Metu Vinculus, Amore Tenetur

«My baby never fret none

About what my hands and my body done,

If the Lord don't forgive me,

I'd still have my baby, and my babe would have me...»

«When my time comes around,

Lay me gently in the cold dark earth.

No grave can hold my body down,

I'll crawl home to her...»

– Hozier «Work Song»

      Тёмно. В квартире было тёмно, а холодные порывы ветра из открытого окна, заставляли ёжится. Генри курил медленно, пытался справиться со своими мыслями. Пытался разложить всё по полочкам и найти решение. Холодные пальцы ночи сжимали его грудь в тисках и заставляли чувствовать нехватку воздуха. Голова кружилась, а металлический привкус крови, смешанный с табаком не давали успокоиться. Очередная сигарета не приносила облегчения. Действие было механическим и лишённым всякого смысла. Генри затянулся и прикрыл глаза.       Ένα, δύο, tρία...       Темнота поглощает его с головой. Утягивает в бездну, заглушает все остальные тихие шорохи. Генри остаётся с ней один на один.       Τέσσερα, πέντε, έξι...       Не получается. Сосредоточиться не получается. В висках стучит, во всём теле ломит, словно переломали все кости. Пальцы начинают дрожать и холодно становиться так, словно Генри умер.       Словно это он лежит на дне ущелья.       Генри почти физически ощущает липкую, горячую кровь на своих руках. Кровь Банни. Ему кажется, что он чувствует падающие хлопья снега и кажется, что слышит его крики и хруст сломанной шеи.       Ένα, δύο, tρία...       Нужно просто сосредоточиться, собраться. Нужно воспринимать это как часть трагедии под названием «Vita».       Очередная затяжка оседает противным пеплом в лёгких и сигаретный дым пропитывает каждый дюйм тела. Каждую мышцу сводит от холода, а пальцы дрожат ещё сильнее.       Τέσσερα, πέντε, έξι...       – Διάβολος – тихо ругается Генри, когда дотлевшая сигарета обжигает пальцы.       Винтер открывает глаза и тянется за полупустой пачкой Лаки Страйк. Поджечь последнюю сигарету не получается.       Генри тяжело выдыхает, отбрасывает пачку куда-то в сторону и прислоняется спиной к стене. Он ненавидит себя таким. Слабым, беспомощным, напуганным, загнанным в угол. Он ненавидит учащённое дыхание, быстрое сердцебиение, ломоту в теле и сдавливающую грудную клетку панику. Генри ненавидит темноту и все ужасы, которые она приносит.       Генри ненавидит себя таким...       Таким до крайности влюблённым и из-за этого не способным здраво рассуждать.       Имя Банни, сменяется тихим голосом, шепчущим Её имя. Едва слышно, но этот еле уловимый звук отзывается в сознании, заполняет собой каждый миллиметр:       «Крессида...»       Драгоценная.       В его мыслях была смерть бывшего лучшего друга, которая повторялась в его сознании раз за разом, была собственная беспомощность, были паника и чувство страха, но не содеянное заставляло его чувствовать это, а боязнь потерять единственного, по-настоящему близкого человека, и, конечно же, была Она.       Всегда Она.       Всегда Крессида.       Всё это выстраивалось в уравнение без правильного ответа, в задачу, которую извращенный мозг Генри решить не мог. Всё это было шифром, которого Генри не знал.       Винтер чувствовал себя в ловушке. Собственный разум оккупировали мысли, не принадлежащие ему. И он не знал, что с ними делать.       И это липкое, незнакомое ему чувство вины. Стоило ему закрыть глаза и погрузиться в свои мысли, как буквы складывались в слова, смысл которых он понять не мог.       Одно он осознавал чётко – он был близок как никогда к тому, чтобы потерять Крессиду. Она одна заполнила собой все его мысли, каждый миллиметр его разума, пряталась в каждом углу его запутанных лабиринтов, поселилась в его сердце, заползла под рёбра и струилась вдоль артерий.       Потерять Её для Генри значит снова вернуться к серой, непримечательной реальности.       Холодной и сырой.       И до невозможности одинокой.       – Генри?       Его первая мысль – это просто наваждение. Иллюзия больной фантазии. Отчаянное желание, которое перегруженный мозг выдаёт за действительность.       Ένα, δύο, tρία...       – Генри, что случилось?       И вот опять, но уже гораздо ближе. Стоит ему открыть глаза и он увидит Её. Такую до боли реальную и до слёз родную.       Τέσσερα, πέντε, έξι...       Нежное, невесомое касание холодной девичьей руки обжигает, оставляет на бледной коже невидимый отпечаток. На всём теле Генри отпечатки Её нежных пальцев, все его вещи пропитаны запахом Её духов, все его мысли заняты Ей и вся его жизнь переплетается с Её.       Каждый момент, каждый поцелуй, каждое касание и каждое переплетение пальцев. Всё до мельчайших деталей сохраняется в памяти, врезается непонятными символами в подкорку головного мозга. И на каждом свободном миллиметре его тела вырезается невидимая клятва в верности.       В верности Ей.       И только Ей.       Всегда чужой, всегда не такой как все, всегда странный. Но не рядом с Ней. Никогда.       Рядом с Крессидой Генри всегда ощущал себя на месте. Только рядом, только с Ней.       Из всей вереницы запутанных событий, это всегда ощущалось правильным – быть рядом. Потому что Крессида – его самая сокровенная мечта, самое заветное желание, самая тихая молитва, самая отчаянная просьба, самый тихий шёпот в забытье мигреней и самая громкая мысль по ночам.       Поэтому Генри не может Её потерять. Поэтому не может отпустить. Он будет держаться за Неё до последнего, не отпуская и не разжимая пальцы. И если Она пропадёт, Генри найдёт. Непременно найдёт.       Всегда.       В самом тёмном углу, в самой дальней части мира, на самой вершине Рая или на самом последнем кругу Ада.       Винтер открывает глаза, медленно возвращается в реальность из тёмных глубин сознания. Звук метронома эхом отзывается в голове.       Ένα, δύο, tρία...       Генри пытается сосредоточить плавающий взгляд на стоещей перед ним девушке. В глазах рябит от включённого света, а всё пространство вокруг заполняет терпкий, едва уловимый запах почти выветрившихся вишнёвых духов.       Τέσσερα, πέντε, έξι...       Ещё одно обжигающие прикосновение Её пальцев к щеке. Невесомое и лёгкое. И Генри хочется продлить этот момент, но всё заканчивается слишком быстро. Буквально одна секунда, кардинально меняющая всё.       – Банни? – тихо спрашивает Генри Крессида, не в силах задать вопрос полностью.       Винтер не отвечает. Лишь запоздало кивает, находя Её руку и переплетая пальцы. Чтоб наверняка. Чтоб не сбежала. И в голове нет ни одной здравой мысли, только: «Пожалуйста, не уходи». Слова застревают в горле, а цельные предложения никак не хотят складываться. Винтер смотрит на девушку, не отводя глаз. Он должен знать, должен видеть Её реакцию.       – Нет, нет, нет – шепчет Крессида, качая головой. – Быть того не может...       Она делает шаг назад, пытаясь высвободить руку, но Генри не пускает. Потому что отпустить – значит потерять.       – Не может быть – и эти слова словно выстрелы.       Чёткие и прямо в цель.       Ένα. δύο. tρία.       – Как ты мог...? – сбивчиво, с поступающими на глаза слезами.       И ещё выстрелы.       Τέσσερα. πέντε. έξι.       Она снова пытается отойти. Генри снова не позволяет. Сжимает чуть сильнее, но так, чтобы не сделать больно. Не отпустит. Ни за что не отпустит.       – Прости меня, прости меня.       Не просьба – мольба. Отчаянная, полная страха. Доводящая до трясущихся рук и ломающегося голоса. Теперь Генри слышит хруст собственных костей. Мысли изъедают его мучительно медленно. А темнота снова пытается утянуть его к себе.       – Пожалуйста, прости меня – эти извинения слетают с губ бесконечным потоком, а колени подгибаются сами собой.       Потому что это единственная правильная вещь.       Генри стоит перед Ней на коленях, и он разбит настолько, что Крессида видит каждую трещину на его лице. Но Генри просит не о прощении, не за убийство уж точно. Генри просит Её не уходить. Генри просит не отпускать его руку и не оставлять его здесь одного.       И снова Её пальцы касаются лица. Нежно и осторожно проводят по щеке, перебирают тёмные пряди. Солёные слёзы оставляют дорожки на Её щеках, а пальцы трясутся. Но Крессида продолжает смотреть на него. Но в Её глазах, самых прекрасных глазах на свете, по мнению Генри, нет осуждения или ненависти.       Не уйдёт. Конечно же она не уйдёт.       Крессида не может его бросить. Она не оставит его одного, потому что сама стала неотъемлемой частью его мира.       – Я люблю тебя, Генри. Люблю, несмотря ни на что.       И эти слова звучат как приговор. Приговор для самой Крессиды. Потому что она не уйдёт.       Конечно же она не уйдёт.