Смерти страшные следы

Зачем над нами, как мираж, повисла

Мечта пустая? Ведь за веком век

Везде война и зло… Какого смысла

В уничтоженье ищет человек?

Кому корысть, что льется кровь живая?

Кто зло творит, мир в пекло превращая?

Егише Чаренц, «Дантова легенда» (перевод с армянского М. Павловой)

В Великой войне, ныне известной как Первая мировая, Османская империя потерпела поражение и утратила часть территорий. В их числе была многонациональная Смирна, исконно греческая, расположенная на западном побережье полуострова Малая Азия. Турки, однако, не были намерены сдаваться. Спустя несколько лет, 9 сентября 1922 года, в ходе греко-турецкой войны в оккупированную греками Смирну вошла турецкая армия под командованием Мустафы Кемаля, намереваясь вернуть контроль над регионом.

***

Армянская девушка пряталась в подвале мастерской. Она размачивала в воде засохший матнакаш и грызла последний кусок вяленой говядины. Запасы еды кончались, а выходить наружу ей было опасно: турецкие солдаты ненавидели армян, и от грабежей уже перешли к расправам. Девушка была высокой и смуглой, носила очки. Внешность выдавала в ней человека рабочего: поджарое сильное тело, засаленная одежда мужского кроя, небрежно собранные в хвост волосы, загрубевшие мозолистые ладони. Имя девушки было Зовануш Ханджиян, но, сбежав из родительского дома, она взяла себе прозвище — Ханджи. Радость и гордость для армянских родителей — удачно выдать дочь замуж, и желательно, за богатого. К юной Ханджи богатые не сватались, да и сама она предпочитала не прихорашиваться и хлопотать по хозяйству, а ковыряться в приборах и изучать книги по физике. Пока родители не отдали ее за кривого или за дурачка, она сбежала из семьи и нанялась в подмастерья к механику. Это было пять лет назад; родителей уже не стало, а братья отказались сражаться за Османскую империю в Великой войне и уехали на восток, защищать армянский народ, да так оттуда и не вернулись. Домом для Ханджи стала мастерская: она там жила, работала, постигала тонкости ремесла, училась изобретать сама и мечтала когда-нибудь уехать в Европу, чтоб начать там свое дело. Когда Смирну заняли греки, Ханджи обрадовалась. Однако, новую войну Греция проиграла. Несколько дней назад в Смирну вернулись турки, и они были злы на христиан, как черти. Среди начавшихся погромов, нападений и убийств Ханджи боялась за свою жизнь. Шум на улице вынудил ее замереть и напрячься. Послышались шаги — не топот турецких сапог или цокот хозяйских сабо, а осторожная поступь гражданских брогов. В окошко подвала тихонько постучали ногой — тук, тук, тук. Ханджи узнала его еще до стука, лишь по шуршанию легких шагов. В ответ она стукнула раз и, выдержав паузу, другой. Это значило: «жди». Как механик, она нашла способы защитить укрытие: от банального колокольчика над дверью и до охотничьих сетей, прикрепленных к растяжкам. Под окнами Ханджи расставила тазы с водой и подвела электричество, дверь заминировала химической бомбой, на пути к подвалу разместила хитрый самодельный капкан. Незваных гостей поджидали перцовые хлопушки, маятник-кувалда, «ежи» из гвоздей и другие маленькие подлости. Обезвредить их при необходимости тоже не составляло труда: Ханджи выбралась из подвала, обесточила ловушки, аккуратно убрала бомбу и впустила гостя в мастерскую. Леви Аккерман был из евреев-сефардов и жил почти по соседству, в Еврейском квартале. Он носил узкие брюки и рубашку на длинной застежке, брил виски и затылок по европейской моде, редко заходил в синагогу и порой даже работал в шаббат. Низкорослый и с обманчиво юным гладким лицом, он походил на подростка, однако ему было двадцать восемь лет, на ярмарках он тягался силой со здоровяками и выходил победителем, а в его усталых серых глазах узнавался человек, крепко хлебнувший в жизни горя. Он проследовал в подвал за Ханджи и дождался, когда та вновь активирует ловушки. Едва она вернулась, не успел он и слова сказать, как сразу был схвачен в объятия и прижат спиной к стене. Высокая Ханджи нависла над ним и жадно целовала, шарила ладонями по его крепкому мускулистому телу. — Скучала? — спросил Леви, ласково поглаживая ее пониже спины. Ханджи промычала согласное «мгм» и потянулась к пуговицам его рубашки, но Леви остановил ее. — Эх ты, даже подарок вручить не дала… — буркнул он и протянул ей букетик из розовых и белых гибискусов. — Где взял? — заулыбалась Ханджи. — Ободрал в саду у вашего Тевоса. Ему все равно уже не сгодятся. Ханджи нахмурилась, вздохнула, но приняла цветы. — Что там снаружи? — спросила она. В ответ Леви ее поцеловал, нежно и жарко, и слова им стали не нужны. Они изъяснялись иначе: через взаимные касания рук и губ, обмен теплом тел, через влажные поцелуи потайных мест и самый близкий контакт, доступный мужчине и женщине. Ханджи смотрела на него близоруко и влюбленно, в суровых стальных глазах Леви теплилась нежность. Вместе они были счастливы, хоть и рисковали потерять из-за этого поддержку своих диаспор. Армяне встанут горой даже за непутевую, иудеи и не набожных евреев считают своими, но любовная связь с человеком другого народа, другой веры — это предательство. Но Леви и Ханджи ценили друг друга без оглядки на происхождение: он полюбил смекалистую женщину с гордым армянским носом и сумасшедшинкой в глазах, а она — маленького грубоватого мужчину с большим теплым сердцем. Ханджи распласталась на нем, уложив голову на белую крепкую грудь. Леви гладил ее волосы, хоть Ханджи и не мыла их несколько дней, прячась в подвале. Для чистоплотного Леви это был еще один способ сообщить о своей любви, не произнося ни звука. Когда они общались не на языке любви, переходили на турецкий: оба владели им сносно, но хуже, чем родными армянским и джудесмо. — Все-таки: что снаружи? — спросила Ханджи, не поднимая головы. Он вздохнул и ответил просто: — Тебе не нужно знать. — Леви-джан… Расскажи. Не надо беречь меня, я все равно узнаю. Что с Тевосом? — Мертвый. Турки убили. — А девочки? Его дочки? Леви промолчал о том, что турки делали с девочками. Во дворе дома Тевоса Магаци он видел тело старшей, Арепик: лицом вниз, платье разорвано, вся промежность — одна большая рана. Он видел и туфельку кого-то из младших, заляпанную кровью. Где-то в Париже Ани, теперь носившая фамилию Арлерт, еще не знала, что в одночасье потеряла всех родных. — Ладно. Я поняла, — слишком тихо ответила Ханджи, и Леви не смог больше сопротивляться — начал рассказывать: — В Армянском на улицах никого, все прячутся. Только солдаты ходят, вламываются в дома, тащат всё подряд, режут местных… Ты тут одна? А остальные где? — Хозяева сбежали еще до того, как турки вошли в город. А я тут хорошо окопалась, никто пробраться не может, — бодро ответила Ханджи. Она не сказала о турецком солдате, который два дня назад попался в ее ловушку и умер от удара током. Умолчала и о тех, кто выбил дверь и был ранен химической бомбой: прежде чем скончаться от ожога дыхательной системы, они успели убежать, и Ханджи их даже не увидела. Дверь она починила, изготовила новую бомбу и уволокла труп, стараясь на него не смотреть. Ей раньше не доводилось убивать людей. — Ты у меня светлая голова, — сказал Леви. — Сиди тут, не высовывайся. — Это только у нас такое или во всем городе? — любопытствовала Ханджи. — Греков тоже гоняют. Нас не трогают, но из квартала лучше не выходить. — А ты вышел! — Я за тебя волновался. Ты вечно лезешь, куда не следует. Ханджи потянулась, как сиамская кошка, размяла длинные руки и ноги, притерлась к Леви небольшой круглой грудью и твердым животом. Леви пригреб ее к себе поближе, а она уткнулась носом ему в шею и прикрыла глаза. Они нашли покой в центре обезумевшего, испуганного города, но наслаждались им недолго — Леви вдруг напрягся, нахмурился и произнес: — Пахнет гарью. Чувствуешь? Ханджи подняла голову, принюхалась. Леви был прав: что-то горело. Дымом тянуло с улицы. Они сразу поднялись, стали торопливо одеваться. Натянув брюки и рубашку, Ханджи подобрала подаренные ей гибискусы. — Оставь, зачем? — нахмурился Леви. — Ты подарил. Жалко будет потерять. Он вздохнул, но спорить не стал и поднял с пола свою куртку — под ней лежал пистолет модели люгер, который Леви подобрал и сунул за пояс. Ханджи не оставила это без внимания: — Откуда у тебя? — Турок на улице поинтересовался моим происхождением. На пути в мастерскую Леви едва не погиб в драке с турецким офицером, но умолчал об этом, а догадливая Ханджи не стала задавать других вопросов. У обоих дела шли не так гладко, как они старались показать друг другу. Гарью тянуло всё отчетливее. Поднявшись в мастерскую и миновав ловушки, Ханджи осторожно выглянула на улицу: двор мастерской заволокло сизым плотным дымом, за которым едва угадывались очертания соседних домов. Она коротко бросила: — Сваливаем отсюда. Они выбрались на другую сторону через окно, ведущее в переулок. Дым, еще не набравший густоты, полз с юго-восточной стороны. Огня не было видно, сколько бы Ханджи не вертела головой. — В доме Тевоса можно укрыться? — спросила она у Леви. — Небезопасно, но это лучше, чем оставаться на улице. Они побежали к Тевосу. Его дом был в двух шагах: нужно было свернуть на длинную улицу, миновать мясную лавку и войти через сад. Ханджи неслась вперед, готовая уже перелезть через забор, но остроглазый Леви заметил огонек, ползущий по деревянной ограде. — Ханджи, стой! — крикнул он и едва успел схватить ее за шиворот. Ограда ярко вспыхнула, и языки пламени взметнулись к самому небу, окатив их волной жара и химической вони. Ханджи крепко выругалась на армянском; даже Леви, всякое повидавший, пораженно глядел на гигантский чадящий огонь. — Это не пожар, а поджог! — воскликнула Ханджи. — Горит бензин или что-то похожее… Огонь разойдется быстро. Надо уходить далеко, Леви-джан. — Армянский квартал оцеплен турками. По крайней мере, со стороны Еврейского, — торопливо рассказывал Леви. — Бежим к набережной? Там, говорят, встали европейские и американские корабли. Вдруг помогут. Ханджи нахмурилась, задумавшись, подняла голову к небу и присмотрелась к дыму. — Ветер с вашей стороны, — сказала она, обращаясь к Леви. — Значит, пожар пойдет глубже в Верхний город. Там не скрыться. А если огонь дойдет до набережной… — на миг она затихла, пораженная догадкой, и выпалила: — Это западня, туда нельзя! — Тогда бежим к нам. Я тебя укрою, — предложил Леви. — А оцепление? — Прорвемся. Я же к тебе сегодня прорвался. Пока они говорили, огонь добрался до гибискусов: кусты легко разгорелись, будто хворост в костре. Белые цветки сморщились и обуглились за секунды. Первым сориентировался Леви: он схватил Ханджи за руку и потянул за собой — искать обходной путь. Они сделали крюк через чистые белые улочки, до которых еще не добрался пожар. Паника и суета там только поднимались: люди хватали детей и случайные вещи, стучали друг другу в окна и двери, кричали: «Крак! Крак!». Леви и Ханджи бежали против толпы, в направлении пожара, все сильнее чувствуя гарь и тепло от огня. Вслед им вопили: «Чокнутые!», но они прорывались в самое пекло. Людей на пути встречалось всё меньше; трупов людей и собак — всё больше. На другой стороне улицы хромая старушка, зажав нос и рот тряпкой, ковыляла вдоль стены дома. — Татик! — крикнула Ханджи, но Леви дернул ее к себе и строго сказал: — Не поможем и умрем сами. Злость на лице Ханджи сменилась осознанием и горечью. Она последовала за Леви, стараясь не глядеть в ту сторону. В клубах дыма они заметили на соседней улице кучку людей, рвущихся вперед. Леви коротко переглянулся с Ханджи и устремился вслед за ними. Ханджи бежала легко, не теряя дыхания, но поскользнулась в багровой луже, запнулась о труп и едва не упала, успев схватиться за рукав Леви. Она вздрогнула, увидев под ногами человека: немолодой и субтильный, абсолютно лысый, со щеткой седых усов, — это был дед Пикосян, известный пьяница и редкий добряк. Ханджи узнала его окровавленное лицо даже без глаз и носа. Не хватало и ушей. Ее ботинки оказались выпачканы в его крови. — Идем, идем, не надо на него смотреть, — тянул ее Леви. Она даже не пришла в себя, когда их чуть не сбила с ног визжащая толпа, убегающая от обвала арки, — Леви едва успел выдернуть Ханджи с дороги и прижаться к стене, рискуя попасть под искры из горящего дома. — Туда соваться не стоит, — пришел к выводу Леви. Попетляв через разоренные дворы, они выбежали на большой бульвар. Обе стороны улицы были охвачены жестоким огнем: горели дома, лавки, деревья, кусты, вывешенное белье, телеги, мертвые тела. Черный дым душил на земле и уходил высоко в небо. Впереди, в паре сотен метров, мелькали люди. Доносились крики, редкие выстрелы. Это был выход из пожара: дальше лежал спасительный Еврейский квартал. — Там будут турецкие солдаты, — сказал Леви и утер с лица пот. — Я пойду вперед. У меня пистолет. — Я могу их отвлечь. — Нет. Тебя убьют. В глазах Ханджи засияла дерзкая догадка: — Вряд ли. С женщинами сначала делают другое. — Ты чокнулась? — цыкнул Леви, но с правдой спорить было сложно, и он согласился: — Ладно, будешь приманкой. Но я им не позволю тебя и пальцем тронуть. Их план провалился, не начавшись: испуганные люди бежали назад, в пожар, и падали, скошенные выстрелами: турки открыли слепую пальбу по всем, кто пытался покинуть квартал через этот бульвар. — Попробуем уйти через рынок, — решил Леви и вновь потянул Ханджи за собой. Улочка, ведущая к рынку, была опасно узкой: пожар разгорался все сильнее, и огонь мог окончательно отрезать проход в любой момент. Некогда белые стены домов покрылись черной копотью, над головой трещали, как поленья, деревянные крыши. Искра мазнула по щеке Леви, оставив крупный ожог. Леви зашипел от боли, но не останавливался, пока не выбрался из огня. Ханджи выбежала следом, защищая голову руками. Леви успел сбить огонь, прыгнувший ей на рукав, и через считанные секунды улочку за их спиной окончательно перекрыло пламя. Пути назад не было. Им стало легче дышать: рынок еще не полыхал так, как Армянский квартал. Леви и Ханджи устали бежать и остановились, чтоб отдышаться. На кожу и пропитанную потом одежду осела сажа. Они посмотрели друг на друга красными раздраженными глазами, и вдруг Ханджи истерически засмеялась. По ее черным от пепла щекам катились слезы, она хохотала, как умалишенная. Леви схватил ее за плечи и резко встряхнул: — Зовануш! Ханджи не сразу поняла, что Леви обратился к ней; поняв, резко замолкла. — Когда мы спасемся из этого дерьма, я возьму тебя в жены, — сказал Леви, пристально глядя на нее. — Ты согласна? — Конечно, — хрипло выдавила она, прокашлялась и повторила в полный голос: — Конечно, согласна. Убежим в Европу. — Убежим. Покрещусь, если будет надо. Ханджи крепко обняла его, готового ради нее отречься от общины, религии, иудеев и даже частички самого себя. Вместо всего еврейского народа он выбирал лишь ее одну. — Леви-джан… — выдохнула она тихо и нежно, словно они остались наедине за пологом брачной кровати, а не в смертоносном пожаре. — На помощь! Тут дети! Помогите нам! Пожалуйста, помогите! Они оба вздрогнули, переглянулись и, не сговариваясь, побежали на крики. Голос звал на разных языках: на турецком и греческом, английском и итальянском. Они забежали в соседний двор и заметили в окне светловолосого молодого человека, который махал им, крича: — Сюда, сюда! Его звали Кольт Грайс. Итальянец, приехавший в Смирну с младшим братом, он трудился домашним учителем. В Смирне, кроме Фалько, у него было еще трое подопечных — Зофия, Удо и Габи, дети итальянских негоциантов. Он занимался с ними математикой, когда Центральный рынок охватил пожар. Возгорание началось с крыши на другом краю дома; когда они почуяли дым и выглянули в коридор, было слишком поздно — огонь стремительно распространился по ковру и отрезал их в комнате на третьем этаже. Крыша над ними горела, дверь уже глодало пламя, в комнату просачивался едкий дым. Дети сидели на полу, чтоб спастись от угарного газа, а Кольт кричал в окно на всех языках, какие хоть немного знал. Во дворе не было ни души: все разбежались, спасая себя самих, или попадали замертво, надышавшись угаром. На крики Кольта подняла голову лишь низенькая молодая гречанка с младенцем, но сразу отвернулась и побежала, что было сил. Она ничем не могла им помочь. — Я спрыгну! — воскликнула решительная Габи. — Здесь слишком высоко, сломаешь ноги, — одергивал ее Фалько. — А тут вообще умру! Пусти! — Нет. Дождемся помощи. — Никто нам не поможет, Фалько! Все обернулись к ней, и она закрыла рот рукой, осознав, что сказала. Ее лицо исказилось маской ужаса. — Спать… Хочу… — едва шевеля губами, пробормотала Зофия. Она сползла на пол, устало прислонилась к стене и закрыла глаза. — Зофия, не спи, держись! — Удо хлестал ее по щекам, но тщетно — она потеряла сознание. Когда Кольт заметил двоих людей — Леви и Ханджи — он закричал еще громче, привлекая их внимание: — Сюда! Сюда! Ханджи прокричала ему с земли: — Как помочь? — Ловите детей! — крикнул Кольт и подхватил Габи первой. Мастерить тент было некогда, и Леви с Ханджи просто встали под окном так близко, как могли, и раскинули руки. Габи смело спрыгнула из окна, сгруппировавшись. Леви поймал ее и поставил на землю, а Ханджи готова была принимать следующего. Кольт подсадил на подоконник брата. Фалько, готовясь прыгать, пошатнулся и неловко упал из окна, раскинув руки. Ханджи кинулась к нему и даже смогла поймать, но не удержала равновесия и повалилась на землю, а Фалько рухнул на нее. — Все хорошо? — откашлявшись, спросила Ханджи сперва по-турецки, потом по-армянски, но Фалько так ее и не понял. Он вскочил, огляделся и метнулся обнимать Габи. Леви жестом велел детям отойти в сторону и протянул руку Ханджи, помогая подняться. — Ты цела? Она покивала, морщась и пошатываясь: тело еще болело после удара. — Здесь еще двое! — крикнул им сверху Кольт. Громкий треск наверху превратился в оглушительный грохот: крыша дома обрушилась, погребая их под собой, и засыпая пеплом и искрами землю рядом с Ханджи и Леви. Габи завизжала. Фалько замер, глядя туда, где еще несколько секунд назад был его брат. Леви пихнул Ханджи в спину, чтоб уходила от огня; вдруг он заметил на мостовой помятый букет гибискусов, который выронила Ханджи. Он подхватил его, сунул за пазуху и распорядился: — Бежим отсюда, скорее. Его не поняли. Дети не знали турецкого, а Леви и Ханджи — итальянского. Леви наудачу повторил на джудесмо. Фалько беспомощно пискнул: «Итальяно?», но быстро пришел в себя и понял, что от них хотят: среди пожара, руин и мертвых тел было трудно этого не понять. Леви и Ханджи быстро договорились, как обезопасить детей и друг друга. Леви побежал впереди, за ним следом дети, Ханджи — замыкающая. Пожар вокруг них стремительно разгорался, дыша жаром в спину. Близился край квартала; оставалось миновать турецкое оцепление, а за ним была территория евреев. Леви был очень внимателен, но в поле его зрения не попало ни одного солдата. Проспект по правую руку оказался перегорожен автомобилями; он свернул влево, чтобы через пятьдесят метров прошмыгнуть в спасительную арку, и тут же столкнулся с двумя турецкими солдатами нос к носу. В его грудь уперлось дуло карабина. Леви поднял руки и сказал: — Я еврей. Я вам неинтересен. Габи и Фалько не видели его из-за угла, а когда нагнали, было уже поздно — турки заметили их и крикнули: «Стоять». Леви попятился, закрывая детей и стараясь показаться Ханджи, бегущей за ними следом. Молоденький солдат, наставивший на него оружие, был необычно рыжим для турка. Он цепко осмотрел Леви с головы до ног. — Вас всех, кто тут ходит, если послушать — то ни одного армяшки в квартале нет, одни французы с итальянцами, — саркастично сказал рыжий и скомандовал второму: — Даз, проверь-ка у него карманы. Даз послушно ощупал Леви с боков, забрал люгер и показал его рыжему. Тот цокнул языком: — Откуда? — Нашел, — солгал Леви. — Хотел продать. — Так я жиду и поверил, — рыжий сузил глаза. — Твои сородичи? — Он кивнул на дрожащих детей, которых держал на прицеле Даз. — Они итальянские подданные из богатой семьи, — выкручивался Леви. — У вас проблемы будут… — Проблемы тут только у тебя, — оборвал его рыжий. — Откуда офицерский пистолет? У кого украл? Кого убил? Такие, как ты, на другое и не способны… Ну ничего. Скоро всех вас вычистим с турецкой земли. Кемаль-паша наведет здесь порядок… Ханджи отставала всего на пару минут; слишком сильно болело в боку после того, как на нее упал Фалько. Подоспев, она издалека увидела солдат, с оружием допрашивающих Леви, и замерла. Она приглядела булыжник, схватила его, набрала в грудь воздуха и ринулась на помощь, но дальше все произошло слишком быстро. Пылающая тряпичная крыша овощной лавки рухнула в лужу на земле, и прямо перед Ханджи вспыхнула огненная стена — загорелся бензин, который по периметру квартала этим утром разлили турки. Она огляделась по сторонам, назад: пожар окружил ее и подступал со всех сторон. Пламя отрезало ее от Леви, детей, турок, кислорода, оставив только жар, треск и красные всполохи. Она выбросила камень, неотрывно глядя, как трепещет на ветру яркий рыжий огонь. Язык пламени лизнул край плаща. Ханджи посмотрела на загоревшуюся ткань, на свою дрожащую руку, а потом вперед, где за стеной огня Леви боролся с солдатами и защищал детей. Ханджи закрыла глаза и шагнула в пламя, игнорируя страх, удушье, боль и смертельное пекло. Ее обволокло огнем, будто вату в спиртовке. Она стояла, непоколебимая, как многовековой хачкар, а когда терпеть не осталось сил, она открыла глаза и побежала, пронзительно крича. Пока испуганные турки таращились на нее, охваченную пламенем, проворный Леви успел повалить рыжего на землю, выхватить карабин и ударить его по голове прикладом. Второй, Даз, замешкался, в какую сторону стрелять, и был настигнут Ханджи: она накинулась на него, беспорядочно лупила руками, целясь в лицо, хватала за одежду и волосы, чтобы нанести как можно больше ожогов. В руках Леви щелкнул затвор карабина. Первый выстрел пробил шею рыжему турку. Второй угодил в грудную клетку Даза, который катался по земле, пытаясь сбить пламя. Третий — в горящее тело Ханджи, уже потерявшей сознание. — Сумасшедшая, — вымолвил Леви, с болью глядя, как огонь пожирает тело женщины, которую он любил. Времени скорбеть не было. Он бросил карабин; Габи и Фалько стояли, замерев, и тоже смотрели на то, что осталось от Ханджи. — Не стойте! Бежим! — прикрикнул он на детей. — Там кошка! — крикнул Фалько, указывая на соседний дом. Оттуда действительно доносился пронзительный визг. Ругнувшись сквозь зубы, Леви рванул туда, где среди пепла и сажи кричал мохнатый комок. Едва Леви подхватил кошку на руки, та замолкла и вцепилась когтями в его рубашку. — За мной! — скомандовал Леви. Они скрылись от пожара и бежали, задыхаясь и не смея останавливаться или замедляться. Леви лавировал по дворам, избегая широких улиц, пару раз пробежал насквозь через чужие сады. Турки не попадались, и в целом люди схлынули из районов, граничивших с пожаром: они почти никого встретили на своем пути. В глубине Еврейского квартала на улицы высыпали люди. Они смотрели на зарево, охватившее европейскую часть города, причитали, переговаривались. — Чьи дети? — Аккерман вернулся! — Леви, ты оттуда? Что там, что там? — Что творится-то… — Батюшки!.. — Леви! Леви! Толпу расталкивала Петра, дочка раввина. Их с Леви связывала крепкая дружба, которой Леви не позволял ей перерасти в нечто большее. Леви не нравился ее отцу, самой Петре едва исполнилось семнадцать, и он считал себя не вправе к ней прикасаться, а потом и вовсе полюбил другую. — Леви! — Петра кинулась к нему на шею. Взвизгнула прижатая кошка. — Я в порядке, — ответил он, неловко приобнимая ее за плечи одной рукой. — Позаботься о детях, Петра. Они итальянцы. Найдите кого-нибудь, кто сможет поговорить. Та кивнула, отстранилась, взяла обоих за руки и потянула за собой. Леви устало потер раздраженные пеплом глаза, вздохнул и начал пробиваться к своему дому. Он жил в кортихо, сефардском коммунальном доме, и делил маленькую полуподвальную комнатку с закадычным другом, Фарланом, да названой сестренкой — Изабель. Они делили все на троих, теснились, не всегда ели досыта, но жили дружной семьей. Леви заботился о них, как старший брат. Когда он вошел в комнату, со своего спального места вскочил Фарлан. Леви захлопнул дверь, оперся на нее спиной и выпалил: — Где Иззи? — Ты живой! — Где Иззи, мать твою? — Побежала пожар смотреть. Она там со всеми, не пропадет. Леви рухнул на самодельный спальник из тряпья. Кошка вдруг ожила: взвизгнула, вырвалась из его рук, оцарапав, и шмыгнула под единственную в комнате кровать, принадлежавшую Изабель. — Позвать врача? — спросил Фарлан, озабоченно глядя на Леви. — Я в порядке, ничего серьезного, — отмахнулся Леви. — Ты был у своей армянки? — Был. — И что с ней сейчас? — Нет ее. Слова будто встали Фарлану поперек горла: он замер на вдохе, так и не решаясь ничего сказать. — Не надо, молчи, я и так тебя понял, — опередил его Леви. Он смотрел в одну точку на полу. Фарлан немного помялся, но накинул куртку и сказал: — Поищу-ка Изабель. Фарлан покинул комнату, давая ему время побыть одному. Леви сел, не поднимаясь со спальника. Его развернутые широкие плечи ссутулились, сжались, он словно бы стал еще меньше. Обычно опрятный, он не спешил менять одежду или смывать с себя копоть и кровь. Он смахнул со лба грязные волосы и посмотрел перед собой. Из-под кровати на него таращились два огромных напуганных фонаря. — Кис-кис, — позвал Леви. — Вылазь оттуда. Фонари не шелохнулись. Леви вздохнул. — И что мне с тобой теперь делать? Морда неприкаянная… Жрать хочешь, наверное? У меня ничего нет. Кошка не реагировала. Леви тоже молчал, глядя перед собой. Что-то крутилось в его мыслях, заставляя болезненно хмуриться и сжимать обожженную правую руку в кулак. Вдруг он встрепенулся и уставился на кошку в ответ. — Сегодня они жгут греков и армян, а завтра что? Там всё разграбят и придут за нами. Мы тут тоже чужаки… Да мы везде чужаки. Он застыл ненадолго, задумавшись, а потом плеснул себе в кружку воды и выхлебал почти залпом. — Свои, чужие… Хрень это. Все мы божьи дети, и все перед ним равны. И богу одному молимся: что в синагогах, что в мечетях, что в церквях под крестами. Не в этом дело. А в том, что некоторые ублюдки мнят богами самих себя. Верят в собственное величие, в свое исключительное право распоряжаться чужими жизнями. Он, видимо, редкостный ублюдок, этот Кемаль. Столько лет христиане здесь жили наравне с османами, а он привел армию, чтоб перерезать их всех. Он замолк. Кошка так и сидела под кроватью, не шелохнувшись, и прижимала уши к голове. Что-то защекотало живот. Леви заглянул за пазуху. Цветы из сада мертвого армянина, которые он нарвал для Ханджи с еще живого куста, и подобрал с земли, когда еще живая Ханджи их выронила, спасая Фалько. Гибискусы завяли, измялись, потеряли несколько лепестков. Леви долго вертел букетик в пальцах, рассматривал, а потом поднес к лицу и принюхался. Одинокая слеза скатилась по его обожженной щеке и капнула на белый лепесток, утекая вглубь цветка, будто росинка.

***

Пожар в Смирне — один из крупнейших пожаров, известных истории. Его жертвами стали десятки тысяч греков, армян и европейцев. Христианские кварталы Смирны были полностью уничтожены; город стал мусульманским и получил свое современное название — Измир. Спустя четыре года, в 1926 году, были приняты дискриминирующие законы, которые вынудили евреев покинуть Турцию. Мустафа Кемаль встал во главе независимой Турецкой республики и взял фамилию, с которой вошел в историю: он назвался Ататюрк, что означает «великий турок».