самое сокровенное

Беднов — некогда подающий надежды инженер, а ныне разлагающийся, как старая Windows XP на школьном компьютере, — сидел в своём кабинете, уставившись в монитор с трещиной в углу, словно в его собственной душе. Экран мерцал, как последние огоньки его самоуважения, выдавая Twitch-канал, где он вчера, потея и хрипя, проиграл все матчи в Dota 2, словно судьба нарочно издевалась, подкидывая ему тиммейтов-овощей. Хотя овощем был он сам. В чате кто-то бросил: «учитель, вы лагаете», и Беднов, сжав челюсти так, что чуть не лопнула вена на виске, выдавил что-то про «технические неполадки в инфраструктуре». Инфраструктура, блять. Интернет у него отвалился не из-за «неполадок», а потому что он три месяца не платил провайдеру, а деньги уходили на донаты в любимую игру, где его персонаж, хотя бы, был крут. Он вздохнул, поправил очки — эти два мутных аквариума, в которых плавали его вымершие надежды, — и потянулся за «педагогической» линейкой. Деревянной, облезлой, с зазубринами от того, что он бил ею по столу, представляя, будто это катана, а он — самурай, несущий просвещение в массы. Но его не боялись. На самом деле ученики лишь хихикали за его спиной, а однажды кто-то даже нарисовал на доске карикатуру: «Беднов в латексе». Как точно. Он ненавидел всё. Школу, где его таланты сгнили, как забытый бутерброд в учительском холодильнике. Учеников, чьи тупые рожи смеялись над ним, даже когда молчали. Жену, которая смотрела на него так, словно он был не мужем, а ошибкой молодости, которую нельзя стереть ластиком. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что сжёг свою жизнь, как дешёвую сигарету, затягиваясь до конца, несмотря на вкус гари. И только одно приносило утешение. Когда ночь опускалась на город, как крышка гроба на его личную жизнь, и жена засыпала под мерзкие завывания сериалов про «сильных женщин», он пробирался в кладовку — эту камеру пыток его стыда. Там, в тайном ящике, под слоем пыли и забытых учебников, лежало его сокровище. Латексный костюм скорпиона. Чёрный. Блестящий. Дешёвый, как его амбиции. Он надевал его, и латекс сжимал тело, словно удавка — но это было приятно. В зеркале отражалось нечто — не человек, не монстр, а недоразумение, застрявшее между мирами. Сегодня он смотрел на своё отражение и чувствовал… …что-то. Не любовь. Не гордость. Стыд. Но сегодня было не до стыда.

***

Беднов не помнил, как оказался здесь. Нет, врал — помнил. Помнил каждый шаг, каждый выбор, каждую трещину в своей гниющей морали, что привела его в этот подвал. В эту сырую, пропахшую плесенью и грехом могилу без креста. Стены здесь дышали. Может, это был лишь скрип старых труб. Может. А в углу — оно. Человек? Нет. Бывший человек. Теперь — лишь скульптура из плоти и цемента, памятник его трусости, его слабости, его грязи. Лицо застыло в вечной гримасе — не просто ужаса, а ужаса, смешанного с обидой. Руки, когда-то живые, теплые, теперь — окаменевшие когти, застывшие в последней попытке защититься. От него. От Беднова. — Мерзавец… — прошептал он, и слёзы, горячие и солёные, как его собственная ненависть, потекли по щекам. Он стоял перед этим, дрожа в своём латексном костюме — чёрном, блестящем, как его позор. — Я… я такой мерзавец. Оно когда-то смотрело на него. Не как все. Не с насмешкой. Не с презрением. А с пониманием. И за это Беднов убил его. Он слишком хорошо помнил крики, слишком хорошо помнил, как ломались кости под ударами, как тёплая кровь смешивалась с холодным цементным раствором. Как он заливал его внутрь, как лепил из него это — свою тайну, свою боль, свою игрушку. — Verfluchte Scheiße… — прошипел он, коверкая немецкий, как коверкал всё, к чему прикасался. И сделал шаг вперёд.

***

Теперь Беднов хрипел. Стонал. Входил в то, что когда-то было живым. В то, что понимало его. Теперь это была просто кукла. Гнилая. Цементная. Но тёплая — или ему лишь казалось? Неважно. Ему было хорошо. Слишком хорошо. Цементно-кожная плоть сжимала его, обнимала, любила — или это просто трупы так разлагаются? Спустя несколько секунд он кончил. И, как всегда, оргазм принёс с собой стыд. Слёзы. Ненависть. Всё как всегда. Как всегда.