Вскрытые «могилы»

      Короткие гудки прерывались на длинные. Вызов остался незавершенным. На другом конце линии слышались шорохи и невнятная, неприятная возня. Сбившееся дыхание. Хруст. Скрип асфальта под шинами.       С каждой минутой обветшалое здание отдалялось, оставаясь пустым и одиноким. Со временем в нем всё изменится. Стены отмоют от засохшей крови или просто замажут штукатуркой. Сдерут и замоют остатки чьих-то мозгов и костей с пола. Засохшие цветы растопчут. Потрепанную старостью и пылью мебель выбросят на помойку, без особых сожалений. На место выбитых окон поставят новые. Открытые двери закроют.       И больше ничто не напомнит об одиночестве, с которым провожало пустую улицу закатывающееся за горизонт солнце. Даниэль выбросил смартфон в окно автомобиля и сделал радио громче.

***

      — Я убил человека.       Такими были слова Натана Уолша, когда он впервые заявился в кабинет психотерапевта Даниэля Кэрри. Не каждый день его сеансы начинались с признаний, которые могли повлечь за собой звонок в полицию. Но Даниэль даже не шелохнулся. Рука с чашкой свежесваренного кофе не дрогнула. Он спокойно поставил её на журнальный столик и занял своё рабочее кресло.       — Натан, на столе у хирурга, любого хирурга, каждый день кто-то умирает. Или у тебя есть причины полагать, что это твоя вина?       В маленьком сельском городке штата Мэн было тихо. Многие жители спешили из него уехать, потому что было скучно. Любая новость, выходящая за рамки закона, становилась громкой, но лишь на время. В больших городах никто не интересовался проблемами затхлых и загнивающих «деревень». Одни доживут свой век, а другие его покинут.       Начиная со стен зданий, поеденных плесенью, заканчивая деревьями, покрытыми мхом, пропахло старостью. Сырость и серость разъедала всё, включая людей. И кабинет Даниэля мало чем отличался. Потрепанная и рваная мебель, старый чайник, полусломаная кофеварка. Запах затхлости и пыли, въелся в обои, которые кое-где отслаивались вместе со штукатуркой. Прекрасное место для некогда знаменитого писателя и известного психотерапевта, не сумевшего справиться с депрессией. К счастью в этом месте до него никому не было дела. Ведь всем прекрасно известно, что из большого города в глушь приезжают не для поисков хорошей жизни.       — Ко мне на стол попала молодая девушка и операция прошла успешно. Один псих, сталкер, несколько лет держал её в подвале, напротив её же дома. Он издевался над ней морально и физически. Она умоляла меня закончить мучения.       — И ты позволил её мучениям закончиться?       Нет, он не позволил. Девушка сама свела счеты с жизнью, хоть и шла на поправку физически. Молча, незаметно, без слёз. Не страдая. Но Натан считал, что должен был как-то это исправить.       Так и началось их знакомство. С разговоров о девушке, о её причинах. С литров выпитого кофе и почти бессмысленных попыток найти оправдания человеческой глупости.       Сегодня в доме на холме было обнаружено тело богатой вдовы, проживающей в одиночестве. По показаниям свидетелей, её никто не навещал. Тело было обнаружено благодаря жалобам соседей на странный запах. Журналистам удалось узнать, что некоторое время её останками питались кошки.       Даниэль выключил телевизор. На самоубийц тоже никто не обращал внимание, полиция сразу махнула рукой. Поэтому факт, что вдова являлась матерью сталкера — проигнорировали. Ведь у неё было много причин совершить нечто подобное.       Он никогда не любил новости, но его устраивало безразличие людей.       — Что ты думаешь о смерти?       Миновало несколько месяцев со смерти девушки. Её история со сталкером и покончившей с собой матерью, обросла толстым слоем пыли в полицейских хрониках. Натан не шел на поправку, но исправно посещал сеансы. То ли Даниэль был хорошим слушателем, то ли глубина их разговоров его всецело устраивала. Во всяком случае, Натан исправно отвечал на вопросы Даниэля, какими бы странными они ни были.       — Избавление.       Натан поставил пустую чашку на столик и отклонился к спинке дивана. Он открыто и не стесняясь рассматривал Даниэля, который меланхолично наблюдал за раскачивающейся за окном сухой веткой, царапающей стекло.       Он казался ему такой же веткой, стоит надавить — сломается.       Их общение, вероятно, давно вышло за приемлемые рамки. Они не замечали ни времени, ни дней, мелькающих мимо подобно дождю, размывавшему солью камни и резину. Поэтому никто не стеснялся заглядывать в те углы души, до которых не каждому дано дотянуться.       Окончательно они это признали в момент, когда случайно встретились на кладбище. Даниэль просто шел вдоль тропы, неосторожно присыпанной песком. Он был увлечен мыслью, что его черные туфли не подходят этим дорогам, когда обнаружил Натана у одной из могил. И не смог удержаться. Подошел поближе, наблюдая, как тот стряхивал рукой в черной перчатке мох с надписи. У надгробия лежали свежие цветы.       — У тебя хобби такое, навещать покойных пациентов? — Даниэль задумчиво коснулся пальцами подбородка.       — Я просто… — Натан не удивился и не обернулся, узнал его по голосу. Он запнулся, размышляя. — До самоубийц никому нет дела. О них забывают даже родственники, поэтому я иногда их навещаю.       — Думаешь, с ними поступают несправедливо?       — Думаю, они лишь дети, привыкшие прятать слёзы и обиды за пеленой безразличия.       — Поэтому считаешь смерть избавлением?       — Эй, док, мы ведь не в твоем кабинете, — Натан поднялся и обернулся к нему. — А у тебя что за хобби гулять по кладбищу?       — Там хоронили одного из моих пациентов, — бросил небрежно Даниэль, указывая пальцем куда-то в сторону холма с усыпальницами.       — Ты не справился с работой? — Натан иронично скривил губы.       — Он заснул в ванной, — едко возразил Даниэль.       — Хорошо, — Натан сдержал усмешку и кивнул, чтобы следовал за ним. — Что до смерти, то я считаю её избавлением не от мучений или чего-то подобного. Грустно, когда она служит избавлением от ответственности, через которое должен пройти каждый. Даже если изначально человек одно, что мертвец. Особенно в покаянии нуждаются те, кто доводит невиновных до самоубийства.       Ещё один самоубийца был обнаружен утром в своей квартире. Сын покойного утверждает, что его отец злоупотреблял алкоголем и находился в глубокой депрессии. В дом пробрались кошки и уничтожили большую часть улик. Питомцев доставили в местную ветеринарную клинику.       Очередной самоубийца, о котором все забудут. Имена не оглашались, лишь слухи временно затронули умы старушек, иногда встречающихся в недомаркетах, чтобы поделиться свежими сплетнями. Правда, в большей степени их волновала судьба бродячих кошек, проникших в открытое окно. Зато соседи рады избавиться от неприятного запаха.       Ещё один дождливый день смоет остатки печали, унося её по водосточным каналам, забитым мусором и боги его знают, чем ещё.       Даниэль привычно выключил надоедливый телевизор и занял своё кресло, дожидаясь Натана. Теперь они встречались не только в кабинете, но и на кладбище. Странное развлечение, гулять среди мертвецов, но разве это не лучше, чем тоскливо прожигать время в забегаловке у заправки? А всё потому, что людям больше некуда было пойти. Только в прокуренные недо-бистро, где официантки ходили в грязных фартуках и громко ругались матом с дальнобойщиками.       — Смог бы ты на самом деле убить человека? — Даниэль елозил пальцем по подлокотнику, прислушиваясь к тикающим стрелкам часов, висевших над дверью.       — Не думаю, — Натан пожал плечами. — Чтобы убить кого-то, надо совсем не дружить с головой.       — Выходит, ты не веришь в осознанное отбирание жизни?       — А оно существует? У всего есть причины, но я не думаю, что этих причин достаточно, чтобы отобрать чью-то жизнь.       — То есть ты из тех, кто полагает, что ни у кого нет права отбирать жизнь?       — Я из тех, кто думает, что больше всего права жить у тех, кто с этой жизнью стремится скорее расстаться.       — Вот как? Я ещё могу понять, почему ты видишь несправедливой смерть той девушки, но каковы причины у матери, плохо воспитавшей ребенка или алкаша, который портил жизнь всем вокруг? Сможешь найти им оправдания?       — Вряд ли у меня получится, — Натан сел ровнее, подавшись чуть вперед. Он неоднозначно посмотрел на Даниэля, а его голос пропитался чем-то приторным, неприятным. — Док, ты ведь умен. Они не сами расстались с жизнью.       Даниэль был умен, чтобы понять, что дела попросту замяли. Полиции не хотелось возиться в прошлом прогнивших людей. Разговоры о справедливости были бы бессмысленны в их случае. Ведь нет ничего справедливого в том, чтобы бороться за честное имя тех, чье отсутствие принесло лишь облегчение.       В мусорном контейнере был найден самоубийца, когда уборщики мусора вытряхивали его содержимое. Следствие установило, что гражданин сам выпрыгнул из окна. Подробности не разглашаются, но на месте происшествия вновь обнаружили кошек.       Череда предполагаемых самоубийств закончилась так же быстро, как началась. Мэн больше временно не тревожился. Все жили, как и прежде. Равнодушно. Искать в чем-то или ком-то утешение — было бессмысленно.       И единственное, что Натан таковым не находил — это общение с Даниэлем. Было интересно обсуждать смерть, как явление, и играть с моралью, в которой всё бывает не столь однозначно, как того хотелось. Но в одном они сходились — у них не было определенных и четких принципов.       Натану нравилась свобода, с которой он мог быть искренним в отношении Даниэля. Даниэлю нравилось, что Натан не боялся быть собой. Человеком с не очень высокими моралью. Человеком, с которым можно гулять по кладбищу и обсуждать мертвецов. Их довольно странные увлечения переходили грань между принятием действительности. Им нравилось утопать в фантазиях, где не всё в этом мире однозначно.       Разговоры становились длиннее. Взгляды короче. Жесты настойчивее. Эмоции острее. Искра желания промелькнула неожиданно. Впилась тоненькими иголочками под кожу, когда впервые переплелась между тонкими пальцами, дотянулась до ворота рубашки, замерла в ожидании рядом с сонной артерией. Пульс замедлил дыхание, разразившись бурей между нельзя и необходимо. Сквозь толщу разъеденных черной плесенью стен начали пробиваться несвойственные и чуждые эмоции.       — Док, если бы я и правда кого-то убил, ты бы ждал меня на сеансах?       — Нужна смелость, чтобы осознанно признаться в убийстве, поэтому да, Натан, ждал бы.       — И не посчитал бы меня безумцем?       — Ты не похож на безумца.       Даниэль думал, что Натан не нуждался в подтверждении здравости собственного рассудка. Но находил их игру забавной. Забавными были и попытки подловить друг друга. Ненавязчивые игры ума помогали справиться и не утонуть в серости будней.       Походы на кладбище обретали разнообразность. Натан любил прибираться на могилах самоубийц. Даниэль любил смотреть, он отрывал с засохших цветов лепестки и прятал их между пожелтевшими страницами блокнота. А потом они шли к небольшому фургончику, где продавали отвратительный кофе. Натан часто шутил в непогоду, что этот паршивый кофе отлично сочетается с этим промозглым днем. Даниэль улыбался, предпочитая быть больше слушателем.       — Давно убийца не объявлялся, — вздыхал Натан. — Неужели мы так и не узнаем кто он и его мотивы?       — Хочешь их знать? — Даниэль снисходительно улыбнулся.       — Мне интересно о чем думает человек, вешающий на самоубийц ярлыки, которых и без того хватает.       Они с Натаном были чем-то похожи. Тот тоже уехал из большого города, но не из-за депрессии. Его просто не устраивало быть игрушкой в руках бюрократии. И ровно в той же степени он не смог уйти от своего дела, предпочтя оставаться хирургом на полставки в затхлой и полупустой больнице.       Они сторонились людей, предпочитая оставаться свободными. Хозяевами своей жизни. Игнорируемые всеми, но не собой. Ведь в признании друг перед другом они не нуждались. Как и в громких признаниях. Потому что нашли желанное утешение, которого не знали и не чувствовали от мира.       — Док, что ты думаешь о наших отношениях? — спросил однажды Натан.       — Я думаю, они аморальны, — спокойно ответил Даниэль.       — Это как-то связано с врачебной этикой?       — Именно с ней и связано.       Даниэль не понимал, что человек, такого острого ума нашел в ком-то вроде него. Да, общие увлечения это прекрасно, как и любовь к мерзкому кофе. Но себя он видел скучным. Натан был его единственным пациентом, который не забросил сеансы через месяц. Даниэль не заметил, как он пересек черту. Просто однажды кто-то остался, а кто-то не пожелал уходить. Они не старались присматриваться, не стремились залезть друг другу под кожу, но неминуемо оказывались близки к черным дырам души. При условии, что она у них была.       В эмоциях и признаниях Даниэль не был силен. Хотя, были подозрения, что Натан не нуждался в их открытии. Он понимал всё без слов, был чрезмерно внимателен. И Даниэль не смог или не хотел устоять перед заботой, с которой к нему обращались. Перед желанием просто находиться рядом. Перед тем, с кем даже молчать было хорошо и спокойно.       — Тебе со мной не скучно? — Даниэль перелистнул хрустящую страницу книги, глядя на него из-под очков.       — Мне с тобой не одиноко, — Натан коснулся его руки, стараясь переплести их пальцы.       Вероятно, это и было тем, что называется взрослым чувством. Отсутствие эйфории и эмоциональных качелей. Это было, как влюбиться не сердцем, а головой. Осознание того, что человек просто нужен, с ним хорошо и комфортно. Пусть это не заставляло совершать безумные поступки, но зачем, если никто в них не нуждался.       Город вновь потрясла череда самоубийств. У последней жертвы по странным стечениям обстоятельств были обнаружены сухие цветы в груди. Полицейский департамент намерен вскрыть могилы предыдущих самоубийц, для выяснения обстоятельств.       — Наш убийца вернулся? — Натан застал Даниэля за просмотром телевизора.       — Он просто позер, — буркнул Данэль, нажимая на красную кнопку пульта.       — Странно слышать это от тебя, — Натан сел рядом, наблюдая, за задумчивым спокойствием Даниэля. — Мне всегда так нравились наши разговоры о смерти, но мы никогда не обсуждали его мотивы.       — Хочешь поговорить о мотивах? — Даниэль нечасто улыбался, но теперь на его лице мелькнуло нечто похожее. — Это убийства из мести.       — Что заставило тебя так думать?       Даниэль рассказал, почему решил именно так. Всё началось с девчонки, которая не справилась и прыгнула с крыши. Вдова, мать сталкера, у дома которой постоянно дежурили журналисты, очень удобная жертва. Мать загубившая своего ребенка, а потом и чужого. Пьяница, что не давал всем покоя, полицейский, закрывший дело об исчезновении. Мертвец из мусорного бака, личность которого всё же просочилась в прессу, возможный свидетель. Сперва он утверждал, что видел её, а потом резко замолчал. Ещё один мертвец работал в школе, откуда похитили девушку. И бывший главврач больницы, якобы убивший себя из-за того, что не справился с давлением со стороны общественности. На деле же, по слухам, был её отцом.       — И наконец-то последняя жертва, журналист, написавший статью, где осуждал её поступок, — закончил свои рассуждения Даниэль. — Всё сводится к ней. Не зря же всё выглядит, как самоубийство.       — Он мстит за девушку? Но зачем? — Натан говорил скептически. — Вдруг это просто совпадение?       — Было бы таковым, если бы не засохшие цветы. На что поставим, что они взяты с кладбища?       — Тогда тебе лучше выбросить свой блокнот.       Даниэль взглянул на него лишь мельком. Да, он собирал лепестки, но приплести их к делу можно с натяжкой. Более того, на кладбище они с Натаном ходили вместе, им нечего предъявить за желание навещать чужие могилы и собирать памятные сувениры.       Попытки правоохранительных органов вскрыть могилы вызвали общественный резонанс. Люди недовольны тем, что тела, самоубийц должны оставаться в земле. «Их родственники и без того настрадались» — заявляют протестующие. Существует предположение, что никакого убийцы нет, а полиция занимается вандализмом.       Беспорядки сотрясли кладбище, люди толпами приходили туда и мешали полиции. Это затрудняло прогулки Натана и Даниэля, но внесло больший интерес. Натан подолгу рассматривал, как раскапывали землю, слегка поросшую травой и с треском поднимали вверх гробы.       Становилось шумно. Люди кричали и требовали прекратить позорить пострадавших родственников. Кто-то пытался их успокоить. Кто-то негодовал. Кто-то уповал на религию говоря, что отданное земле должно в ней остаться.       — Что ты думаешь о Боге? — неожиданно спросил Даниэль наблюдая, как гвозди вынимали из крышки.       — Думаю, если он и есть, то уже давно покинул эти места, — Натан пожал плечами. Заметив на себе вопросительный взгляд, он пояснил, кивнув в сторону людей. — А ты не видишь? Они не просто сгнили, их вонь невыносима.       Это был первый раз, когда Натан показал свою иную сторону и Даниэль смиренно её принял. Без сожалений. Без раздумий. Пожалуй, он даже согласился. Он не испытывал ненависти к людям, но видел их лицемерие. Они настолько погрязли в скуке, что их внимание к самоубийцам было вызвано скорее желанием получить зрелищ, чем искреннее беспокойство о каких-то там родственниках.       Следствие установило, что обнаруженные в телах цветы были принесены с кладбища. Ранее вскрытие не проводилось, поэтому швы не были обнаружены. Теперь у полиции есть повод полагать, что убийца опытный хирург.       Над этим Натан откровенно смеялся и Даниэль был с ним согласен. Дешевые попытки оправдать некомпетентность или нежелание в этом копаться. Ведь зачем вскрывать тела, которые никто не заберет из морга?       — Ты назвал убийцу позером, почему, док? — спросил Натан в их предпоследнюю встречу.       — Он, вероятно, не достучался до того, кому оставлял послания, — коротко ответил Даниэль. — Поэтому последняя жертва расцвела.       В их последнюю встречу к Даниэлю заявилась полиция. Они расспрашивали про Натана, их интересовало, как давно они знакомы и насколько хорошо знают друг друга. Да, у них были основания полагать, что хирургом, имитирующим самоубийства, был именно он. Не единственный хирург в городе, но единственный, который переехал из большого города. Чужак, если можно так сказать.       Всё сводилось к девушке, внешность которой никто в этом заросшем отходами городе не помнил. А Натан помнил. Её темные глаза, волосы цвета мокрого песка, улыбка с изъеденным в кровь губами — клеймом отпечатались в памяти.       Отвечать на вопросы Даниэлю не очень хотелось. Потому что в их с Натаном знакомстве не было загадки. Не было ничего, за что можно было зацепиться. Как не было смысла и в убийствах. Тот, кому были оставлены послания, давно уже понял смысл. Даже если пытался его отрицать.       Нож для вскрытия писем вошел в шею первого детектива, как в масло. Тот тут же обмяк, оставляя на полу брызги и лужу крови. Второй не успел среагировать, Даниэль оказался быстрее и сильнее. Он выхватил пистолет, но не выстрелил. Ударил им в кадык и бросил копа трепыхаться в удушливых муках на полу. Участь третьего была незавидной. Даниэль без сожалений свернул ему шею.       Натан пришел поздней ночью, застав Даниэля сидевшим на своем привычном месте. Он лениво листал блокнот, выдирая лепестки, а у его ног лежали уже остывшие тела.       — Что… — только и смог выговорить он, растерянно замерев у двери.       — Хорошо, что ты пришел, — Даниэль захлопнул блокнот и поднялся, взяв со стола пистолет.       — Док… — в глазах Натана промелькнуло то ли отчаяние, то ли осознание. Сложно было сказать, но дверь он закрыл. Захотел подойти ближе, но сил хватило лишь на пару шагов.       Даниэль невольно усмехнулся. Почему-то ему казалось, что Натан испугался не пистолета в его руках, а больше беспокоился за обстоятельства, при которых это всё случилось.       — Помнишь ты сказал, что они все гнилые? — Даниэль присел на корточки, приставив глок к голове одного покойника. — Но их кровь такого же цвета, как наша. Как думаешь, какого цвета их мозги?       — Может… не надо? — Натан скривился, потерев пальцами переносицу. — Давай не будем делать хуже? Я не буду спрашивать, как это произошло…       Прозвучавший выстрел заставил его замолчать. Даниэль поднялся и выстрелил снова. И снова. И снова. Пока не опустошил магазин. Кости, мозги и мясо разметались по полу, мебели, стенам и его одежде. Но ужаса в глазах Натана он не увидел. Ожидаемо.       — Ты с ума сошел? — тихо произнес Натан, но с каким-то отчаянием.       — Нет, я прозрел, — Даниэль выкинул пистолет и поправил съехавший рукав рубашки и направился к выходу.       — Куда ты собрался? — Натан перехватил его под руку.       — Хочешь вызвать полицию? — Даниэль скорчил удивленное выражение лица, но практически сразу расслабился. — Нет, ты этого не сделаешь.       — Я не знаю, что на тебя нашло, — Натан словно не верил своим же словам. Даниэль видел это в его глазах. Видел понимание того, что он уйдет и нежелание отпускать. — Но давай неторопливо спрячем тела и сделаем вид, что всего этого не было?       — Не получится, — возразил Даниэль. — И знаешь…       Он осекся. Приблизился, чтобы оставить на его губах поцелуй с привкусом крови и горечи. Но не отчаяния. Без намека на справедливость. Потому что её не было, как морали и смысла.       — К сожалению, цветы это не исправят, они тоже мертвые, — произнес напоследок Даниэль и покинул кабинет.

***

      Мэн потрясла новость об очередной убийстве, обставленном, как самоубийство. Полиция решила бы, что детективы просто перестреляли друг друга, если бы не цветы в груди. Подозреваемых в деле пока нет. Ведется расследование.       Даниэль сделал радио тише, а потом вовсе выключил. Он давно уехал от места, которое напоминало ему о содеянном. Его не удивило, что узнав правду, Натан не испытал страха, ужаса или отторжения. Он его отпустил, хоть и не хотел, но Даниэль даже не предполагал, что Натан искусно имитирует самоубийство. Он замел следы, которые привели бы к Даниэлю.       Что есть убийство? Это отнять чью-то жизнь? Тогда, что же такое самоубийство? Осознанное лишения себя жизни? Или отчаянный крик о помощи? Можно ли в таком случае считать того, кто этот крик услышал, убийцей? Убийца ли тот, кто отнял жизнь ради спасения любимого человека? Избавление ли для убийцы смерть?       Говорят, что надо быть больным, чтобы решиться на убийство. Ведь так или иначе, когда лишаешь кого-то жизни, независимо от состояния или отсутствия принципов, в голове что-то иначе работает или делает это неправильно.       Даниэль не мог сказать, что испытывал сожаления или угрызения совести. Он определенно не был безумцем и осознавал содеянное. Он не испытывал жажды отнимать жизни, но склонялся к одному устоявшемуся мнению: никому не легко выбрать смерть. Значит верно и то, что не каждый самоубийца — убийца.       Кем в таком случае является тот, кто способен осознанно отнять жизнь ради любви? Или хуже всего тот, кто сумел полюбить такого пустого человека, как он?