было), но это не обязательно значит, что он хорошо готовит. — Очень вкусно, – говорит Кадзи, уплетая за обе щеки, – учись, Кацураги – мальчик в два раза тебя младше, а готовит в два раза лучше. Мисато раздражённо закатывает глаза, предпочитая не реагировать на провокацию. — Сносно, – говорит Аска, тыча палочками в варёную капусту, – но соли маловато. — А я соглашусь с Кадзи-саном – очень вкусно, особенно мясо. Синдзи вскидывает голову, не в силах сдержать смущённой улыбки – сидящий напротив Каору отвечает тем же. Аска бурчит себе под нос что-то вроде "вот же подхалим", и Синдзи кидает на неё тяжёлый взгляд. Вот обязательно ей всё портить? После ужина они сидят вместе недолго: Аянами уходит первой, потому что ей нужно "соблюдать режим" (и плевать, что завтра суббота). Следом за ней уходит Аска, потому что она не может смотреть на то, как "эта дура Мисато уводит у неё Кадзи-сана". Синдзи уводит Каору в свою комнату, чтобы дать взрослым побыть наедине. Каору с интересом осматривается, в том числе на его незаправленную кровать и разбросанные по всей комнате вещи. Да уж, чистая и опрятная квартира Каору ни в какое сравнение не идёт. — Извини за бардак, как-то не подумал, что у меня могут быть гости, – Синдзи неловко переступает через пустую коробку из-под сока, не сразу замечая щурившегося в окно Каору, – Каору? — Там кот лежит или мне кажется? Синдзи приглядывается: — Нет, просто черный пакет. Каору со вздохом отрывается от окна: — Жаль, я люблю котов. Всё-таки придётся менять очки. Каору выглядит непривычно расстроенным, как днём в беседке. Синдзи это не может не беспокоить. — Каору? Всё хорошо? Нагиса натягивает улыбку, избегая смотреть ему в глаза: — Да. Просто устал, не обращай внимания. Синдзи и сам устал, поэтому охотно верит. — Как тебе ужин? Мисато с Кадзи тебя не утомили? — Нет, мне всё понравилось, – Каору опускается на единственный в комнате стул, – Несмотря на их препирательства... они мило смотрятся вместе, тебе не кажется? Синдзи задумывается на секунду: — Да, наверное. Мисато очень изменилась, когда Кадзи появился. В лучшую сторону. Раньше она бы не заморачивалась с ужином: выпила бы что-нибудь – вот и весь праздник. — Тогда ей очень повезло. Любовь исцеляет – кажется, так говорят. Каору исцеляет его: он действует лучше любого успокоительного, и для этого ему не нужно делать ничего особенного – просто улыбаться, сидеть в его комнате, играть на пианино, поправлять очки. Просто существовать в его жизни. Только они с Каору не пара и никогда парой не будут: мальчики не могут встречаться друг с другом. От этого Синдзи чувствует разочарование и лёгкую грусть. Но даже в этом случае, это не мешает ему дружить с Каору, слушать его музыку и смотреть на него. Пока кого-нибудь из них не убьёт очередной Ангел. С улицы слышен смех Мисато. Синдзи вздыхает: — Всё это так не правильно. Со смерти Тодзи и пары месяцев не прошло, а мы тут веселимся. — Жизнь продолжается, – Закатные лучи солнца окрашивают глаза Каору в теплый красноватый оттенок, – Помнить Тодзи – не значит всю жизнь пробыть в трауре. Он бы не хотел, чтобы Кацураги-сан лишилась праздника из-за этого. Синдзи грустно улыбается: — Да, ты прав. Тодзи бы это понравилось. Они молчат какое-то время, и их тишину прерывает лишь пение цикад и хохот Мисато, в котором слышится что-то похожее на: «Кадзи, дурак, поставь меня на землю». Они с Каору синхронно усмехается, и, переглянувшись, начинают хохотать уже вместе с Мисато. Синдзи так хорошо на душе, что он готов кричать об этом на весь Токио-3. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

***

Тот вечер ничем не отличается от предыдущих – кроме льющего уже третий день ливня, что для Токио-3 редкость. Впрочем, последние пятнадцать лет для Японии любые осадки – это редкость, поэтому они всегда вызывают радость. Даже Ангелы временно забывают про Японию, позволив Синдзи побыть обычным подростком. Закон подлости не срабатывает, даже когда они с Каору идут в кино на вечерний сеанс. Синдзи смотрит на забавный дуэт огромного полузайца-полушиншилы и маленькой девочки, и забывает о всех проблемах. Глаза Каору светятся от восторга, но он говорит лишь: — Миядзаки – гений. И Синдзи не может не согласиться. Каору провожает его до дома под своим зонтом, старательно обходя огромные лужи. Синдзи усмехается: — Я бы сейчас не отказался от котобуса. Каору фырчит и тут же наступает в одну особенно глубокую лужу: — Вот чёрт, – Синдзи смеётся и Каору смотрит на него с наигранным возмущением, – Как ты можешь смеяться надо мной, Синдзи-кун? Вот заболею и умру – и никто больше не сыграет тебе Баха. — Ну да, тут ты прав. Подожду до тех пор, пока ты не научишь меня играть Баха, а потом буду с чистой душой смеяться. Каору смеётся: — Какой ты расчётливый, Синдзи-кун. Так и знал, что только Бах тебе от меня и нужен. Они прощаются на пороге. Синдзи провожает взглядом удаляющуюся фигуру с зонтом несколько секунд. Каору оборачивается на него, последний раз маша рукой, и Синдзи заходит в дом.

***

Дома непривычно тихо – даже телевизор выключен. Единственный шум – это приглушённый голос Кадзи с кухни, доносящийся с телефона. Синдзи это не тревожит – они с Мисато часто общаются в последнее время – поэтому он не торопясь вешает кофту на крючок в прихожей. А потом он слышит задушенный всхлип. Синдзи быстрыми шагами идёт на кухню, чувствуя как кровь отливает от лица. Ему же просто показалось, да? Всё на самом деле хорошо, что могло случиться за тебе пару часов, что он был в кино? Что-то всё же случилось, что-то серьёзное: это он видит по Мисато. Он находит её стоящей посреди кухни, бессмысленно пялющуюся на телефон. Мисато не выглядит испуганной или расстроенной – её лицо вообще не выражает эмоций, но для Синдзи это страшнее, чем истерика. Остекляневший взгляд карих глаз пугает не на шутку. — Мисато? Она смотрит будто сквозь Синдзи и, кажется, только секунд через пять понимает, кто перед ней. — А, Синдзи. Как кино? Абсолютно безжизненный голос. И шатающаяся походка, когда она идёт к кухонным шкафчикам. Так Мисато ходит, когда она пьяна вусмерть, но она явно не пила сегодня. Последние пару недель она вообще не пила. — Мисато, что случилось? Что-то с Кадзи? Он же не мог её бросить? Конечно нет: любой дурак, который посмотрит на них, скажет, что они определенно любят друг друга. Или уже правильнее будет сказать –любили? — Да. Кадзи умер. Три слова – и вся его недолгая идиллия рушится. Мисато произносит это так спокойно, таким тоном обычно сообщают о мелких неприятностях. У вас перелом: придётся пару недель походить в гипсе. Извините, свободной записи на завтра не осталось. В бухгалтерии какие-то неполадки: зарплата в этом месяце задержится. Кадзи умер. До Синдзи смысл сказанного доходит не сразу. Это всё неправда. Он просто уснул в кинотеатре. Сейчас он проснется, и всё будет, как прежде. Он не просыпается. — Как? Мисато не отвечает, продолжая намывать и так чистый стакан. — Иди к Каору, Синдзи. Нечего тебе здесь делать. — В каком смысле? – дрожащий голос звучит жалко, – Мисато, что это... — Я сказала, уходи! Мисато срывается на истеричный крик, и всё её мнимое самообладание разбивается, как выпавший из её рук стакан. Она медленно оседает на пол, прямо рядом с осколками, держась за столешницу и рыдает уже в голос. Синдзи накрывает паника. Да, ему действительно стоит уйти. От него здесь всё равно никакой пользы.

***

Синдзи не помнит, как вышел из дома и как дошёл до квартиры Каору: если бы не мокрая насквозь одежда, он бы всерьёз задумался о телепортации. Он возвращается в реальность, только когда Каору открывает дверь (он постучался? Наверное, да). — Синдзи? – Каору смотрит на него огромными глазами, выбиваясь из обычного вселенского спокойствия, – Что случилось? Синдзи не знает, что говорить. Слова в его голове пляшут, не собираясь в предложения. Мозг транслирует только бегущую строку, как из выпуска новостей: Кадзи умер кадзи умер кадзиумеркадзиумер — Синдзи, – рука хватает его за предплечье, в глазах напротив плещется беспокойство, – скажи что-нибудь, не пугай меня. Синдзи пытается дышать – ему холодно и вместе с тем так душно, что он скидывает с плеч плед. Откуда здесь плед? И почему он сидит, они же только что стояли в подъезде? — Кадзи, – руки отказываются слушаться, как и голос, но он цепляется за Каору, – Кадзи, он... он умер. Мисато сказала, что он умер. А я бросил её там. Одну. Она сказала мне уйти. Она так ужасно выглядела, Каору. Я такой трус, я... — Тс, успокойся, – чужие руки успокаивающе гладят по предплечьям, – дыши, Синдзи. Всё будет хорошо. — Ничего не будет хорошо! – кричит он, отталкивая руки, – Как ты можешь так говорить, когда Кадзи мёртв?! — Синдзи, – голос звучит мягко, почти умоляюще, – мне правда жаль. Но давай сейчас подумаем о тебе – ты весь белый и у тебя руки трясутся. Надо же, действительно трясутся. Синдзи пытается сжать кулаки, но руки совсем не слушаются. Какой же он жалкий. Сколько бы он не вдыхал – воздуха не хватает. В глазах начинает плыть. Вот сейчас он и умрёт. Прямо как Кадзи. Или Тодзи. — Чёрт, Синдзи, – голос Каору приглушён, будто Синдзи слышит сквозь толщь воды. Воды красного моря из снов, – прости, по-другому никак. Губы накрывает что-то мягкое и тёплое, пока его самого уверенно удерживают на месте. Это губы. Каору целует его. Это осознание действует как удар обухом по голове, тут же возвращая в реальность. За окном барабанит дождь, он сидит на кровати в комнате Каору, его руки лежат на спине и запястье, а губы – на его губах. Синдзи хочется вцепиться в Каору и не отпускать, но нарастающее чувство неправильности заставляет отстраняется – слишком поздно для того, кому это не понравилось. — Каору, что... — Тебе лучше? – Каору выглядит спокойно, как и всегда. Он на секунду касается своих губ – наверное, у него они тоже горят, – слышал, неожиданные действия лучше всего помогают при панических атаках. А. Вот оно что. — Мог бы просто меня ударить. — Мог. Но я не хочу тебя бить, если есть альтернативы, – Каору приглаживает волосы непривычно нервным жестом и улыбается ему, – Потому что ты мне нравишься, Синдзи. — Нравлюсь? – уставший мозг безуспешно пытается сложить этот пазл, будто у него на руках два разных набора, – Нравлюсь... как друг? — Нет, я думаю чуть больше, – говорит он, облокачиваясь на стену, – Мне плохо, когда тебе плохо, и хорошо, когда ты выглядишь счастливым. Твой голос для меня лучше любого этюда, который я когда-либо слышал, а твои глаза лучше самого красивого места в мире, потому что, когда я смотрю на тебя, я забываю обо всём. И, думаю, всё это похоже на то, что я в тебя влюблён. Синдзи смотрит на него поражённо, будто Каору сейчас открыл ему тайну мироздания. Но любая тайна меркнет на фоне этих слов, таких изящных и поэтичных, как и сам Каору. Синдзи не эксперт в признаниях любви – он слышал их только в кино – но это, безусловно, самое красивое признание, которое он слышал. Всё портит только единственное сомнение, которое он тут же озвучивает: — Но... мы же оба парни. Парни не могут любить друг друга. — Тем не менее, я тебя люблю, – его глаза такие красивые в свете лампы, и теперь Синдзи может смотреть на них, не смущаясь, – как и ты меня, я надеюсь. Синдзи всё же смущает этот хитрый прищур. Каору и так знает ответ – он всегда всё знает, но это в любом случае нужно сказать. — Да. Я не смогу сказать это так красиво, как ты, но я люблю тебя, – глаза начинает предательски щипать, – я люблю тебя, Каору. Со стороны Каору доносится смешок: — О, не переживай, я сам долго репетировал эту речь. Если бы говорил без подготовки – получилось бы что-то на уровне Тодзи, когда он зачитывал чужое эссе по Акутагаве. Синдзи усмехается, вспоминая Тодзи, с умным видом читающего сочинение Кенске, неразборчивый почерк которого превращал "Ворота Расёмон" в "Ворона Рамён". Но слёзы всё равно предательски катятся по щекам: — Мне никто никогда не говорил таких слов. И не скажет больше. — Скажет – я же не собираюсь уходить, – шутки Каору не спасают, как бы он не пытался, поэтому он подходит обнимать его сам, – Ну не надо, Синдзи. Ты заслуживаешь большего, поверь мне. Синдзи сложно поверить в то, что он заслуживает даже этого. Каору идеален в своей возвышенности и выглядит, как ангел – библейский ангел, а не тот, что нападает на город. Ему очень повезло, что Каору любит его. — Мне, на самом деле, очень повезло, что ты меня любишь. Слова Каору идеально сочетаются с его мыслями, и Синдзи не может не смеяться, утирая слёзы. — Смешно ему. Тебе лучше? Кивок. — Тогда иди в душ – ты промок насквозь, не хватает ещё, чтоб заболел. Сейчас дам тебе какую-нибудь одежду. — Спасибо. По пути в ванную Синдзи чуть не спотыкается о какую-то вещицу, лежащую посреди коридора. Вещица мяукает в ответ. — О, совсем забыл вас познакомить, – выплывающий из спальни Каору тут же подхватывает на руки котёнка, – Это Тоторо, нашёл его сегодня у помойки. Знаю, удивительно с моим зрением. Тоторо — это Синдзи, он будет жить здесь какое-то время. Серый комочек приветственно мяукает, но Синдзи отвлекает последняя фраза: — Ты приглашаешь меня остаться? — Конечно. Кто-то же должен помочь мне с Тоторо, у меня раньше животных не было. Могу даже выделить тебе половину кровати и отдельную кружку. У Синдзи тоже животных никогда не было, если не считать кошку, которая когда-то жила у дяди, но он не думает, что для Каору это имеет значение. — Какая щедрость. Спасибо Каору. Правда, я даже не знаю, как тебя благодарить. — Поможешь сводить этого котобуса в ветклинику завтра – большего мне не надо.

***

После ветклиники и зоомагазина Синдзи заходит к Мисато за вещами. Прихожая выглядит как обычно, но атмосфера кажется ему зловещей, будто он попал в старый ужастик. Он неспешно собирает сумку: учебники, сменные вещи, зубная щётка, книги... Или книги можно не брать? В конце концов, он не уходит отсюда навсегда. Сумка тяжёлая – лямка давит на плечо. Он переглядывается с Каору, стоящем на пороге, Тоторо копошится в новой переноске. Он натянуто улыбается – мол, всё в порядке. У Мисато не всё в порядке – её сгорбившаяся фигура сидит на кухне. К своему удивлению, Синдзи не видит бесчисленное количество банок из-под пива рядом – только одну не допитую бутылку вина. — Привет, Синдзи. Ты один пришёл? Мисато даже не поворачивается в его сторону, и её голос её такой же безжизненный, как вчера. — Нет. Каору ждёт меня на пороге. Мисато невесело хмыкает в кружку в чаем: — Тогда иди к нему. Он хороший мальчик, нечего заставлять его ждать. Синдзи хочет прикоснуться к плечу, но одёргивает себя в последний момент. — Мисато, ты... В порядке? Хочешь, чтобы я остался? Сможешь с этим жить? — Почти не пила, да, – она вертит бутылку в руке, глядя на комнату сквозь её мутное стекло, – Все магазины были закрыты, а дома ничего не было. Пришлось звонить Рицуко, чтобы она привезла чего-нибудь. — Рицуко-сан здесь была? Мисато кивает: — Да. Мы с ней всю ночь просидели. Она уехала прямо перед вами. Синдзи втягивает носом воздух и всё-таки берёт себя в руки: — Мисато, если ты хочешь, чтобы я остался... — Не говори ерунды, Синдзи, – Мисато впервые за утро смотрит на него, – Я не могу о тебе заботиться. Никогда не могла, но сейчас... Со мной тебе будет только хуже. Негоже, чтобы четырнадцатилетний ребёнок вытирал мне сопли, с этим и Рицуко справится. Как опекун я облажалась по всем пунктам. Каору я доверяю больше, чем себе. Синдзи вздыхает, чувствуя подкатывающий к горлу ком: — Я буду навещать тебя. Каждый день. — Обязательно. Иди уже. Синдзи смотрит на неё ещё пару секунд и разворачивается к выходу. — Ах да, Синдзи. Он оборачивается через плечо. — Цени его. Цени каждую секунду с ним, пока они ещё есть. Живи настоящим... и не повторяй моих ошибок. Синдзи кивает.

***

Жизнь с Каору и Тоторо могла бы быть похожей на сказку, если бы не была омрачнена постоянной тревогой. Синдзи хочет жить настоящим, но не может не беспокоится: о Мисато, о новом нашествии, о своём будущем. О Каору. Жизнь любит забирать у Синдзи всё самое дорогое – сначала маму, потом школьных друзей, а теперь и Кадзи. Вместе с Кадзи ушли вечера с Мисато и остатки чувства безопасности. Синдзи завидует философскому спокойствию Каору,: он просто не может успокоиться. Как можно любоваться городом и играть сюиты Дебюсси, когда каждый их день может стать последним? Каждую ночь он тонет в красном море, уже не таком спокойным как раньше. Шторм сносит его, заставляя биться о скалы, и только Каору может остановить это. — Синдзи, проснись, всё хорошо. Ты в безопасности. Синдзи трясёт так, что он слышит стук собственных зубов друг о друга. Синдзи, может, и в безопасности – море ведь не настоящее – но Каору... Каору смертен. А значит — может умереть. Может исчезнуть, стоит только расслабиться. — Я не смогу без тебя, Каору. Я не хочу, чтобы ты умирал. — Тогда тебе очень повезло: я не собираюсь умирать ближайшие лет пятьдесят. Тодзи тоже не собирался. И Кадзи. Суровая реальность решила всё за них. Синдзи боится даже допускать мысль о том, что жизнь может наладится. Каждый раз, когда он так думал – кто-то умирал. Даже если человечество полностью избавится от Ангелов, превратив мир в то, что было до Второго удара, Синдзи не сможет расслабиться. И это убивает.

***

По утрам ему обычно легче – настоящее будто возвращается к нему. Растрёпанный Каору в пижаме уже кажется привычной картиной, как и его привычка будить Синдзи бодрой музыкой, если тот отказывается вставать – каждый раз разной. В этот раз Синдзи просыпается сам, наблюдая за Каору, близоруко щурящегося без очков. — Доброе утро. Очки потерял? Каору улыбается его размытому силуэту: — Доброе. Да, было бы славно, если бы ты мне помог, пока я случайно не раздавил кота. Тоторо мурчит и трётся о ноги Каору с таким усердием, будто от этого зависит его жизнь. Синдзи усмехается и оглядывает кровать и пол. Очки находятся между прикроватной тумбой и стеной. — Держи. — Спасибо. — Ты без них совсем ничего не видишь? Каору улыбается и чистит очки футболкой: — Ну, не то чтобы совсем ничего... Но без них было бы очень сложно: меня бы точно сбила первая попавшаяся машина. У меня минус четыре с половиной. Ну, раньше было, сейчас, вероятно, ещё хуже. — Ты разве не менял очки? — Нет, – Каору смотрит куда-то в пол, – Не хочу знать, насколько всё плохо. Знаю, что это не умный поступок... Он замолкает на мгновение и продолжает: — У меня катаракта. Из-за альбинизма, помнишь? Зрение ухудшается каждый год, и в перспективе это может привести к слепоте. Врачи говорят, я могу ослепнуть уже к двадцати пяти. Синдзи вспоминает грустный взгляд Каору после ужина в честь повышения Мисато, и всё становится на свои места. — Каору? Всё хорошо? — Да. Просто устал, не обращай внимания. Какой же он идиот. — Но это же можно вылечить? Каору смотрит на него как в тот вечер: — Вообще, да. Есть операция по удалению катаракты, её проводят после совершеннолетия. Точнее, проводили. Сам же знаешь, как долго всё восстанавливается после Второго удара: даже творчество, что уж говорить о медицине. Синдзи сочувственно сжимает его руку. Каору слишком оптимистичен для этого мира, но потеря зрения для него будет непоправимой катастрофой. Без зрения он не сможет отвлекаться от трудностей на природу и любоваться красотой, даже играть на пианино будет трудно. — Каору... Мы что-нибудь придумаем. Наука в НЕРВ развивается всё сильнее, может... — НЕРВ производит биороботов, а не занимается офтальмологией. Не думай об этом, Синдзи, я не хотел тебя загружать, – Каору переплетает их пальцы и мягко улыбается, – у тебя есть проблемы и по-серьёзнее. — Это тоже серьёзно! Ты для меня очень важен, Каору. — Взаимно. Но можешь не переживать: у меня уже есть план на будущее. Выучусь до двадцати так хорошо играть, чтобы с закрытыми глазами знать, где какая нота, а как ослепну, стану вторым Цудзии Нобуюки. — Какой же ты дурак, Каору! Как можно над таким шутить! Каору смеётся: — Когда жизнь преподносит неприятности, которые ты не можешь изменить, лучше научиться смеяться им в лицо. Мне так кажется. Тоторо запрыгивает Синдзи на колени, прерывая их разговор. — Он, видимо, устал ждать, пока ты его покормишь. Каору закатывает глаза: — Ничего подробного, просто ты его любимчик, – Тоторо выжидающе смотрит на них обоих, – Ладно, я пойду в магазин за кормом этому троглолиту, пока он не съел кого-нибудь из нас. — Тоторо не троглодит, у него просто хороший аппетит. — Конечно хороший. Ест больше нас с тобой.

***

Через пятнадцать минут Синдзи уже сидит в Еве. Всё происходит так быстро, что он не успевает даже увидится с Каору перед отбытием. Почему-то в этот раз это кажется важным. В груди Синдзи скребётся очень плохое предчувствие. Ангел слишком силён – один его удар выводит Аску из боя. Синдзи тщетно пытается отвлечь его внимание на себя, но он целенаправленно идёт за Аской, не реагируя на Синдзи. Одно движение копья – и капсулу Аски пробивает насквозь. Синдзи отчаянно идёт наперерез, в ушах стоит нечеловеческий крик Аски. Ангел одним взмахом отправляет его в нокаут – Ева летит через улицу. Он пытается встать – ничего не выходит. Еву будто отключили. — Рицуко-сан! Отец! Ева-01 вышла из строя, нужно подкрепление. Пришлите Аянами! Пришлите кого угодно, пожалуйста! Тишина. Его никто не слышит. И никто не поможет. Копьё опускается снова и снова – методично превращая пилота в кашу. Истошные крики Аски прекращаются уже после третьего удара, но он не останавливается. Этот кошмар не останавливается, и Синдзи цепенеет от ужаса. Что ему делать? Почему командование молчит, будто все его бросили? И где, чёрт возьми, Рей? Он зовёт Рицуко, Мисато, Майю, отца – кого угодно, лишь бы всё это закончилось. Он тонет в красном море, лёгкие горят от LCL, но Каору не спасёт его в этот раз. Каору погибнет, потому что Ангел убьёт его и всё человечество. Потому что Синдзи облажался. Сил трепыхаться уже нет, и Синдзи тонет, медленно уходя ко дну.

***

Синдзи находится посреди ничего. Кругом пустота, белый свет доносится отовсюду, но не режет глаза. — Синдзи. Перед ним появляется девушка. Абсолютно нагая, но её нагота его не смущает. Её лицо кажется таким знакомым. Аянами? Нет, кто-то очень похожий. В памяти всплывает старая фотография из семейного альбома дяди. Уголок загнут, а сам снимок спрятан за другой фотографией в самом конце альбома, будто изображённую на ней девушку стыдятся или пытаются забыть всеми силами. Подпись на обороте отпечаталась в его памяти. Юи Икари, 1998. Юи Икари. Его мама. Синдзи не чувствует радости или грусти, будто в этом месте невозможно испытывать чувства. Он в Раю? Он умер? — Ты не умер, милый, – девушка его мама берёт в руки его лицо, но это не ощущается как полноценное прикосновение. Слишком невесомо, совсем не как Каору, – что ты хочешь? Синдзи хочет остаться здесь. А ещё он хочет поцеловать Каору ещё раз, ещё раз послушать Бергамасскую сюиту, погладить Тоторо, увидеть свадьбу Кадзи и Мисато или Тодзи, поступившего на медицинский. А ещё, чтобы все были счастливы и чтобы они с Каору были счастливы. Мама кивает. — Я вижу. Можешь не говорить. Синдзи чувствует, как буквально растворяется, теряя осязаемость. Мир перестаёт существовать, но ему не страшно, потому что всё наконец-то будет хорошо и потому что он слышит голос Каору. — Я люблю тебя, Синдзи. — Я тоже тебя люблю, Каору.

***

Будильник противно пищит, вырывая Синдзи из сна, но он выключает его не глядя. Впрочем, это его не спасает – под ухом тут же включают "Марсельезу", причём на полную громкость. — Вставай, Синдзи, а то опоздаешь на термодинамику. Синдзи со страдальческим стоном закрывается подушкой. — Отстань, Каору: пока ты соберёшься, я ещё минут двадцать успею доспать. И вообще: почему гимн Франции? — Он бодрый, под японский ты не вставал. Как-то не очень патриотично с твоей стороны, Синдзи. До пары полчаса осталось: ну это я так, к слову. — Сколько?! На Синдзи это действует лучше будильника, он тут же встаёт, чудом не наступая на Тоторо, как всегда развалившегося посреди прохода. — Что ты меня раньше не разбудил? И почему ты всё ещё в пижаме? Каору расслабленно стоит в проходе с кружкой чая, поправляя фантомные очки (милая, по мнению Синдзи, привычка, оставшаяся ещё с дооперационных времён): — Я будил: и гимн Японии включал, и "Гаудеамус" – ты не просыпался. А мне сегодня ко второй. — Какой же ты... Синдзи не заканчивает предложение, на ходу застёгивая рубашку. Если не успеет – это будет его второе опоздание за неделю. Аска его убьёт. Он пулей вылетает из квартиры: благо, университет в шаговой доступности. Уже в подъезде его догоняет голос Каору: — Не забудь про ужин. — Я помню! Он успевает на пару за минуту до начала и облегчённо выдыхает. Аска довольно кивает, помечая в журнале старосты его присутствие. Ну и слава Господу.

***

После третьей пары Синдзи чувствует, что его голова разбухает, как у Мегамозга из того мультика, который они с Каору смотрели недавно. Только Синдзи не чувствует себя умнее – по ощущениям он скорее отупел от усталости. Надо было поступать на что-то гуманитарное – от всех этих формул голова идёт кругом. — Эй, Икари! Знакомый голос заставляет очнуться – с другого конца коридора ему машет Тодзи в белом халате. Синдзи с улыбкой идёт навстречу. — Тодзи! Вот это встреча! Не знал, что ты тоже сюда поступил. — А как же. Я просто обычно обитаю в медицинском крыле. — А здесь что делаешь? — Жду Хикари. У неё где-то здесь должна быть пара. О, вот и она. Синдзи оборачивается: в девушке с аккуратным каре и брючном костюме бывшую старосту выдают только веснушки. — Тодзи, привет! – она обнимает его, – привет, Синдзи. Не ожидала тебя здесь увидеть. — Аналогично. Смотрю, ты постриглась. Тебе идёт. — Спасибо, – Хикари поправляет уже несуществующие длинные пряди. Прямо как Каору с очками, – Ты торопишься? Мы с Тодзи хотели посидеть в кафе – ну знаешь, то, что напротив кампуса – хочешь, тебе возьмём с нами. Синдзи смущённо поправил сумку: — Спасибо, не хочу вам мешать. К тому же, мне нужно успеть на ужин... — Да брось, Синдзи, – Тодзи хлопает его по плечу, чуть не выбивая из него душу, – Никому ты не мешаешь. Давай с нами, мы же со школы не виделись, хоть пообщаемся. Синдзи смотрит на время и кивает: — Хорошо. Но буквально на полчаса – мне потом правда надо идти. — Как скажешь. Синдзи улыбается, быстро набирая сообщение Каору:

Вы:

Встретил Тодзи и Хикари, посидим в кафе. Забери, пж, торт для Мисато за меня.

Каору 💙:

Хорошо (ㆁωㆁ)

***

— … ну и в общем, я на социолога поступила, а Тодзи – на терапевта. На учёбе пересекаемся редко, но университет всё равно один. Да и слава всевышнему, что редко: и так одну квартиру снимаем, нужно же хотя бы иногда быть порознь. А ты на кого поступил? Что-то техническое? — Да, инженер-энергетик. Мы с Аской в одной группе. — Не удивлюсь, если она староста, с её-то амбициями. — Угадала. За посещаемостью следит так, что если опоздал – лучше сразу лечь умирать. Хикари со смехом отпивает кофе: — Некоторые вещи не меняются. А Каору как? Вы же ещё вместе? — Да. Он в Университете искусств – учится на пианиста. Репетирует каждый вечер – соседи чуть ли не вешаются. Кстати, вы не знаете, что с Кенске? С выпуска его не видел. — Он где-то в Киото, на историческом, – Тодзи закидывает в рот сразу половину пирожного, под неодобрительный взгляд Хикари, – приедет в конце семестра после экзаменов. Хочешь, приходи к нам в это время. И Аску с Каору зови – соберёмся как в старые добрые. — Обязательно, – взгляд Синдзи падает на часы на телефоне, – Простите, нужно бежать: у Мисато день рождения, она приглашала нас с Каору на ужин. — Пока, Синдзи. — Ага, увидимся.

***

С Каору он встречается уже возле дома Мисато: тот стоит с тортом и подарочным пакетом в руках, умудряясь при этом барабанить пальцами очередную сюиту. Увидев Синдзи, он улыбается: — Я уж думал, ты опоздаешь. Пробки пять баллов, если верить Интернету. — И опоздал бы, если бы люди не придумали трамваи. Ну что, идём? Каору кивает и стучит в дверь. После небольшой возни им открывает Кадзи: — Здравствуйте, молодые люди. Проходите – не очень молодые люди уже накрыли на стол. Из кухни доносится голос: — Кадзи, клянусь, если ты опять отлыниваешь от работы... Вошедшая в прихожую Мисато выглядит раздражённо, но лишь до того момента, пока не видит гостей. — Мальчики, уже пришли! – она обнимает их поочерёдно, и на её сверкающую улыбку невозможно не ответить, – как учёба? — Всё прекрасно, – взгляд Синдзи цепляется за поблескивающую на солнце подвеску на её шее, – Смотрю, Кадзи опередил нас с подарком. Красиво. — Да, – Мисато гордо демонстрирует серебряного пингвинчика, сочетающегося с её обручальным кольцом, – обожаю пингвинов, завела бы себе домашнего, если бы была возможность. — А меня обожаешь? Мисато поворачивается к Кадзи, и в глазах её читается искренняя любовь: — И тебя. Когда ты не строишь из себя клоуна. — То есть, никогда? Мисато закатывает глаза: — Какой же ты иногда дурак, Кадзи, – Мисато шутливо ударяет его и поворачивается к Каору, протягивающему подарочный пакет. — Это вам от нас обоих, Мисато. Поздравляем с днём рождения. — Спасибо, дорогие, – Мисато принимает пакет и торт, – ладно, хватит уже стоять в дверях: а то всё остынет.

***

Когда Синдзи смотрит на тарелку с сукияки и Каору напротив, его мучает чувство дежавю. Будто он уже проживал этот вечер раньше – только в немного других обстоятельствах. — Пробуйте сукияки – готовил Кадзи, а не я, так что риск отравиться минимальный. Синдзи пробует овощи и прикрывает глаза от блаженства – всё же, что не говори: готовит Кадзи отлично. Каору опережает его в комплиментах. — Очень вкусно, Кадзи-сан – особенно мясо. Кадзи улыбается, а Синдзи непонимающе смотрит на тарелку. Каору уже говорил это, но не Кадзи, кому-то другому. Учись, Кацураги – мальчик в два раза тебя младше, а готовит в два раза лучше. Что это за фраза? Откуда он это помнит? Голос Каору выводит его из прострации: — Я пока стоял на улице, увидел у вас на участке какие-то приготовления. Что-то строите? — Да, Кадзи хочет себе теплицу, – Мисато фыркает, пережёвывая капусту, – будет выращивать арбузы, как старый дед. Все уши мне с ними прожужжал. — Почему сразу как дед? Я, между прочим, всего на полгода тебя старше. — Может биологически мы и ровесники, но в душе тебе семьдесят. — Наглая ложь. — Кадзи, никто в тридцать пять лет не любит копается в теплице. — А ты знаешь всех тридцатипятилетних? Похожие препирательства, вечерняя прохлада, лёгкий аромат хризантем в вазе. Хохот Мисато с улицы, красноватые глаза Каору за очками, лёгкая скорбь и счастье. "Любовь исцеляет – кажется, так говорят". — Синдзи. Лёгкое прикосновение к руке заставляет вздрогнуть. Каору – без очков, повзрослевший лет на шесть – смотрит на него обеспокоенно. — Всё хорошо? Синдзи улыбается в ответ. — Всё прекрасно. И всё действительно прекрасно.