Между выдохом и вдохом

Пак Чимин терпеть не мог весну. Это было несправедливо: его друзья ждали эту пору с нетерпением, вдыхали аромат цветущих деревьев, улыбались солнечным дням. А он? Он каждый раз считал дни до конца сезона, надеясь, что очередной раз пройдет без очередного срыва. Но в этом году всё было иначе. В их университетский кампус перевели нового ученика. Его фамилию он не запомнил сразу. Зато запомнил запах — терпкий, влажный, будто земля после ливня, с еле уловимыми нотами яблочной кожуры. Чужой альфа. Чужой запах. Слишком близко. Чимин знал, что должен держаться подальше. Но этот альфа, Чон Чонгук, не делал ничего. Не приближался. Не навязывался. И это — почему-то — бесило сильнее всего. — Он на тебя смотрел, — сказал Тэхён, когда они вдвоём сидели в библиотеке. — Кто? — Чимин прикинулся, что не понял. — Новый. Чонгук. Альфа. С глазами, как у волка. Чимин сжал губы. Слово «волк» в контексте альф всегда звучало слишком поэтично. Обычно они больше напоминали акул. — Пусть смотрит, — наконец выдохнул он. — Мне всё равно. Но было не всё равно. Омега в нём знал: Чонгук чувствует его. Даже если не показывает. Даже если не смотрит открыто. В толпе, в аудитории, в столовой — их запахи всё равно сталкивались в воздухе, как лопнувшее стекло. И каждый раз Чимин чувствовал укол в груди. Он был не в предгоне. Он точно проверял. Но организм как будто не соглашался. Чонгук заговорил с ним в третий четверг семестра. Просто подошёл, сел рядом на ступени перед корпусом. — Ты не любишь весну? — А ты экстрасенс? — буркнул Чимин. — Просто ты выглядишь так, будто хочешь стереть её из календаря. Он посмотрел на него. В глаза. Глубокие, тёмные, но не давящие. Не те, к которым он привык. Без вызова. Без инстинкта «забрать». — А ты чего хочешь? — спросил он, чуть тише. Чонгук посмотрел на свои ладони. — Я хочу, чтобы ты не боялся меня. Он ушёл. Не дожидаясь ответа. И Чимин впервые почувствовал: сердце в груди стучит слишком громко. В ту ночь Чимин долго не мог уснуть. Запах Чонгука прочно вплёлся в его подушки, хотя тот даже не подходил к общежитию. Он будто прятался под кожей, прорастал в горле, цеплялся за внутренности. Он просыпался каждые полчаса, сжатыми пальцами хватаясь за одеяло, чувствуя, как вены под кожей ноют — тихо, едва, но с каждым днём всё отчётливее. И дело было не в нём. Не только. Омега внутри будто проснулся. Слишком рано. Слишком резко. Чимин был взрослым. На третьем курсе. У него была отличная дисциплина, хорошее самоконтролирование, он знал, как справляться с гормональными всплесками и тем более — с чужими альфами. У него были защитные капли. Таблетки. Барьеры. Всё под контролем. Но Чонгук... Чонгук не делал ничего. И это было хуже всего. Они столкнулись снова в аудитории на философии. Препод заставил работать в парах. У Чимина был Тэхён, но тот внезапно заболел. — У тебя свободно? — спросил Чонгук просто. Без давления. Чимин хотел отказаться. Правда. Язык уже почти поднялся, но что-то внутри затихло. Или, наоборот, заговорило. — Да, — выдохнул он. Они сели вместе. Близко. Слишком близко. Стол узкий. Локти почти соприкасаются. Его тепло словно касалось внутренней поверхности запястья. — Почему ты здесь учишься? — внезапно спросил Чонгук. — Потому что хотел сбежать из своего города. А ты? — Потому что хотел остаться. Чимин взглянул на него. Не понял. — Остаться? — В себе, — кивнул Чонгук. — Чтобы не стать, как отец. Чимин замолчал. Он не знал, что сказать. В первый раз кто-то говорил не о погоде, не о весне, не о лекции. А о чём-то таком... настоящем. И именно в эту секунду, в этом хрупком молчании между ними, Чимин вдруг понял — у него больше нет защиты. Не потому что нет капель. А потому что Чонгук не нападает. Ночь. Она всегда была временем откровений. Тишина воцарялась над городом, но внутри Чимина было всё громче. Он лежал в кровати, неподвижный, как пленник собственного тела. Одеяло сброшено. Кожа горит. С каждой минутой волны жара становились невыносимыми. Всё внутри пульсировало, как перед грозой. Период между циклами был ещё не скоро, но что-то изменилось. Что-то сдвинулось. И он знал, что это из-за него. Чонгук. Его запах — даже сквозь одежду, сквозь память — впивался в кожу. Его голос. Его взгляд. Его руки. Его сдержанность, которая сводила с ума. Инстинкт выл внутри него. Трепыхался, как птица в клетке. Чимин резко встал. Оделся на автомате — только худи, только штаны, без нижнего белья. Куда шёл — не знал. Ноги вели его сами. Город был пуст, луна смотрела в спину. Он остановился перед дверью Чонгука. Руки дрожали. Дыхание сбивалось. Тук-тук. Дверь открылась почти сразу. Он был в тишине, в темноте. Волосы взъерошены, на теле — простая футболка и спортивные штаны. — Чимин?.. Омега молчал. Потом сделал шаг. Потом второй. И... коснулся его груди. Лбом. Просто прислонился. Как будто искал там ответы. — Помоги мне, — выдохнул он. Чонгук вцепился в дверной косяк. Внутри всё рвануло. Его альфа хотел вырваться, вцепиться в этого омегу, оставить след, метку, укус. Но он держался. До последнего. До боли в кулаках. — Ты уверен? — прохрипел он. — Нет. — Чимин поднял глаза. Они были влажными. — Но я не могу... больше... один. Всё взорвалось. В одно касание. Чонгук закрыл дверь. Прижал Чимина к ней. Медленно. Трепетно. Ласково. Их губы встретились не как страсть, а как утонувшие, выброшенные волной. Руки. Прикосновения. Жажда. Они изучали друг друга, как будто всё было впервые. Но потом... потом инстинкты рванули. Как буря. Как зверь. Чимин застонал — звонко, с надрывом — и отшатнулся. Весь дрожал. — Прости... прости, — шептал он, пятясь. — Я... я боюсь себя. Боюсь, что потом... не смогу смотреть на тебя так же... — Чимин. — Чонгук подошёл. Не как хищник. Как человек. — Я не здесь, чтобы забрать. Я здесь, чтобы ждать, пока ты сам дашь. Всё. Или ничего. Он выдохнул. Придвинулся ближе. Провёл рукой по его спине — медленно, почти священно. — И знаешь... мне всё равно, метка это будет или просто ты на моей подушке. Ты уже в моём сердце. Глубже любой крови. И тогда Чимин — убежал. Босиком, под дождём, прямо в ночь. Сорванный, дрожащий, пульсирующий от паники и желания. Он чувствовал, что всё сходит с ума. Он боялся быть слабым, бо́льше, чем одиночества. Есть места, которые принадлежат только сердцу. Где ты прячешься не от мира — а от себя. Для Чимина таким местом был маленький лес за пределами кампуса. Туда никто не заходил. Слишком далеко, слишком дико, слишком нет сигнала. Но именно там он когда-то нашёл заброшенную беседку, увитую плющом и мхом, и назвал её — тихим домом. И именно туда он убежал. Без вещей. Без цели. Просто прочь от огня, что полыхал внутри. Он сел на холодную каменную скамью, закутался в худи, втянул голову в капюшон, обнял себя. Ветер был прохладным, но лёгким. Где-то капала вода. Где-то в лесу кричала птица. Всё остальное — тишина. Чимин не плакал. Слёзы будто бы выжгло изнутри. Он просто дышал. Медленно. Глубоко. Как будто это могло успокоить зверя внутри. — Знал, что ты здесь, — раздался голос. Он не вскрикнул. Он знал, что Чонгук придёт. Всегда знал. Просто... не думал, что так быстро. Тот стоял на краю света и тени. Вся его фигура казалась чёрной на фоне неба. Рука сжимала ремешок рюкзака — он принёс вещи. Наверное, воду. Тёплый плед. — Как ты... — голос сорвался. — Я просто чувствовал, — ответил Чонгук тихо. — Ты... это как тонкий звон в груди. Я не могу его не слышать. Особенно, когда тебе больно. Он сел рядом. Не прикасаясь. Совсем. И это было мощнее любого объятия. Молчали. Долго. Только дыхание. Только птицы. Только ветер. — Я испугался себя, — прошептал Чимин. — Словно что-то проснулось. Я не узнал себя. Я... хотел, чтобы ты метил. Хотел, чтобы всё исчезло в твоём запахе. А потом — испугался, что... потеряю себя навсегда. — А что, если ты не теряешь? — ответил Чонгук. — А находишь. Себя — рядом со мной. Без страха. Без условий. Просто... в твоём ритме. Чимин закрыл глаза. Он чувствовал, как от него уходит напряжение. Как его грудная клетка раскрывается, как цветок на рассвете. Он тихо выдохнул: — Останься. Просто... побудь здесь. — Я не уйду, — сказал Чонгук. И снял рюкзак. Достал два тёплых напитка в термосах. Плед. Принёс даже маленькую подушку. Всё, что мог унести в спешке. — Я знал, что ты не готов ко мне. Но я был готов к тебе, — он усмехнулся, лёгкой, почти печальной улыбкой. — Всегда. С первого взгляда. И знаешь... не нужно быть сильным рядом со мной. Я хочу видеть тебя любым. Особенно — уязвимым. Он разложил плед. Устроился рядом. Вытянул ноги. И просто... присутствовал. Без слов. Без давления. Как тёплая тень, в которой можно спрятаться. Чимин прислонился к его плечу. Впервые — не как омега, не как беглец, а как человек. — Чонгук? — Ммм? — А если однажды я скажу, что хочу, чтобы ты метил меня? — Тогда ты услышишь, как моя душа поёт, — ответил он. — Потому что для меня это будет не инстинкт, а... священный обет. Чимин улыбнулся сквозь тишину. И позволил себе уснуть, чувствуя рядом его дыхание. Прошло три дня. С тех пор, как Чимин заснул на плече Чонгука в лесу, между ними была новая тишина — наполненная. Она не давила, не тревожила. Это была тишина, в которой растёт доверие. Они вернулись в город вместе. Шли рядом, не касаясь друг друга, но каждый шаг звучал в унисон. С тех пор они виделись каждый день — просто готовили вместе еду, смотрели фильмы, дурачились на кухне. Иногда Чимин засыпал у него дома, в обнимку с подушкой, в его футболке, и ничего не происходило. И этого было достаточно. До одного вечера. Чимин стоял у окна. На нём был светло-серый лонгслив Чонгука, немного сползающий с плеча, и мягкие домашние штаны. Волосы спутаны, губы чуть приоткрыты. Он глядел на город, мерцающий в огнях, но мысли были далеко. Внутри. Чонгук вошёл в комнату. Принёс какао. Хотел просто молча поставить на стол... но остановился. Его омега стоял так, будто ждал. Не кофе. Не слов. А чего-то другого. — Ты чувствуешь это? — спросил Чимин, не оборачиваясь. — Как будто что-то всё время тянет. Не навязчиво. Но... глубоко. — Да, — ответил Чонгук. — Это ты. Внутри меня. Тишина. Только капли дождя на стекле. Чимин повернулся. Медленно. Его взгляд дрожал. Он подошёл. Босиком. Лёгкими шагами. Остановился прямо перед Чонгуком. — Я... готов, — выдохнул он. — Но не так. Не через боль. Не как в книгах. Я не хочу, чтобы это было инстинктом. Я хочу... чтобы ты оставил след на мне, но без крови. Чонгук взял его лицо в ладони. Пальцы были тёплые, сильные, такие осторожные. — Тогда я оставлю метку там, где ты позволишь. — Оставь её всюду, — шепнул Чимин. — Шепотом. Прикосновением. Запахом. Не рвись. Не кусай. Просто... останься. Во мне. И тогда — началась самая тёплая ночь в их жизни. Они лежали на полу, на мягком пледе, укутанные в плед. Чонгук не торопился. Он целовал кожу Чимина — не яростно, не страстно, а... почти молитвенно. Ключицы. Шея. Запястья. Он тёрся своим носом о его кожу, оставляя тонкий аромат. Чимин прижимался ближе. Дышал глубже. Его глаза были закрыты, но каждое прикосновение отзывалось в нём вспышкой света. — Ты метишь меня запахом? — прошептал он. — Запахом. Теплом. Временем, что провёл рядом. Всё это — твоя метка, — прошептал Чонгук в ответ. Они сплелись, как две половинки одной тишины. Не было криков. Не было боли. Только дыхание. Только вздохи. Только "я здесь". И потом — когда всё замерло, и только луна заглядывала в окно — Чимин прошептал: — Теперь я не боюсь. Ни тебя. Ни себя. Ни того, что будет дальше. — Знаешь почему? — спросил Чонгук, целуя его висок. — Почему? — Потому что ты больше не один. Их запахи смешались. Их дыхание стало общим. Их сердца — наконец — бились в унисон. Между выдохом и вдохом.