За порогом желания

«Вампирами становятся самоубийцы, обесценившие, и в итоге потерявшие свою душу, и умершие люди, совершившие непростительные злодеяния, ибо у них нет души». Он стучал ровно шесть раз. Не быстро, как это делают обычные люди, без намека на мелодичность, а громко и четко. В его стуке не ощущались человеческая небрежность и легкость повседневности, поэтому он казался холодным и потусторонним. Он стучал сдержанно, уверенно, будто смерть отсчитывала секунды до нашей встречи так, чтобы я слышал. Любого другого человека напрягла бы подобная настойчивость. Но вместо настороженности в моей груди расцветало тепло. Я спускался в прихожую и медлил прежде, чем открыть дверь. Нервно поглядывал в зеркало, приглаживал растрепанные волосы. А он терпеливо ждал в серости дня, пока я волновался о внешнем виде. Он был невероятно красив. Настолько, что его красота казалась отталкивающей. Как прекрасная роза, каждый лепесток которой идеально завернут назад, словно созданная искусственно. Как безукоризненно сплетенная паутина, симметричная и крепкая, в центре которой ждет свою жертву черная вдова. Его внешность пугала и завораживала одновременно. И я попался в его сети с легкостью слишком самоуверенной в себе мухи. И он бы непременно выпил меня без остатка, если бы не мои странности, что слились с его интересами. Распахивая перед ним дверь, я никогда не выходил за порог. Замирал, как и мое сердце, наслаждаясь будто сотканным из тьмы неживым образом, над которым не властно время. — Лерой. — Сладкая дрожь прошлась по всему телу только от звуков моего имени. От того, как мягко он перекатывал его на языке своим низким, гортанным голосом. — Священнослужитель? Серьезно? — усмехнулся я, сперва осмотрев его черную рясу, на которой резко выделялась белоснежная колоратка, а затем перевел взгляд на лицо. Его улыбка застыла. Он следил за мной холодными, немигающими глазами, уже давно не скрывая кровавую радужку меняющими цвет линзами или за темными стеклами круглых солнцезащитных очков, которые всегда носил с собой. — Люди склонны доверять своим защитникам, — медленно ответил он, чуть приподняв подбородок, словно гордился своей изобретательностью. Улыбка стала шире, глаза — холоднее. — Только не с таким лицом, как у тебя. — Поэтому я нуждаюсь в твоей помощи, — его голос звучал нарочито ласково, изменчиво вежливо. Он протянул мне руку, и я без колебаний принял ее. Мы встретились несколько лет назад. Я тогда подрабатывал официантом в местном бистро, придорожной забегаловке, куда заходили одни и те же клиенты, и по радио играл любимый владелицей кантри. Он слишком выделялся на фоне байкеров, работяг и дешевых юристов. С первого момента, как только он появился у дверей, до странного сочетаясь с промозглостью серого дня, он привлек мое внимание. И время словно остановилось, когда наши взгляды встретились. Он смотрел безэмоционально и выжидательно, гипнотизируя меня темной пустотой своих глаз, но не предпринимая попыток открыть дверь. И я пошел к нему навстречу. Сам потянулся к двери, игнорируя столик, который хотел сделать заказ. Открыл ему под мягкий звон фурина. Сперва я отошел, чтобы пропустить его, держа ее открытой, но он не шелохнулся. — Я могу вам помочь? — учтиво произнес я. — Вы очень любезны. Мне нужно увидеть хозяина заведения. — Конечно. Проходите, я сейчас позову ее. — Не стоит, я подожду здесь, — он улыбнулся одними уголками губ, и уже натянутая струна напряжения во мне звякнула, оставляя внутри отголоски волнения и интереса. Тогда я еще не знал, что единственный правдивый миф о таких, как он, не позволял ему принять приглашения от не живущего в доме человека. Я позвал Ронду и продолжил работу, краем глаза наблюдая за происходящим у дверей. Они обменялись парой фраз, Ронда рассмеялась и немного отошла от двери, приглашая красивого незнакомца войти. Ее приглашением он не побрезговал, уверенно и статно шагнув в бистро. Я слышал отголоски перешептываний других официанток. Что-то в новом госте пугало их, но они никак не могли выяснить, что конкретно. Я понимал их, но не мог полностью разделить ощущения, ведь он слишком интриговал меня. Я сам принес ему кофе, на что он вежливо кивнул, вытаскивая из нагрудного кармана небольшой блокнот. Мне стоило отвернуться, но любопытство пересилило, и я осторожно заглянул в него, чтобы увидеть ровные столбики с различными адресами, и один из них, рядом с которым он поставил галочку, был адресом бистро Ронды. Несколько других адресов тоже показались знакомыми, соседние с моим местом жительства дома, в некоторых бывал я сам, и возле них уже стояли галочки. — Коллекционируете места, сэр? — усмехнулся я, сам удивляясь своей наглости. Но незнакомец только поднял на меня свой пронизывающий, холодный, как арктический ветер, взгляд и чуть склонил голову: — Вернее будет сказать, приглашения. Я улыбнулся ему тогда. Сказал, что тоже люблю гостить у малознакомых людей, что мне нравилось «коллекционировать» знакомства и смотреть, как живут другие. Он вернул мне улыбку, но вместо радости я ощутил холод, пробравшийся прямо под кожу. Он жалил и предостерегающе кусал внутренности, но тяга к незнакомцу разгоралась все сильнее. Он не считал меня странным. Он сам был таким же. — Только я никогда не записываю адреса. И не считаю публичные места. Он отложил в сторону блокнот с ручкой и еще несколько добрых секунд разглядывал меня, словно принимал очень взвешенное решение в голове, перед тем как протянуть руку для рукопожатия: — Редфорд. Он двигался так медленно. Каждое движение выверенное, правильное. Ладонь, что я принял, обожгла льдом не хуже взгляда, но я даже не дернулся. — Лерой, — мягко представился я, без спроса забирая на поднос чашку с уже остывшим черным кофе, к которой он так и не притронулся. Уже тогда глубоко внутри я понимал, что его не интересовали ни еда, ни напитки, и по его внимательному взгляду понимал, что был прав. После нашего короткого диалога он покинул бистро, кивнув на прощание Ронде и побледневшим от необоснованного ужаса официанткам. Дверь ему открывать не пришлось, как и провожать. С тех пор я начал записывать адреса, куда я когда-либо был приглашен. Рассматривал на улице дома, куда бы хотел заглянуть. Присматриваться к людям, выискивая причины завязать непринужденное знакомство. В свою очередь Редфорд стал часто заходить в кафе. Он приходил в непогоду или ночью, когда редкое солнце окончательно пряталось за горизонт. Заказывая один и тот же черный кофе, что неспешно стыл в белой кружке, пока он наблюдал за мной. Он смотрел на меня немного иначе. Пристально, задумчиво. Тогда я не понимал, что именно так выглядели первые искры интереса, проснувшиеся в пустоте его вечности. Я все отчетливее замечал, что от него веет холодом. Что его дыхания не слышно. Другие посчитали бы это странным, но я все больше очаровывался его темной загадочностью и немногословием. Его сдержанное постоянство заставляло чувствовать себя особенным. Я больше не вызывал его на диалог, довольствуясь осторожными фразами, но не мог отрицать невероятной силы притяжение к нему. Я решил ждать, как и он ждал меня у двери в бистро в нашу первую встречу. И он не заставил меня томиться слишком долго.  В один прохладный вечер, так и не появившись в бистро, когда я выходил после смены через черный вход, он вырос передо мной, будто из ниоткуда, словно он отделился от тьмы, так как являлся ее частью. — Лерой. Могу ли я проводить тебя домой?  Мы говорили про адреса. Дома. Про людей и о том, насколько они доверчивы. Насколько разные, и как увлекательно узнавать их немного ближе. Впервые дорога к дому показалась мне настолько короткой, несмотря на задумчивые взгляды, что переползали с моих глаз на губы и спускались к шее. По ступеням к входной двери мы поднимались в тишине, такой же прохладной, как и ветер, что трепал мою куртку, как и сам Редфорд. Мне казалось, он напрягся, когда я открывал дверь, но не подал вида. И я до сих пор не знаю, насколько правдивы мои предположения о его эмоциях. Наверное, я всегда подозревал. Чувствовал, потому что не удивился, когда немного отошел в сторону от своей двери, пропуская его, а он застыл на пороге, в ожидании буравя меня взглядом. Я молчал. Он не спрашивал. Но мы оба понимали. Если бы я пригласил его войти, то стал бы просто очередной галочкой в его блокноте, где каждый человек обезличен точным адресом своего проживания. Я бы потерял свою особенность. Ценность, за которой он охотился. — Будь я человеком, ты бы уже находился в моих руках, — наконец произнес он едва слышно. Ровно. — А будь я вампиром?.. Мое сердце пропустило удар, когда его взгляд смягчился. Это происходило так редко, а оттого каждый момент настоящих эмоций, пусть выдавленных по капле, казался волшебным. — Невозможно сделать тебя таким же, как я. — Укус не сработает? — я с интересом приподнял брови. — Я никогда не проверял, — он наклонился чуть ближе ко мне, его тихий голос зазвучал проникновенно и предупреждающе мягко, — но знаю наверняка, что не остановлюсь. Дрожь прошла по моему телу. Захватывающее, терпкое ощущение опасной близости с хищником сладко тянуло все мышцы. Я желал его. Чем больше он показывал голод до моей крови, тем сильнее мне хотелось насытить собственный. С тех пор мы начали видеться все чаще. Дважды в неделю перетекло в несколько раз, а затем в ежедневность. Я уже не выискивал дома в одиночку. Мы разделяли общее увлечение, будто преследовали одинаковые цели. Мы придавали ему важность, чтобы оставить причину не отказаться друг от друга. Я завороженно наблюдал, с какой легкостью он убеждал людей впустить его. Играя словами, улыбками и вроде как человеческими жестами, что иногда казались скупыми и неестественными, он всегда находил способ заполучить свое приглашение. И все чаще он использовал меня, делая соучастником. Я включался в разговор под его четким руководством, на удивление хорошо понимая, какие именно слова от меня требовались. Мы проникали в чужие дома вместе, деля на двоих тайну, что сплетала вместе слишком разные судьбы. Он всегда провожал меня домой. Часто касался, переплетал пальцы, забирая тепло, что неумолимо растворялось в пустоте внутри него. Иногда он мягко касался меня холодными ладонями, прижимал к груди у двери в мой дом и замирал, прислушиваясь к себе, словно старался понять. Он искал отголоски давно умерших в себе чувств, забытых привязанностей, и будто пытался вспомнить их через желание, что появилось в его голове при встрече со мной. Он звал меня. Не телом, не сердцем, не душой, а сознанием. Я был его выбором. И этот странный способ возбуждал меня, как и мороз от его рук. Как и тяжесть направленного на меня взгляда, в котором не было ничего человеческого. От него не пахло кровью. Он рассказывал о своей тяге к ней, но никогда не выпускал клыки при мне. Изредка исчезал, но всегда возвращался спокойным и сытым. Я не спрашивал, где и чем он кормился, но понимал, что не видел страшных заголовок газет исключительно из-за того, что теперь он учитывал мою человечность в своем существовании. Мне было все равно, кого он убивал и убивал ли вообще. Аморальность собственных мыслей и отсутствие принципов не мучили меня. Редфорд наполнил мою жизнь, а я ведь даже не подозревал, что она такая же пустая, как и место, где должна была находиться его душа. Я начал разглядывать эмоции в его глазах. Как расширялись его зрачки, когда он смотрел на меня. Как блеск в глазах выдавал его удовлетворение нашими странными, одновременно близкими и отстраненными отношениями. И если он удивлялся моим принятию и восприимчивостью, то не подавал вида. — Тебе все равно, кто я и что сделал. — Он не спрашивал, он утверждал. И я соглашался. Он мог бы сделать со мной что угодно. Убить, замучить, высушить, обескровив. Я бы понял, если бы он поддался своему проклятью, что порождало демонические инстинкты. Но он никогда не переступал черты. Всегда отводил очарованный взгляд от моей шеи и запястий. Он отстранялся, но не уходил. — Зайдешь? — этот вопрос превратился в маленькую традицию. Шуткой, исключительно между нами двумя. — Пригласишь меня? — парировал он. Губы изгибались в легкой насмешке, глаза блестели интригой.  Мой дом — единственная тайна, которую я мог сохранить от него. Ненужная мне крепость, что вызывала в Редфорде стойкие инстинкты охотника. Он так и не сказал, по какой причине лишился души. Что именно привело его к проклятью. И хотя он рассказывал много историй, связанных со своей теперешней сущностью, я все равно ждал, что однажды он откроется мне. Он из другой эпохи. Он мертвец, неспособный умереть, проходящий через века, чья личность практически стерлась временем, что он просуществовал. У него нет души, потому что он лишился ее при жизни. И он зацепился за меня так же сильно, как я за него. Я любил прятаться за порогом моего дома и смотреть на него. Прикасаться к холодным щекам, что забирали тепло и ознобом кололи пальцы. Любил задавать вопросы одними глазами и слушать его ответы, ведь он всегда понимал меня. — Я желаю тебя здесь, — он притронулся кончиками пальцев к виску, прежде чем коснуться сердца и продолжить, — но не могу возжелать здесь. Он выразительно смотрел на меня, и я только улыбнулся на его слова, прекрасно поняв их смысл. Он не умел иначе, ведь не являлся человеком. Сердце давно не билось в широкой груди, кровь замерла в венах и артериях, навечно остановив все внутренние процессы организма. В его застывшем во времени мертвом теле не было места ни желаниям, ни страсти. И холод его существа десятилетиями окутывал сознание, лишая эмоций и искренности, стачивая оставшуюся человечность, если она когда-либо у него была. Черты характера расслоились под воздействием времени, стерлись предпочтения, поблекли чувства, уступив единственному, самому яркому и сильному, что требовало постоянного насыщения — жажде. Такое наказание у бездушных. И каждый раз, прощаясь с ним через порог, я немного наклонялся вперед в немом приглашении, которым он пользовался незамедлительно, пуская холодные, восхитительные мурашки по всему моему существу льдом своих губ. Он удовлетворял мои маленькие нужды, чтил давно чуждые ему, человеческие желания. Он упирался руками на стены по обе стороны от двери, словно едва сдерживался, чтобы не прижать меня к себе. Редфорд играл свою роль в нашем маленьком любительском спектакле, невзирая на огромную разницу между нами. Я любил его. Он хотел любить меня.