Unsever me

      Пронзительный поцелуй падает на распахнутые в нужде губы. Рассудок плавится от нестерпимого возбуждения. Слуха касается дуэт треска лампы над их головами и влажного хлюпанья их слившихся воедино губ. А обоняние унюхивает запах свежераспакованной бумаги A4, за пачками которой они зашли в комнату снабжения и потерялись друг в друге.       — Твой аути накрасился вишнёвым бальзамом для губ? Ты такой вкусный сегодня, — игриво ухмыляется Тэхён в мягкие губы и не лишает себя ещё одной возможности мазнуть кончиком языка по пухловатой нижней.       Этого становится незаслуженно мало, особенно когда полюбившиеся губы стеснительно улыбаются. И Тэхён легонько цепляет зубами каждую из них, поочерёдно посасывая в бесконтрольной страсти.       — Я так скучал, Чонгук, — произносит он, опускаясь дальше к шее, которую нагло оголяет ослабленным узлом галстука и парой расстёгнутых пуговиц.       Так и хочется оставить несколько собственнических засосов на горячей коже, однако понимает, что это запрещено.       — Тэхён, мы с тобой целовались буквально пять минут назад. Перед тем, как завершить смену, — усмехается Чонгук, обнявший своего руководителя за шею, и притягивает его ближе, отказываясь признавать вслух то, что разделяет такие же чувства.       — Да, но для наших аути прошло больше двенадцати часов. Я знаю, как странно это звучит, но я будто на физическом уровне различаю нехватку тебя на себе, — бормочет Тэхён в своё оправдание, чередуя поцелуи вдоль красивого лица, и в последнюю секунду останавливает себя от резкой хватки, которой хотел бы сейчас вцепиться в густые чёрные волосы на затылке, чтобы ещё ближе и намного глубже в себя.       Но не портит аккуратную причёску, которую аути Чонгука с заметным усердием укладывал. Поэтому опускает ладонь ниже, дальше обычного, когда осаждал себя в моменты сильной тяги, и накрывает пальцами чуть топорщащий брюки пах. Слегка надавливает ими и выдавливает из Чонгука плохо сдерживаемый молебный скулёж.       — Хочу любить тебя и за пределами офиса. Хочу целиком принадлежать тебе, — вырывается из Тэхёна шёпотом, пока ладонь продолжает ласкать через ткань брюк твердеющий член.       И эти слова обрывают задорное настроение Чонгука, который не ожидал такого сюрприза в начале нового рабочего дня.       Они всего лишь инни. Расходный материал, временные жители чужих тел, отправивших их сюда ради единственной цели — работы. Внерабочие отношения, личная жизнь, хобби и друзья, любовь — всё это может быть только у их основных «я». У носителей памяти об их детстве, о родителях, о своей семье.       — Подожди, — останавливает его Чонгук и неохотно толкает Тэхёна ладонями в плечи, чтобы перестал так ненасытно целовать его за ухом, щекоча кожу и тревогу в нём. — Нам… нам нужно работать, — напоминает, стыдливо опустив глаза, потому что разочарование и растерянность в чужих напротив колко бьёт изнутри.       — Как руководитель твоего отдела, я разрешаю тебе ещё пять минут на поцелуи с этим самым руководителем, — отшучивается Тэхён, пусть и без былого веселья. Но всё равно тепло улыбается и всматривается в часто моргающие глаза.       За последние девять месяцев, что они с Чонгуком периодически запираются в комнате снабжения в надежде скрыть от коллег свою увлечённость друг другом, тот ещё ни разу не упускал шанса отдохнуть от бесконечной работы. Пусть и начальство, боясь повторения инцидента двухгодичной давности, случившегося в одном из американских филиалов, всячески старается не позволять инни ощущать себя в насильственной ловушке без окон, выхода на улицу хотя бы ради перекура и общения с близкими с девяти утра до шести вечера.       Для Тэхёна отдушиной стал молодой работник, который в день своего появления на этаже разделённого отдела первые три часа не мог смириться со своей участью и смыслом своего рождения. Практически родившись в возрасте двадцати трёх, не зная о себе ничего и имея лишь свой неискоренимый процедурой разделения характер. А ещё волшебную улыбку, из-за которой Тэхён с первого взгляда выпал из привычной себе реальности.       Той самой, которую строил последние пять лет, что работал на разделённом этаже.       — Это потому что я признался тебе в любви? — настороженно спрашивает он в итоге, когда не получает от Чонгука какого-либо ответа.       Только отведённый в сторону взгляд, которым хотят отгородиться. Но который он ловит своим, следом нежно схватив пальцами сморщенный подбородок и повернув к себе завораживающие чернотой глаза с густыми ресницами и поволокой неозвученной взаимности.       — А разве мы можем любить? — несмело интересуется Чонгук. И мысленно признаёт глупость заданного вопроса, ведь то, что он испытывает к этому мужчине, ничем иначе, чем любовью, он назвать не сможет.       У него нет воспоминаний о своём опыте, как и знаний о том, любовь ли эта склонность, из-за которой он не может рабочими сутками оторвать глаз от своего руководителя и хватать ртом воздух из-за необъяснимой давки в груди. Когда Тэхён хмурится, пытаясь решить сложную задачу; когда смеётся, стоит Чимину бросить неуместную пошлую шутку; когда обращается по рабочим вопросам к Чонгуку и когда моментально меняется во взгляде, машинально делая его ласковым и заботливым. Даже если должен отругать его за неправильно оформленные документы и факапы, за что потом отчитывает его наедине. В комнате снабжения или в пустой уборной, за дверьми которых с болезненной страстью впивается в него звериным кусачим поцелуем.       А потом пришёптывает ничуть не виноватое «прости» перед аути Чонгука, у которого потом весь вечер будут болеть губы без понятной ему на то причины.       — Конечно, можем, — терпеливо улыбается ему Тэхён.       И вопреки тому, что парень, в которого он по уши и безвылазно, задал свой вопрос так, словно не проживает того же, он нежно гладит ладонью тёплую щёку. Видит и осязает кожей, что Чонгук всё-таки также в него по уши и безвылазно, по тому, как он прикрывает веки, льнёт ближе и умиротворённо мычит, убаюкиваясь под его поглаживания.       — Мы же живые люди, из плоти и души. А не пластмассовые андроиды, построенные на базе наших аути, — ухмыляется Тэхён и не убирает ладонь, намереваясь полностью вычистить из Чонгука скептицизм по поводу истинности их магнитного влечения друг к другу. — Я тот же человек, которым становлюсь, стоит дверцам лифта на разделённом этаже закрыться передо мной. Просто без рабочих знаний и прожитых тут эмоций. И, увы, без любви к тебе. Мне даже жаль того бедолагу.       Щека под ладонью тотчас рдеет, опаляя жаром. И Чонгук тянется ближе за пока последним для их условного утра поцелуем, завершающим созданный им беспорядок ненужных раздумий, которые вместо того, чтобы полностью рассеяться, увеличиваются в объёмах и забивают собою внутренности.

│││

      Полуденный кофе в небольшой офисной кухне не внушает привычного мини-праздника. И дело не в том, что приготовленный машиной латте, подслащённый двумя кубиками сахара, приедается и только отдалённо напоминает о сохранившемся на рецепторах вкусе извне чего-то более нового и интересного.       — Может, попросить Тэхёна поговорить с Намджуном, чтобы тот взял к нам на этаж какого-нибудь бариста? Заебался пить одно и то же каждый день, — произносит вышедший вместе с ним на кофе-брейк Чимин, который утомлённо морщится по мере того, как отпивает из своей кружки. И даже пара лишних кубиков сахара не помогает ему, однако до обеда ещё час, а значит, нужно чем-нибудь разбавить горький вкус рабочей рутины.       Чонгук, глубоко ушедший в свои мысли, в которых хотел бы откопать что-нибудь такое, что процедура разделения не сумела полностью извлечь из его рабочего «я», не слышит вопроса. Стоит, прислонившись копчиком к столешнице, звонко стучит ногтем по керамике кружки и пялится в сторону опенспейса, где руководитель их отдела объясняет одному из сотрудников что-то на компьютере.       А когда тот ощущает на себе пристальный задумчивый взгляд, поднимает одни глаза и чуть улыбается уголком губ, которыми выбивал из него самообладание и вбивал ещё больший поток сомнений.       — Он признался мне в любви, — выдаёт Чонгук, апатично убирая взгляд от Тэхёна, которого он ненароком отвлёк от работы, и смотрит на тыкающего на кнопки кофемашины Чимина.       — Намджун, что ли? — с безразличием бормочет коллега, не понимая, когда именно у них поменялась тема разговора. Затем поворачивает голову назад, замечает, кто конкретный стоит перед взором уткнувшегося в свой латте Чонгука, и хитро ухмыляется. — А, наш руководитель Тэхён К. Ты так говоришь, будто бы весь отдел не в курсе этого. Но мы клянёмся, что честно пытаемся делать вид, что ни о чём не знаем, — лукаво хихикает и тихо чертыхается под нос, когда кофемашина отказывается работать быстрее.       — Ты тоже думаешь, что нас… что мы… можем любить? — интересуется Чонгук и поворачивает на него озадаченный взгляд, демонстрирующий то, как мучительно его изъедает этот вопрос.       — Ну за свои полтора года жизни я, конечно, не любил. Но думаю, вполне себе завёл бы служебный роман, появись на нашем этаже кто-нибудь похожий на… — Чимин запинается на полуслове, так как не имеет в своей голове каких-либо имён знаменитостей, на которых мог бы равняться его идеальный тип партнёра. — Короче, пользуйся тем, что в вашей с Тэхёном рабочей жизнью есть ещё что-то кроме отвратного латте и экселевских отчётов. А я вместе с остальными могу только радоваться офисным корпоративам и вафельным вечеринкам вместо премии. Ты, кстати, выбрал тематику для празднования своей годовщины?       — А что, если у его аути уже есть кто-то? — задаётся Чонгук, открыто игнорируя попытки Чимина отвлечься на более позитивные темы, потому что тот свой экзистенциальный кризис уже успел пережить. Не без помощи штатного психолога. — А что, если у меня кто-то есть? Ну… у моего аути. Я же, получается, изменяю его партнёру. А что, если у Тэхёна есть семья? Или дети… — шквал вопросов с каждым озвученным врываются в его голову, вызывая мигрень и панику, которая пугает Чимина, забирающего из его рук крепко сжатую кружку с остывшим кофе.       — Эй, ты чего, Чонгук? Расслабься, — он пытается успокоить кусающего губы парня, который ещё час назад выходил из комнаты снабжения с распухшими губами и плавающими звёздочками в нездорово расширенных зрачках. Сейчас в них накапливается влага и явный позыв разрыдаться из-за непосильного его годичному сознанию груза чувств. — Даже если есть, не плевать ли? Ты их не знаешь, они не знают тебя. Аути Тэхёна не знаком с тобой, а аути Чонгука не знаком с Тэхёном. Для нас есть только инни Чонгука Ч. и инни Тэхёна К. Разве не в этом весь смысл разделения?       — Не знаю. У меня никто не спрашивал, хочу ли я вообще разделяться на инни и аути, — бормочет Чонгук и отворачивается лицом к навесным полкам, чтобы спрятать нахлынувшие эмоции от угрюмо сведшего брови Тэхёна, который выпрямляется на месте и уже не обращает внимания на то, что ему говорит сидевший рядом работник. — Может, аути Чонгука зануда на уровне ДНК и не умеет расслабляться и отпускать себя? Или, может, я так сильно люблю Тэхёна, что мне, так же, как и ему, одного его инни слишком мало?       — Ох, малыш, — вместо колкостей Чимина ответом ему приходит мурашащий загривок ломкий шёпот за спиной.       Но Чонгук не торопится поворачиваться к Тэхёну лицом. Хочет скрыть бесстыдно текущие по щекам слёзы, идущие уже второй раз со дня его разделения. Самый первый случился в день, когда он впервые открыл глаза и никак не мог понять, кто он такой и где находится. И так же, как в тот раз, который был успокоен незнакомым ему, но уже внушившим непостижимое доверие мужчиной, Тэхён и сейчас не оставляет слёзы Чонгука проигнорированными.       — Пойдём поговорим? — произносит Тэхён, не реагируя на то, как всё ещё стоящий на кухне Чимин широко закатывает глаза. Тот молча пригубливает свой латте, сдерживая шутку про то, что они оскверняют своим любовным недержанием их общее рабочее место.       Ведь нигде больше, кроме как в офисе, эти двое не видятся.       Чонгук безропотно следует за своим руководителем, не зная, отругают ли его в привычной манере за проявление такой трусливой реакции на необременительное признание, или, как Чимин, попытаются расслабить никак не расслабляющим «забей».       Заведя Чонгука за дверь в полутёмный кабинет, ставший складом вышедшей из строя старой мебели, Тэхён запирает её изнутри. Он не хочет ни на секунду отвлекаться от этого парня. Как и не хочет, чтобы тот, как это бывает, когда они уединяются в комнате снабжения, часто оглядывался в сторону выхода в мешающем им страхе быть кем-то застуканным. Даже если все сотрудники их отдела, включая неодобряющего их связь, но закрывающего на это глаза супервайзера Намджуна, в курсе того, что между ними происходит.       — Чонгук, — Тэхён начинает первым и смотрит исподлобья на Чонгука, вытирающего рукавом пиджака лицо. Изумительный в своей тревоге, что больно наблюдать за ней, не тревожась в ответ.       — Тэхён, я знаю, что ты сейчас скажешь. Расслабиться, забыть про то, что где-то там есть вторая часть меня. Хотя нет, даже не так. Это я являюсь второй, незначительной частью основного, настоящего меня. И, стало быть, наши с тобой друг к другу чувства такие же незначительные и ненас… — тараторит Чонгук, делая шаги из стороны в сторону, и не замечает насупившийся и с каждым словом мрачнеющий взгляд Тэхёна.       — Попробуй только! — строго и неожиданно громко перебивает он. И сразу же расслабляет натужившееся выражение лица, когда Чонгук затыкается и коротко икает. — Не называй мою к тебе любовь незначительной. За последний год, проведённый с тобой в одном отделе, я впервые ощутил себя живым и имеющим какие-либо права человеком. Так что не смей отбирать у меня это осознание целостности, — отвечает он в мерном темпе, с которым, огибая офисные столы, сокращает между ними расстояние.       — Ты не понимаешь, Тэхён, — Чонгук пытается оправдаться, но останавливается на одном месте и желает как можно скорее ощутить на себе прикосновения Тэхёна и его горячее дыхание на своей коже. — Я… я так много думаю об этом в последние дни. Раньше я как-то не переживал, а сейчас, когда… Когда я понял, что люблю тебя, мне невыносимо от того, что каждый день в шесть ноль-ноль ты выходишь из здания компании, садишься в свою… Не знаю, какую-нибудь иномарку. Уверен, зарплата у руководителя отдела с твоим стажем работы ничего так. Иномарки же дорогие, ведь так? — Чонгук на мгновение теряет суть темы, однако послушно внимающий его речи Тэхён возвращает его назад, к природнившейся мыслительной суматохе. — Потом, наверное, едешь в закрытый жилой комплекс в центре города, поднимаешься на двадцатый или выше этаж, в свою квартиру. А дверь тебе открывает маленькая девочка. Или маленький мальчик. Или они оба. Или, не знаю, ребёнок-подросток. И все они называют тебя «папой». Ты не представляешь, сколько раз у меня в голове крутилась сцена, где ты разуваешься, снимаешь пиджак и идёшь на кухню. А там твоя жена уже приготовила тебе ужин. Потом ты целуешь её в губы, обнимаешь её. И весь такой доволен жизнью и полон сил, потому что не успел морально устать на работе. Потому что даже не подозреваешь, что может происходить внутри, в офисе, — утомившись, Чонгук звучно шмыгает носом. Делает судорожный вдох, показывающий, что он ещё не закончил. И поднимает на Тэхёна глаза, наполненные влагой, что отражает в себе тусклый свет люминесцентной лампы и живущие в голове мужчины напротив похожие думы. — Знал бы ты, как я боюсь каждый раз оставлять на тебе какие-нибудь следы своей к тебе любви. Как бы сильно зачастую мне ни хотелось. Потому что увидь твоя предполагаемая жена хоть какой-то намёк на то, что на работе кто-то трогает и хочет твоё тело, она убедит тебя уволиться. И тем самым убьёт тебя. Знал бы ты, Тэхён, как я боюсь этого.       Длинный суетливый монолог, полный боли, сожаления, необоснованной вины за свои фантазии и необузданной ревности к несуществующим людям, не прерывается до последнего слова и финального всхлипа. Тэхён вслушивается в каждое. В каждый вдох и выдох между ними. В каждую проскальзывающую в интонации вспышку злости на то, что не может ничего поменять, и всеобъемлющего ужаса потерять его.       Он глотает всё, что на него вываливают, ведь готовилось это блюдо не один час. Для них жизнь не разделена на день и ночь. Он у них один единый, начавшийся с момента разделения и продолжающийся до самой смерти, который в простонародье называют обычно мотивирующим на слух «уход с работы».       Для Тэхёна же его пятилетняя жизнь разделилась ещё на две части: на «до» и «после» встречи с Чонгуком: таким сейчас неспокойным, таким напуганным, таким ревнивым и таким любящим его в ответ.       — Знаю, Чонгук, — запоздалый ответ Тэхёна приходит в виде дрожащего шёпота. А ещё в виде ладоней, нежно обхвативших зарумянившиеся под эмоциональной бурей щёки. В виде лёгкого целомудренного поцелуя в сморщенный лоб. В виде вытирающихся об чужие скулы слёз. — Знаю, потому что испытываю то же самое. Иногда я даже задумываюсь, а что, если мой аути и не гей вообще? Но тут внезапно случаешься ты, и всё — пропал, не спасайте. С того самого момента, как я впервые тебя поцеловал в комнате снабжения, я не переставал бояться того, что в один день приду в офис, а Намджун скажет, что твой глупый аути захотел уволиться. Ведь что даёт нам работа в этой компании? Мы даже опыт не накапливаем, так как ни черта не вспомним, если сменим фирму, — каждое слово Тэхёна трётся об кожу Чонгука, которому становится легче от знания того, что его страхи — это не порождения его глупости.       У Тэхёна они такие же, как у него. Он не отпускал себя и не расслаблялся, как им посоветовал Чимин, а всего лишь не хотел заражать Чонгука своей паникой и незнанием того, как решить их проблему.       — Я так хочу засыпать с тобой в обнимку в одной кровати. Так хочу просыпаться по утрам и смотреть на то, как ты спишь. Хочу будить тебя поцелуями и сгоревшей яичницей на завтрак, — Тэхён улыбается сквозь слёзы. Вынуждает и Чонгука коротко усмехнуться и сморгнуть с ресниц свои. — Хочу знать, в какой кружок ты ходил в школьные годы, хочу узнать о твоих увлечениях и о том, какую ты любишь музыку. Любишь ли ты её вообще? Хочу жить с тобой в одной квартире, хочу вместе ходить за покупками, хочу завести с тобой собак. Хочу, чтобы ты никогда не сомневался во мне или в себе. Чонгук… Я хочу, чтобы мы друг у друга были единственными и последними.       Чонгук обрушивается на Тэхёна солёным болезненным поцелуем. Передаёт губами, успевшими за пару часов изголодаться, непоколебимую взаимность всему сказанному. Кусает туповатыми краями зубов и просит через одичавшую страсть никогда не отказываться от него. Руками, шарящими вдоль напрягшегося в обоюдной потребности тела, оставляет невидимые метки принадлежности Тэхёна. Всего его, себе одному.       Он нетерпеливо снимает с него галстук и невпопад расстёгивает пуговицы рубашки, требуя дать ему наощупь прочувствовать любящее его одного, прямо здесь и сейчас, сердце.       — Я так хочу тебя. Но логично, что мой аути никогда не будет готов к сексу со своим коллегой, — нервно смеётся Чонгук, когда кладёт ладонь на бугрящиеся под смуглой кожей грудные мышцы.       — Мы что-нибудь придумаем, Чонгук, — ухмыляется Тэхён, своими словами намекая на что-то большее, чем просто секс. — А пока дай мне посмотреть на тебя… такого, — хрипло бормочет, ощущая, как накаливается нижняя часть тела от вида смело отдающегося своему возбуждению Чонгука.       Тот, не подумывая убирать с его тела пальцы, опускает их ниже и в этот раз сам первым накрывает ладонью пах Тэхёна, который дёргается от того, как давно он об этом мечтал. Неуверенные касания Чонгука сносят крышу, и он чуть было не рвёт на нём пуговицы, отсутствие которых на рабочей рубашке никто не смог бы прилично объяснить его аути.       Сдерживая свою наращённую за пять лет жизни выдержку, Тэхён терпеливо расстёгивает пуговицы его рубашки. Не отвлекается от мокрых хаотичных поцелуев, которые неравномерно оставляет вдоль любимого лица. Вслушиваясь в жалостливое хныканье своего незадачливого работника, поторапливается. Стаскивает с него рубашку. И, бросив её на стол рядом, приступает к расстёгиванию кожаного ремня.       — Чёрт тебя дери, Чонгук Ч. Твой аути определённо ходит после смены в качалку, — выговаривает он, не сумев сдержать своего восхищения рельефным прессом, который слегка трясётся от смущённого смешка.       — Твой, видимо, тоже, — подмечает Чонгук ответным комплиментом и прочерчивает подушечкой указательного пальца неровный путь вдоль ярко выделяющихся косых мышц живота, что ведут стрелкой к соблазнительно выпирающему бугорку. — А представь, если бы они ходили в один и тот же зал? — шаловливо хихикает. Но быстро замолкает, когда Тэхён, разобравшись с пряжкой его ремня и даже с ширинкой, резко стягивает с бёдер, наполненных крепостью мышц, брюки вместе с бельём.       И широко распахивает глаза, безмолвно тряся нижней губой, стоит тому опуститься перед ним на колени.       — А ты уже представил, как мой аути отсасывает твоему в душевых после тренировок? — с протяжным выдохом на налитый кровью член хмыкает Тэхён.       Он поднимает вверх глаза. Довольно ухмыляется. Подмечает то, как смущён Чонгук и одновременно нетерпелив, судя по сжимающимся и разжимающимся по бокам кулакам, которые так и норовят схватиться за его голову и насадить ртом на изнывающий без ласки член.       — Не хочу просто представлять, — просит Чонгук, прикрывая веки, и, почувствовав кончик языка на ощутимо разбухшей головке, до сильной боли прикусывает нижнюю губу, чтобы не застонать громко, так как не знает, насколько хороша шумоизоляция в этой комнате. — Руководитель Тэхён К., будьте оперативнее, пожалуйста, пока я не кончил лишь от одного вашего взгляда на мой член, — обнаглев, требует он заветное. Требует своё.       И руководитель его отдела с пятилетним стажем угодливо слушается. Обхватывает ладонью горячую плоть, чувствуя себя как никогда опытным в этом деле, пусть и на собственной памяти никогда себя не трогал в таком ключе. Коротко дразнится, пару раз подув на гладкую багровую головку. И робко обхватывает её губами, не торопясь углубляться.       Тэхён немного смакует непривычный для себя вкус. Сдержанно улыбается на попытки Чонгука ускорить его ленивыми толчками бедром. Однако долго не мучает любимого парня, но не самого способного работника. Он медленно насаживается на всю длину. Скользит губами вдоль члена, оглаживая языком неровности.       И довольно мычит, испытывая естественность того, в какой позе сейчас сидит: на затекающих из-за непривычного положения коленях, в области которых измявшиеся брюки наверняка испачкались.       Как мог бы подумать Чонгук, вполне себе дорогими. Однако материальное положение его аути мало волнует Тэхёна, который, как ответственный работник, ставит себе краткосрочную задачу на достижение цели со стопроцентным коэффициентом эффективности — довести Чонгука до экстаза и на время выбить из него любые опасения насчёт них.       — Д-д-да… — тянет дошедший до исступления Чонгук и всё же кладёт ладонь на макушку Тэхёна, ускоряющегося в своих движениях.       Веки тяжелеют от несравнимой ни с чем истомы, однако он держит их открытыми. Не моргая, следит за тем, как его член теряется во рту и вновь появляется — весь влажный, обильно обслюнявленный. Всё никак не покидающие его ревнивые мысли о том, что Тэхён, втягивающий щёки и с каждой фрикцией глубже насаживающийся на его член, сосёт ему на мышечной памяти, наращённой благодаря прошлому, а то и настоящему его аути, проносятся мимо и мигом забываются. И крепче сжав корни волос Тэхёна, Чонгук гортанно стонет и кончает ему в рот.       Все вопросы и размышления за раз испаряются, выливаясь из него вместе с густой спермой, которую молча и даже с глухим удовлетворённым мычанием проглатывают. Чонгук опускает голову к Тэхёну, так невозможно красиво облизывающему пальцы, которыми соскрёб с края губ семя. И пристыженно прячет лицо в ладонях, бубня поспешные извинения за себя.       Тэхён снисходительно ухмыляется, никак не понимая, как этот парень может быть одновременно слащаво-милым и горящим сексуальностью. И нехотя задумывается о том, каким ещё другим и не менее прекрасным тот мог бы быть вне работы.       Оставив немного семени на опавшем члене, Тэхён медленно поднимается на ноги. Чуть было не пятится назад из-за скопившегося в ногах дискомфорта, но сохраняет равновесие, упираясь за стол за спиной Чонгука.       — Не знаю, насколько это возможно, но я не смогу работать с этим, — говорит он, обхватив пальцами его запястья, чтобы убрать прячущие от него сокровище ладони. И показывает взглядом на свой стояк, так и помышляющий продырявить ему единственные в запасе брюки.       Чонгук, оторопело моргающий и часто сглатывающий, наблюдает за тем, как Тэхён порывисто, с заметным нетерпением снимает со шлёвок ремень, бросает его на стол, к рубашке Чонгука. Когда как его собственная, не до конца распахнутая, на спине насквозь промокла пóтом. И надо бы избавиться от неё, пока она не испачкалась в их телесных выделениях.       Однако Тэхён больше сосредотачивается на избавлении себя от брюк и нижнего белья. Спешит больше не по причине того, что они нагло отлынивают от рабочих обязательств, а из-за утяжеляющего яйца вожделения. И отбрасывает мешающую одежду носком классических туфель, всё так же ни капли волнуясь за их состояние и вопросы, которое оно может вызвать у его аути.       — Я-я-я не знаю, что делать, — заполошно шепчет Чонгук, пялясь на колом стоящий толстый член Тэхёна, и не может даже посмотреть ему в глаза, продолжая безуспешные попытки смочить сухое горло иссякшей слюной.       — Я тоже. Но я же сказал, что мы что-нибудь придумаем. Ты доверяешь мне? — с обилием нежности в своём тембре произносит Тэхён и тянется к нему губами. Бродит поцелуями по никак не теряющему своей поразительной красоты лицу. Ненадолго задерживается на распухших и растерявших свой контур губах.       И нерешительно отстраняется, чтобы услышать, а лучше увидеть честный ответ в больших чёрных пучинах.       — Доверяю. И не только тебе, но доверял бы даже твоему аути. Любому из Тэхёнов, что могли бы существовать во всех возможных вселенных, — Чонгук отвечает то, из-за чего ещё час назад лил слёзы в неумении укрощать новые для себя эмоции.       — Малыш, — шепчет Тэхён и с особым трепетом целует его в податливые губы. Просовывает язык между ними, давит кончиком на чужой, сплетается с ним в душевном гармоничном танце.       И, толкнувшись к паху Чонгука, скользит членом вдоль его твердеющего. Повторяет свои движения пару раз. Выбивает из него остатки воздуха. Подготавливает к повторной пробе красочного оргазма. И тем, как обхватывает широкой ладонью оба их члена, обещает, что с каждым разом он будет становиться всё ярче и гуще.       — Блять, — шикает Чонгук, ухватившись одной ладонью за скрытые под тонкой тканью плечи.       А вторую заводит за спину и цепляется пальцами за край расшатавшегося под напором его веса стола. Сдерживание себя на ногах становится невыносимо сложно из-за того, как приятно и умопомрачительно осязается ладонь Тэхёна, скользящая вдоль их трущихся друг об друга членов в набивающем скорость ритме. И стоит большому пальцу на пару секунд задержаться на его головке, как ногти рефлекторно вонзаются в плечо и вырывают из Тэхёна шипящий рык, потопляемый в животном поцелуе.       — Сними, — лепечет ему куда-то в мокрую шею Тэхён, ни на секунду не прекращая двигать рукой, как если бы от этого зависели квартальные результаты их отдела.       Чонгук его не слушается. Точнее, совсем не понимает просьбу, уплывая сознанием в другой, ещё один неизведанный его инни мир. И Тэхён, несильно укусив мочку его раскалённого уха, повторяет на более низкой тональности и покрывает голые плечи Чонгука заметными мурашками:       — Сними мою рубашку, а то я точно её испачкаю.       Чонгук суматошно кивает в послушании. Стягивает с плеч хлопковую, из-за пота ставшую практически прозрачной рубашку. Когда Тэхён с трудом снимает рукава, бросает её подальше от них. Обхватывает предплечьями его шею. Тычется губами в его загривок. И неосознанно кусает с нажимом мощную линию плеч, когда ощущает свободную ладонь Тэхёна на своей подтянутой ягодице.       — Т-твою мать, — никак не стыдясь своих чувств, Чонгук продолжает тихо материться под нос и душить громкость стонов в шее Тэхёна, рука которого сильно устаёт.       Однако он не останавливается и стоически выжидает, когда Чонгук первым изольёт результат их многомесячной привязанности и неизбежной любви друг к другу.       — Я… я больше не могу, Тэ… Тэхён, — мямлит тот и поднимает голову, чтобы посмотреть в раскосые тёмно-шоколадные глаза, в которых мог бы увидеть намного больше, чем просто отделившееся на рабочее инни сознание.       Он видит в них человека, которого любил бы, даже если их аути случайно увиделись бы где-то там, за пределами офиса. И кто знает, может, они уже. Может, там, во внешнем мире, они также успели безнадёжно влюбиться друг в друга.       — Давай, малыш. Сделаем это вместе, — басовито хрипит Тэхён, выжимая из себя последние унции силы ради того, чтобы вновь услышать стон наслаждения мелодичного голоса. И вблизи увидеть то, как драгоценное лицо исказится в сладкой эйфории.       Ладонь изнутри стремительно пачкается липкой жидкостью, смешавшейся в одну единую массу. Прижавшись мокрым лбом ко лбу Чонгука, Тэхён прикрывает глаза. Он тяжело дышит и отдаётся самому первому за все свои пять лет жизни оргазму.       Супернаслаждение, не сравнимое ни с одними вафельными вечеринками. Награда за безусловную и искреннюю любовь. Высшая точка самозабвения.       Шумное горячее дыхание Чонгука, опаляющее его лицо, медленно выравнивается. Тэхён прислушивается к каждому звуку, который из него исходит. Вплоть до его сердца, истерично тарабанящего часто вздымающуюся грудную клетку.       Сердца, которое он жаждет спрятать в своей собственной. Там ему надёжнее.       — Это… эт… — Чонгук пытается что-то сказать. Но ему нагло мешают.       Целуют его дрожащие в послеоргазмье губы, толкают назад онемевший язык и напрочь лишают голос способности говорить.       — Не знаю, как я буду дальше работать каждый грёбаный день, если мы не будем заниматься этим каждое утро, — сипит Тэхён.       Убирает наконец сильно уставшую и натёршуюся изнутри руку. Затем обхватывает Чонгука за поясницу и притягивает к своему нагому торсу, чувствуя, как об грудь приятно трутся его твёрдые соски.       — Нас же могут уволить, если узнают, — с улыбкой, но не бестревожно отвечает Чонгук.       И выражение его лица вновь олицетворяет обеспокоенность, потому что в их случае увольнение всегда будет означать смерть.       Тэхён пару секунд молча смотрит на его лицо. Загадочно моргает, обдумывает то, что внезапно забрело ему в голову и что теперь даже насильственными путями он не сможет оттуда вытурить. И мягко улыбается, понимая, что и сам не желает убивать в себе эту безумную и оттого очень заманчивую идею.       — Нет, если мы встретимся с тобой вне разделённого этажа, — произносит он, зная, как ещё сильнее озадачивает с непониманием отстранившегося от его лица Чонгука.       Тот недоумевающе смотрит на него чуть издалека, однако позволяет дальше обнимать себя за талию. И не потому что за ним только шатко держащийся на ножках стол и бежать некуда. А из-за неготовности когда-либо отказываться от своей любви к этому мужчине.       — Ты смотришь так, словно знаешь, как можно было бы это сделать, — боязливо спрашивает Чонгук и видит в глазах, наполненных теплом и блаженством, озорную готовность к диким рискам.       Ради него, простого офисного клерка, разделённого всего лишь для того, чтобы отрабатывать зарплату.       — Знаю, — с кокетливой ухмылкой отвечает Тэхён перед тем, как прижаться к Чонгуку пылким поцелуем, который плавно перетекает в цепкие объятия и неозвученное обещание навсегда унять его беспокойство.       Будто бы, ещё не сделав ничего, он готовил их обоих к чему-то светлому и вечному.