Дурные мысли.

Дикость! Срам! Полная дурость! Константин Данзас всегда был любимцем петербургских красавиц. Он никогда не брезговал вниманием ни одной девицы, наоборот, упивался им. Его главным девизом было: «Одна барышня - хорошо, но с десяток - ещё лучше». Он замечал за собой странности в лицейские годы, но решил не придавать этому большого значения. Он же совсем юный был тогда, мальчишка, никогда не видавший женщин. Но как только он выпустился... О, Константин бросился во все тяжкие. Пил как можно больше, а главное, каждое утро встречал с новой мадам. Молодость всё простит! Однако, женская компания никогда не заменяла ему верных друзей. Сашки Пушкина и Ваньки Пущина, его братьев по оружию! Но, правда, Сашка последние несколько лет вечно сидел дома, стихи сочинял. Данзас его не ругал за это, знал ведь, что его друг талантлив. Он не грустил, с ним всегда был Ванька. Ванечка... Такой рыжий, с очаровательными кудряшками и улыбкой. С веснушечками на щеках... Костя всегда крепко целовал друга в щёки при встрече. По-дружески, конечно. Когда Ванюша был с ним рядом, Косте всегда было так спокойно и комфортно. Он знал, что если напьётся вдребезги, то сможет уткнуться другу в плечо, мурлыкая всякие глупости. Когда Сашку отправили в ссылку... Они горевали, конечно. Ещё крепче друг за друга держаться начали. Временами, Костя ездил на службу, Иван всегда его ждал. Кто-то мог посмеяться, мол, других ждут жёны и дети, а его - друг слащавый. Но не было в этом ничего срамного! Это... Это ведь по-дружески! Они ведь друг другу как братья. Костя всегда Ванечке письма писал, как скучает, как сердце его от тоски сжимается. Но... В один день между ними всё изменилось. — Что ты сказал? — грубо и жёстко спрашивает Константин. Он не моргает, на Пущина не смотрит. Только новую рюмку водки опускает, он надеется, что ему послышалось. — Меня никогда не привлекали женщины, я... Никогда не хотел жениться, — говорит Пущин, ему тревожно. Он быстро перебирает пальцы, ковыряет ногти. — Кость, я... Я мужчин люблю. Сердце только в эту сторону тяготеет. Ещё с детства тяготело. Данзас больше не может этого слушать. Это противно! Он резко вскакивает с места, хватает друга за грудки и встряхивает. — Ты пьяный, что ли?! Что за мерзость ты мелишь?! — кричит он Пущину в лицо. Как же так... Всё это время его друг, человек, который для него стал словно братом родным, заглядывался на мужиков. Какой же срам! Извращение! Это же грех! — Костя... — в глазах Вани горечь. На самом деле, он был готов к такой реакции, но... Он бы очень хотел, чтобы тот, кому он доверяет больше всех на этом свете, чтобы тот, кого он всем сердцем обожает, отреагировал иначе. Сердце Ванечки трепещет. Трепещет и рвётся на маленькие кусочки, когда он видит, как кривится в отвращении Данзас. Константин резко отпускает Пущина, заставляя его упасть обратно на стул, а после с пренебрежением шипит: — Не смей больше ко мне подходить, пока не излечишься. Ты явно повредился умом. После того дня они больше не виделись. Константин был на него зол. До последнего не верил, что его Ванечка может заниматься таким срамом. Данзас даже снова на фронт попросился, чтобы забыть об этой ужасной, неприятной ситуации. Но... Кроме того, как ругать Пущина, Константин порылся и в себе. И с каким же ужасом он обнаружил, что на самом деле, всё это время в общей бане с другими солдатами он всегда опускал взгляд на чужие прессы, крепкие руки... После осознания этого Константина ещё два дня тошнило, настолько было противно... Он ведь никогда так не заглядывался на женщин... А в банях облизывается на мужиков! Вспомнил он и лицейские годы. Вспомнил, как они с Ваней, будучи совсем мальчишками, друг на дружку взгляды в бане бросали. Вспомнил, с каким напором виски Ване целовал, случайно вжимаясь ему в бёдра утренней эрекцией. Данзас зря ругал Пущина, ведь он хуже, гораздо хуже! Он ещё больший грешник! Ванечка ведь такой невинный, а в Константине есть всё то, что он ненавидел в любителях своего же пола. Конечно, Костя отрицать пытался, плакал, даже головой об стены бился. Но не может же быть так, что он, знаменитый любитель женщин, на самом деле страстно желает мужчин... А ведь теперь Костя понял, почему раньше товарищи по службе хихикали над ним. Письма Ванюше он писал совсем не дружеские. Целовал его нежнее и чаще, чем это делают друзья, на лицо ему заглядывался... Ему стало очень стыдно. Стыдно за себя и своё осуждение. Осуждение бедного Ванечки. Ведь на самом деле Костя совсем не его осуждал. Через него он ругал сам себя... Когда он узнал, во что ввязался Иван... Тут же сорвался к нему. Декабристы, тайное общество, стихи Сашкины... Сука! Почему же всё так не вовремя! Ванька, дурак! Костя, весь растрёпанный, ещё даже не бывавший дома после возвращения со службы, влетел в Пущинский дом, пугая всю прислугу. Ванечка тогда к нему ещё совсем заспанный спустился, покрепче в покрывало закутанный. А Данзас, не дав рыжеволосому юноше и слова сказать, налетел на него, крепко сжал в своих объятиях и как принялся целовать ему лицо! Каждую веснушечку, каждую ресничку. — Родненький, свет мой... Господи, как же вовремя я приехал, — панически шептал он. — Ты никуда не едешь, не пущу царя свергать. Душеньку свою пожалей... А если свою не жалеешь, так обо мне подумай. Пока Константин целовал его, в какой-то момент он понял, что вывел Ваню на слёзы. Это ничего. Пусть поплачет, заинька. Костя его на своих сильных руках покачает, как маленького, всю макушку ему расцелует. Как же на самом деле было приятно его целовать... Константин так много упустил, не сделав этого ранее. — Ваня, ты прости меня, идиота, пожалуйста. Понял я всё. А знаешь!.. Знаешь!.. Я ведь такой же в точности. Мужиков люблю, смерть как! — шутливо причитал он, дабы развеселить своего рыжего ангела. — Но сердце тебе только отдаю, люблю я тебя, жизнь доверяю, Ванюша. Господь видит, был бы ты женщиной, в ноги бы тебе падал, лишь бы жениться!.. — Да замолчи ты уже, Данзас. — улыбается сквозь слёзы Пущин. Он смеётся, Костя всегда умел его рассмешить. — Я тоже... Тоже тебе сердце своё вверяю. И вверил ещё давно, в лицейские годы. — нежно шепчет Иван. Константин чувствует, как его робко целуют... Как же это сладко! У Данзаса сразу же сносит всё самообладание, весь здравый смысл. Он вжимается в Ваню губами со всей силы, чтобы показать правдивость своих чувств. Ещё ни с одной женщиной он так не целовался... Теперь у них точно всё будет хорошо. В следующей жизни кто-нибудь из них точно должен родиться женщиной. Тогда никто за любовь их не поругает, не будет глупых предрассудков, не дающих им быть вместе... Будет только любовь. Прекрасная свадьба и дети. Много детей! Данзас всегда хотел большую семью. Как же он мечтает о том, чтобы у их детей были рыжие кудряшки и милые веснушки на щеках...