Домой

Ожидание всегда утомительно. Когда у человека есть время, человек думает, и порой мысли могут увести человека в неправильном направлении. Джисону думается, что именно это сделало период за год перед подписанием нового контракта таким тяжёлым. Это, и страх за их с Минхо отношения. Дело не только в том, что Хан боится потерять его потому, что любит. Он прекрасно понимает, что они оба несмотря ни на что и всему вопреки будут вместе. На самом деле, вступив в отношения с Минхо, Джисон испытал большое облегчение, поскольку теперь мог совершенно спокойно делать всё, о чём так давно мечталось: поцелуи, обнимашки без причины, находиться так близко, как только можно, ничего не объясняя. Учитывая то, что они и до взаимных признаний были невероятно близки, это было очень просто, как будто они просто убрали маленькую помеху и теперь могли жить счастливо. Но избавление от маленькой проблемы породило проблему побольше. Об их прежнем почти что отсутствии личных границ знали все от стаффа до фанатов. Шутки про их близость всегда ходили в фандоме. Вот только теперь это были не шутки. И возник соответствующий вопрос: что нельзя делать, чтобы не раскрыть это? Если они обнимутся на сцене, это ещё нормально? Будет ли нормально, если он выпустит их совместную песню "Want so bad"? Не посчитают ли люди и руководство (нелюди), что это чересчур для друзей? И если вдруг посчитают, то что тогда будет? Увы, никакого явного ответа нет, а мозг продолжает работать. Не помогает и то, что Хан чувствует в целом упадок сил и творческий кризис, который не надвигался, а грохнулся на него, как кастрюля на голову. Для Джисона нет битвы тяжелее, чем с самим собой. Когда твой противник — ты сам, то только ты и можешь себе помочь и никто больше. Твой мозг отказывается верить чужим словам и действиям, включает паранойю, сомневается во всём, на чём строится твоя жизнь и толкает к пропасти. И нет ничего тяжелее, чем остановить его. И в этот день Хан понимает, что всё должно решиться сейчас или никогда. Он берёт телефон с десятипроцентной зарядкой, потому что всю ночь пытался себя отвлечь от мыслей, загнав себя в них лишь глубже, кошелёк, джинсовку, кепку и маску и уходит из дома в пять утра. Не пишет ничего никому (даже Минхо, в особенности ему) и идёт куда глядят глаза. Обычно он слушает музыку, но сейчас идёт битва, в которой он обязан победить, и игнорировать её невозможно. Он идёт к реке-тёзке, на улицах довольно пусто, кроме молодых людей, возвращающихся из ночных клубов, почти никого. Солнце встаёт над Сеулом, пока что ясно, но то и дело на небе Джисон видит тучи. Он не помнит сегодняшний прогноз, но возможно, будет дождь. Почему-то думается, что это похоже на его жизнь, в целом прекрасную, но с серыми пятнами, которые грозятся всё испортить. Река течёт спокойно, отражает небо. Джисон садится и смотрит. Смотрит. Смотрит... *** — Минхо, Джисон с тобой? — спрашивает по ту сторону Чан. Спрашивает обычно, как и должен, так что Минхо бодро ему отвечает: — Нет, а что? — Да так, просто его нет ни в общаге, ни в студии, — голос лидера становится после полученной информации задумчивым, почти встревоженным. Ли Ноу не нравится, куда это ведёт. — А он ничего тебе не писал? — Нет... — Минхо хмурится и смотрит в окно, по которому застучали первые капли дождя. — Его телефон выключен. Мы не знаем, где он. На улице пошёл ливень. *** Хочется спать. Но мысли не дают покоя. Должен ли он был молчать о своих чувствах дальше? Виноват ли он в том, что поставил их в такое положение, прекрасно зная обстоятельства? Как уберечь то, что ему так дорого? Как защитить, если он далеко не такой сильный? Если ему нечего противопоставить этому несправедливому миру? Минхо пострадает? Группа пострадает? Всё, что у него есть — его музыка, его песни. Но и обычно приветливая муза отвернулась от него, из-под ручки ничего не выходило, белый лист преследует его, подобно ожившему кошмару. Как у Чана удаётся и писать тексты, и создавать новые биты? Как Чанбин может столько создавать и помимо своих проектов для альбома брать работы с другими мемберами? Он всего лишь пишет тексты и продюссирует, и у него меньше всего песен. Чан успевает всё на свете, кажется. Чанбин почти никогда не перестаёт работать. А он уже месяц не работал в студии. Не помогает и то, что Хёнджин, наоборот, обуздал волну своего вдохновения и направил в музыкальное русло. Теперь он часто оставался в общаге в давящем одиночестве. Хан чувствует, что отстаёт. Он и раньше ощущал это, но теперь, когда ему так нужно выплеснуть мысли на бумагу, чувства привести в композицию, всё рассыпается песочным замком, из прекрасного превращается в пыль. Тучи сгущаются над головой сплошной беспросветной глыбой мрака. Страшно душно, и Хан снова пускается в путь. В горы. *** — Сотрудники его сегодня вообще не видели? Он не брал водителя? — Нет. — Посмотрели в кафешках, где мы раньше были? — Бин сказал, что в его стороне нет... — Феликс тоже. — Хён был сам не свой в последнее время, — вспоминает Чонин, неутешительно глядя из окна на улицу, где помимо ливня разыгрался ещё и ветер. Он украдкой вытирает глаза ладонью. — Я пытался с ним поговорить, но он сказал, что не хочет... Ладонь Чана ложится на его плечо успокаивающей тяжестью. — Ты не виноват, Йенни. — Почему он ничего не сказал? Даже Минхо! — спрашивает срывающимся голосом Хёнджин, эмоционально размахивая руками. Минхо, прежде словно отчуждённый от разговора, вздрагивает всем телом при упоминании своего имени, поднимает глаза и опускает их почти тут же, не желая показывать свой собственный страх. Сынмин, держащийся на последней ниточке адекватности, подходит к нему и твёрдым голосом говорит: — С ним всё будет в порядке, Минхо-хён. Он бы никогда не оставил тебя. — Тогда где он? — обычно сильный и громкий, Минхо спрашивает до того слабо и тихо, что Киму приходится напрячь слух, чтобы расслышать, что он говорит. — Я не знаю. *** В горах свежо и холодно. Очень красиво, даже в такой сильный дождь. Изумрудные склоны, чередующиеся с камнями и скалами, представляют собой нерушимую мощь, которая сейчас так нужна самому Джисону. Джинсовка снизу широкая, потому каждый порыв ветра касается его, вызывая желание съёжиться, укрыться, вот только Хан чувствует родную ему упрямость и не уходит с открытого места. Вокруг почти никого, так что он снимает осточертевшую маску и вдыхает полной грудью воздух, чистый от городской пыли. Промок насквозь и, вероятно, заболеет, но прямо сейчас было так хорошо, словно всё в нём пришло в гармонию. Джисон вдруг думает, что нет ничего невозможного для него. Вдруг чётко осознаёт, что в нём нет ничего неправильного, раз он любит и хочет быть любим. Вдруг понимает так, будто всегда знал, что, какие бы преграды не ставило общество, компания, они не могут запереть его душу, бесконечную и живую. Смех послышался в облаках, рассевшихся на горах. *** — Нет. По коридору разносятся отчаянные вздохи. Феликс зажимает рот рукой, но всё равно всхлипывает. Чанбин чертыхается досадливо под ноги, Сынмин и Хёнджин переглядываются с тревогой. Чан опускает голову, кусает губу до красных отметин, до крови. Сжимает кулаки. — Чан. — Минхо, ты понимаешь, что будет, если мы напишем компании? И потом заявим в полицию? — Чан ненавидит, что ему приходится говорить об этом, особенно когда поднимает взгляд и видит, как выражение лица Минхо меняется с разочарованно-отсутствущего на колюче-ледяное. — Да. А ещё я понимаю, что если начать искать пропавшего человека в первые сутки, то шанс его найти гораздо выше, — Минхо слова рубит, чуть ли не каждое выделяет, приближаясь к Чану, подобно тигру на охоте. — Ты не знаешь, пропал он или просто ушёл и вернётся с минуты на минуту, — лидер встречает его глаза лишь на первый взгляд твёрдо, но только вот И видит трещины в выставленной броне. Крис сомневается в собственных словах. Ему тоже страшно. — Хён, пожалуйста. — Я не могу... — Можешь. — Нет. Минхо вдыхает резко через нос, поджимает губы и уходит на кухню. У него тревога под кожей, душащая надежду, режущая сердце. Он наливает воду в стакан, но внезапно видит, как капля из его собственных глаз падает, оставляя за собой маленькие круги. С удивлением щупает мокрую кожу. Берёт стакан и видит, как поверхность жидкости заметно подрагивает от дрожания руки. Вдыхает. Выдыхает. Пьёт. С трудом глотает, от нервов ни черта не лезет внутрь. Прикрывает глаза и видит кошмары, грозящие превратиться в реальность с каждой уходящей секундой. И предпринимает ещё одну попытку. — Что мне сделать, чтобы ты меня послушал? На колени встать? Умолять? Я что угодно сделаю, — в повисшей тишине слова падают тяжёлыми камнями прямо на плечи Чана, пытающегося сохранить рассудок в этой ужасной ситуации. Голос Ли Ноу слабый, едва ли похожий на него прежнего, но сейчас многое было иначе, чем обычно. — Ничего. Ты понимаешь, что к нам могут приставить менеджеров, охрану, что мы можем лишиться самостоятельности в куче вопросов, если всё вскроется? — Мы можем, блять, лишиться Джисона, если ты сейчас же не сообщишь ебучей компании, что он пропал 15 часов назад! — рычащим грохотом разносится голос вместе со звоном разбитого стекла. — Что угодно нахуй можно исправить, кроме смерти, и не тебе, Чан, этого не знать! Напряжение в комнате невозможно резать ножом, разве что рубить топором. Среди блестящих в свете электрической лампы осколков Ли Ноу возвышается извергающимся вулканом, выплёскивает желчные и жёсткие слова, будто лаву, кидает горящие камни в лидера, желая продавить. И это работает, потому что Бан Кристофер Чан, к сожалению, действительно знал неотвратимость смерти и ошибок, к ней приводящих. Слишком хорошо знал. — Хорошо. Шокированные вздохи отражаются от стен нестройным хором. Чанбин смотрит на Минхо сурово, на грани злобы, но тот встречает это безмолвное обвинение непреклонно. Хёнджин думает, что не может его винить. Он бы тоже сходил с ума, если бы Чанбин вдруг пропал. Бледный Чан набирает их менеджеру о ситуации, и буквально за мгновение до отправки сообщения дверь открывается. На пороге стоит Джисон. *** Пустое бахвальство и излишнее самолюбие никогда не имели под собой твёрдую почву в душе Джисона. Сейчас, смотря через призму пережитого опыта на это время, ему кажется, что таким образом он пытался защитить себя и выжить в индустрии. Хотел доказать, что имеет право находиться здесь, может стать звездой, как того требует компания. У него, конечно, были навыки, но если так подумать, то были и есть люди куда лучше него. Если бы не Stray Kids, кем бы он сейчас был? Нугу-солистом? Вольным артистом с тремя тысячами подписчиков в инстаграмме? Или бы он дебютировал с другой группой и всё было бы примерно так же? Почему-то казалось, что нет. Будь он в другой группе, он бы мог, наверное, стать нелюбимым коллегой, никак не другом и уж тем более не семьёй. Сколько он ни смотрел на других, нигде не мог найти подобную им энергетику. Stray Kids были незаменимы, но так ли уж незаменим он сам? Хан хочет сказать, что да. Но не может. Есть люди куда лучше, а собственная уникальность... разве не эгоистично так о себе думать? Чем он отличается от других? Он посматривает на цветную карту метро. Сердце затосковало по Минхо. Он, наверное, переживает... но Джисон не хотел его беспокоить. Его мысли слишком мрачные иногда, чтобы ими делиться. Но он вдруг думает, что его не было целый день и его телефон вырубился, и чувство вины в миг сковывает всё внутри. Чёрт. Даже здесь лажает. Грёбанное разоча... Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это ложь. Просто мелкая ошибка. А что они думают? Они же не думают, что он оставил их? Он же бы никогда... А вдруг они вызвали полицию? Хаха. Блять. Это плохо, если компания узнает... Он всё испортил? Только и умеет, что... Вдох. Выдох. Хан чуть ли не бежит в общагу со станции, подгоняемый разбушевавшимися мыслями и желанием вернуться к тем, кого он так сильно любит. Но вот он стоит за дверью и слышит крик Минхо и звон разбитой посуды. Слышит слёзы в разъярённом голосе. Слышит чересчур тихое "хорошо" от Чана. Сердце колотится бешено, он пытается вздохнуть, но вдруг воздуха стало так мало, и мозг всё твердит ему про ошибки, и это совершенно невыносимо, и Хан должен прекратить всё прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Он открывает дверь. Видит Минхо сразу же. Обычно озорной, улыбающийся и спокойный кот в человечьем обличье, он стоит сейчас среди осколков посуды разбитый не меньше, но из каждой трещины в нём вытекала ярость в гремучей смеси с отчаянием и страхом на грани паники. Но всё это спадает с него подобно лепесткам сакуры в шторм, стоит увидеть Джисона, живого и здорового. Он бежит к нему по коридору так, будто Хан вот-вот исчезнет, обнимает с такой силой, что невольно толкает их обоих за дверь. Крепко сжимает и замирает всем телом, даже дыхание задерживает, будто стоит чуть вздохнуть и человек в его руках рассыплется пеплом. Джисон гладит его по спине, а у самого глаза блестят от появившихся слёз. Он оглядывает лица друзей, но радость видит лишь у Феликса и Чонина. Хёнджин напряжён, подобно натянутой струне, что вот-вот лопнет с пронзительным звоном. Сынмин хмурится, но не от злобы, а скорее от понимания всей ситуации, жуткой в самой сути своей. Чанбин не скрывает злости и не отчитывает лишь потому, что слишком рад, что он в порядке. Чан смотрит ему в глаза лишь пару секунд, но тягучих и наполненных всей невысказанной болью, которая вновь поразила его сердце так остро. Он качает головой, поджимая губы, смотрит наверх, пытаясь не расклеиться, и уходит. Именно тогда Хан слышит всхлип почти у своего уха, настолько тихий, что ему даже сначала кажется, что померещилось, но это происходит снова, и когда Джисон отстраняет с силой Минхо от себя, глаза того красноватые. Даже сейчас, после прерванного объятия, он не отпускает его плечи. — Прости меня, — Хан говорит с сожалением, которого, кажется ещё никогда не испытывал. Гладит по щеке, по которой катится ещё одна слеза, стирая её, и сердце тысячью игл пронзает от того, как Минхо к ней прижимается ближе, одной рукой давя на его ладонь, словно желая слиться с ним. Никогда и никто из них не видел его настолько уязвимым. — Где ты был? — и в этом вопросе нет ни злобы, ни обиды, а просто искреннее беспокойство и нежность. — У реки, потом в горах, — Джисон чувствует себя глупо. Он так не хотел, чтобы Минхо переживал, чтобы сейчас Минхо плакал в его руках, потому что наверняка успел надумать кучу всего, от похищения до суицида, и как он мог не надумать, когда Хан буквально ничего никому не сказал? Какой же идиот. — То есть ты просто гулял? — говорит Чанбин жёстким тоном. До сих пор он молчал от радости, что Джисон дома, и из уважения к Минхо, но у него в голове не укладывается, как можно так наплевать на чужие чувства, чтобы уйти молча на весь день. Вот только глаза Хана раскаивающиеся, запутанные и растерянные, и Чанбин смягчается, понимая, что и на это должна быть причина. — Мы чуть с ума не сошли, Джисон. — Мне жаль. Я просто не хотел вмешивать вас в свои проблемы. — Так не хотел, что мы только и делали весь день, что искали тебя, — бурчит Сынмин язвительно. — Я не думал, что уйду так надолго и что вы будете меня искать, — Хан виновато тупит взгляд. Минхо чувствует напряжение, искрящееся и терпкое, и собственное сердце, которое ещё не успокоилось после пережитого. Он снова обнимает Джисона, и тот прячет в его плечо лицо, будто его парень мог защитить его от собственных мыслей и ответственности за совершённое. Ли Ноу оглядывается хмуро на Сынмина, но тот не моргнул и глазом. Только будто безмолвно говорит: "Ты знаешь, что я прав". Но Минхо не так уж и важно, прав он или нет: Джисон дома, в его руках, и что бы он ни натворил, из-за чего бы ни ушёл — всё это второстепенно. Главное, чтобы он остался здесь, рядом с ним, а со всем остальным они обязательно разберутся и справятся. Минхо прижимается губами к макушке и прикрывает глаза, вдыхая арбузный запах, чувствуя тепло и такую лёгкость, словно парит в невесомости. Но гравитация возвращается с тихим звоном стекла Все поворачивают головы в сторону кухни, где Чан сметает осколки в совок. Он стоит спиной ко всем, словно его здесь и вовсе нет. Минхо непроизвольно всем телом напрягается, и Хан смотрит на него, понимая, что между ними пробежала кошка. Берёт его за руку аккуратно, как хрустального, и ведёт через весь коридор к лидеру, который так и не повернулся, хотя уже убрал крупные осколки. Джисон и Минхо переглядываются, общаются лишь взглядами. "Мы должны извиниться" "Я боюсь" "Я знаю. Но мы обязаны" Слышится прощальный звон стекла, выбрасываемого в мусорку. Тонкий и тихий. Хан приближается первым, касается плеча, но Чан не оборачивается. Джисон заглядывает в лицо, обогнув его тело своим, и видит, как крепко укусил Крис нижнюю губу, как его глаза зажмурены, как плечи держатся выше головы, напряжённые, как никогда. На это даже смотреть больно, и Хану страшно представить, что творится в этот момент в душе Чана. Он обнимает его аккуратно, едва ли надавливая хоть какой-то частью тела, но Крис в тот же момент поворачивается в его руках и сжимает в своих. Его тело дрожит от напряжения и слёз, стоящих в горле. Он мычит, пытаясь собраться с духом, но это не помогает. Что вообще может помочь, когда твой самый страшный кошмар чуть не случился наяву? Чан пытается убедить себя, что Джисон здесь, что с ним всё в порядке, но дурацкое сознание подкидывает картины похорон, подкидывает распад группы, подкидывает такой мрак, который он не может выдержать в одиночку. Из груди предательски вырывается полувсхлип-полустон, и Хану физически больно от этих объятий, но он молчит, потому что это сейчас не про него, хотя и из-за него. Это про его лучшего друга, который думает, что чуть не потерял его и наверняка снова винит себя. Минхо окутывает спину Чана собственным телом, согревая и защищая. Он гладит по спине Джисона, а на ухо лидеру шепчет: — Всё хорошо, Чанни-хён... прости меня... он в порядке... Это действует почти как заклинание. Слёзы вдруг текут по лицу Криса, его крепкая хватка слабеет, и он отдаётся рукам первого и последнего из бродячих детей, что подхватывают практически его под руки и несут в сторону дивана. Процессия из коридора молча перекочевывает к ним поближе. Все чрезвычайно взволнованы и прекрасно понимают, что с приходом Хана домой ничего не кончилось. Вскрывается то, на что они, возможно, предпочитали не обращать внимания, не говорить вслух об этом. Это то, что касалось напрямую каждого из них и всех их вместе, как команды. Всё это сейчас происходит не просто так, и это знает каждый. Чан отчаянно трёт руками лицо, пытаясь привести себя в чувство, трясёт головой из стороны в сторону, поднимает её вверх, желая привести себя в чувства. У Хана сердце в груди сжимается, рвётся на кусочки, и собственный разум сжирает сам себя от чувства вины и неполноценности. Минхо мягко гладит его трясущееся колено, но продолжает смотреть на попытки Чана собраться с силами. После пары срывов это, наконец, ему удаётся. Он ложится на спинку дивана ужасно уставший и смотрит в белый потолок, практически сквозь него. Тишина въедается в атмосферу на долгие минуты. Сдирается тяжело со словами: — Почему, Хан? Чану не нужно уточнять, что именно почему. Но Джисон чувствует внезапно себя таким маленьким и глупым. Он не имел никакого права заставлять их так переживать. Они все так старались помочь ему, и чем он отплатил им? Что должен был думать Чан? Как мог Минхо не сорваться? Они не виноваты в том, что он сам устроил себе кучу проблем. И всё же они наказаны его бегством. Он смотрит на пол, желая провалиться под землю, исчезнуть. Но он не может и не имеет права поступать так снова. — Мне было тяжело последние месяцы, — говорит он тихо, с неохотой начиная этот разговор, который неизбежно должен был произойти. — Не могу ничего толком написать. Всё, что пишу, в итоге выкидываю. Что бы ни пытался делать, всё выходит хреново: танцевальные связки, вокал, даже рэп... я не знаю. Почему так? Такое чувство, будто я и не умел ничего никогда. Как будто и не было этих лет работы, а я всё себе придумал. Есть ли вообще моя заслуга, если мои песни даже внутреннюю проверку не проходят? Может, я паразитировал на вашей гениальности, на вашем таланте? — несколько возмущённых вздохов проносятся по комнате, кто-то даже подаёт голос, но Хан не останавливается, не даёт вставить даже слово. — Может, я просто мальчишка, которому повезло встретить вас всех и прилипнуть? Но словно этого было мало, я поставил вас под угрозу своими отношениями... — эта фраза выбивает дух из груди, и у Минхо мурашки идут по коже, будто его внезапно выставили на мороз. — И нет, я не жалею, никогда, только не об этом, — быстро добавляет Джисон, словно чувствуя слом в атмосфере. — Но одно неверное движение, и что с нами всеми будет? Я разрушу то, что даже не я создавал? — горькие слова оставляют послевкусие на языке и в сердцах. — И было бы наверное хорошо, если бы это коснулось только меня, но так не будет, и мы все это знаем, — рядом слышится судорожный вздох Чана, переходящий в печальную усмешку, и Хан коротко глядит на него, желая избавить от всего того ужасного, через что ему пришлось пройти, просто обнять и утешить, но сейчас нужно всё объяснить, и он продолжает. — Мне страшно, и я знаю, что пошёл на это сам, но всё же... я не хочу заканчивать всё сейчас, я хочу вечно быть с вами и выступать на сцене, но наверное, это слишком сказочное желание. Незаменимых нет, — Хан видит, как хмурятся люди вокруг, но никто из них не может возразить. —И чем дольше я проводил с вами время, чем больше вы заботились обо мне, тем сильнее я чувствовал вину и страх. Когда вы спрашивали меня, что со мной, когда пытались утешить меня, я чувствовал всё большее отчаяние от того, что могу всё это уничтожить. В какой-то момент я перестал верить, что из этого есть выход. И когда я это понял, всё стало ещё хуже. Я постоянно чувствовал тревогу. И я ничего не могу делать уже больше месяца. И я думаю о том, что тогда я даю им этим поводы усомниться во мне. И это была бесконечная спираль, пока я не ушёл сегодня. Мне жаль, что я напугал вас, но я больше так не мог, — он опускает виновато голову. — И я подумал, что если вы будете со мной пытаться поговорить, то это вернётся. И я решил, что всё будет в порядке, если я проведу так день, но я ошибался, я вижу сейчас, что вы сильно переживали за меня, — его голос становится тише. — Я благодарен, но мне очень жаль. Правда. Тишина окутывает удушающей атмосферой, пока наконец её молнией-фразой не пронзает Феликс: — Ну это ты пиздец, конечно, — честно говоря, он сам не знает, злится ли он сейчас или ему грустно от того, что такие мысли мучат его солнечного близнеца. Возможно, всё вместе, и досада на несправедливость мира, в котором они живут. — Но ты мог хоть написать нам, что ты живой и здоровый и скоро вернёшься. — Если ты, конечно, знал, что вернёшься, — говорит Чан на грани едкости, но больше мрачно и устало. Напряжение всё ещё не отпускает его тело, оно проявляется в зажатых плечах, в выступающих желваках, в натянувшихся связках шеи. — Ты правда думал, что я... — начинает Джисон и замирает на полуслове, когда его перебивает Минхо: — А что нам надо было думать? — И ты? — Я больше ставил на то, что тебя похитили, но мне оба варианта не нравились. — Поэтому ты наорал на Чана и побил посуду, да, — слишком резко говорит Чанбин и обменивается с Минхо взаимными невербальными посланиями нахуй. — Он был прав, мои заскоки могли стоить Хану жизни, — тихо произносит Чан, но его слышат все. Сынмин тяжело вздыхает: — Чан. Никто не умер, Хан сидит рядом с тобой, всё в порядке. — У нас не было никаких гарантий. Если бы... — Если бы да кабы на носу росли бы грибы. Хён, не загоняйся, — чуть хмурясь, но всё же ласково отчитывает Чонин. — Только если бы это произошло, это была бы моя вина. Хан смотрит то на Чана, который мчится на всех парах в какие-то дебри собственного разума, то на Минхо, который то порывается что-то сказать, то останавливает себя сам. Он смутно понимает причину спора, но ему не даёт покоя, что именно проорал его парень в отчаянии лидеру. — Что ты сказал Чанни-хёну, милый? Минхо потупил взгляд в пол, часто моргая. Грустно вздыхает. Но в тот момент, как он собирается уже сказать, Чанбин отвечает за него: — Я процитирую. "Мы можем, блять, лишиться Джисона, если ты сейчас же не сообщишь ебучей компании, что он пропал 15 часов назад! Что угодно нахуй можно исправить, кроме смерти, и не тебе, Чан, этого не знать!", — особенно выделяет последнюю фразу, и мурашки бегут по коже Джисона при осознании того, что имел в виду Минхо. — Ты... — Я знаю. И мне жаль! — повышает тон Ли Ноу, поджимает губы. — Но я не мог иначе, я пытался! И если бы с тобой что-то случилось, когда я мог сделать хоть что-то, я бы никогда этого себе не простил, — его голос дрогнул. — И Чану бы я тоже этого не простил, — звучит уже совсем тихо, вполголоса. Чанбин хочет начать спорить, но Хёнджин хватает его руку и качает головой. Феликс чувствует, как давит на него весь негатив, и складывает руки на груди. Чонин и Сынмин переглядываются, словно надеясь найти ответы на то, можно ли было иначе, и не находят. — Не прошло ни дня за эти три месяца, чтобы я не думал о том, что я мог сделать, чтобы он всё ещё был здесь, —в носу щипает, и Чан вдыхает и выдыхает воздух. Прикрывает глаза, собираясь с силами. — Но сегодня, вместо того, чтобы подумать о том, что ещё я могу сделать, чтобы ты был с нами, я переживал о том, что с нами будет, если мы сообщим компании и обратимся в полицию. Но только ничего из этого не имеет такого значения, как ты, Хан. Даже вся наша карьера не стоит ничьей из ваших жизней. И если мне будут вскрывать эту рану каждый раз, чтобы напомнить об этом, то хорошо. Это лучше, чем быть на похоронах тех, кто тебе дорог, — одинокая слеза катится по щеке, и Хан чувствует, что тоже плачет. Он смотрит на Криса, своего бедного доброго старшего, и затем крепко обнимает, будто может и пытается забрать себе всю эту боль, хотя и у самого сердце не на месте. Чан отвечает почти сразу же и тянется одной рукой к Минхо, который тянется к ним в ответ, хотя в обычных обстоятельствах фыркнул и отстранился бы. Потихоньку подтягиваются в объятия и остальные, образовывая "капусту". Феликса прорывает на слёзы, и участники воркуют, утешая его и друг друга. Чанбин чуть бодает Минхо, и тот шлёпает его по попе в ответ. Раздаются фырканья, переходящие в смешки, а затем и полноценный хохот. Чан почти душит Джисона в объятиях, но тот не жалуется. И думает, что все вместе они всё-таки действительно непобедимы. А его семья и жизнь — то бесценное, что он ни за что не променяет. А со дна есть лишь один путь. Наверх. Это будет сложно, но пока Хан будет самим собой, а его близкие — рядом, всё преодолимо.