От ненависти к любви,так ведь?

      Их странное, новорождённое сосуществование постепенно обретало плоть и кровь, обрастая ритуалами и привычками, как коралл обрастает скалу. Теперь это было не просто молчаливое, тягостное присутствие, а нечто большее — полноценное, пусть и по-прежнему осторожное, общение. Пик задерживался дольше, иногда до глубокой ночи, и его отъезд уже не был бегством, а становился естественным завершением дня. Они могли часами говорить — о чём угодно и ни о чём. О политике, о книгах, которые Вару пытался читать, о абсурдных ситуациях из больничного быта. А могли и молчать, и это молчание было наполненным, комфортным, лишённым прежнего напряжения. Вару начал отпускать свои едкие, язвительные шутки, и в его голосе снова зазвучали те самые, до боли знакомые Пику нотки, только теперь без отравляющей примеси ненависти. Пик, в свою очередь, стал чуть менее «мраморным», позволяя себе редкие, скупые улыбки, которые лишь слегка трогали уголки его губ, и даже иногда — очень осторожно, будто пробуя на вкус незнакомое блюдо — шутил над Вару, над его неуклюжими попытками делать зарядку или над его недовольным ворчанием по поводу больничной еды.       Это было хрупкое, трепетное чувство зарождающейся нормальности, которое они оба лелеяли и боялись спугнуть одним неверным движением, одним резким словом. Но кошмары, эти тёмные, живучие твари, притаившиеся в глубинных расщелинах памяти Вару, не собирались сдаваться без боя. Они ждали своего часа, выжидая момент слабости, чтобы наброситься вновь.       И этот час настал глубокой ночью. Пик, как часто бывало в последнее время, дремал в уже своём кресле, его сознание висело в тонкой плёнке между сном и явью, когда его разбудил звук, от которого кровь стынет в жилах, — сдавленный, хриплый, полный самого настоящего, животного ужаса крик.       Вару метался на кровати, его тело было сковано жестокой судорогой, лицо залито слезами и холодным, липким потом. Он что-то бормотал, выкрикивал обрывки фраз, бессвязные и оттого ещё более жуткие: «...огонь... всюду огонь... не могу дышать... Пик!.. Где ты?!.. мне страшно..»       Пик мгновенно оказался рядом, его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он не стал трясти его или громко, резко звать по имени — какой-то глубинный, неосознанный инстинкт подсказывал, что так будет только хуже, что можно навредить, вогнав его ещё глубже в пучину кошмара. Вместо этого он мягко, почти невесомо сел на край кровати, стараясь не потревожить пружины, и положил свою широкую, тёплую ладонь ему на лоб. Кожа под его пальцами была ледяной и мокрой, как у человека в лихорадке. — Тихо. — прошептал он, и его собственный голос прозвучал неожиданно мягко, бархатно, растворяясь в ночной тишине палаты. — Я здесь. Всё уже кончилось. Ты в безопасности. Никто не тронет тебя пока я тут.       Вару не просыпался, но его метания, его яростное сопротивление невидимым демонам стали чуть менее отчаянными. Пик не убирал руку. Он медленно, почти ритмично начал проводить ладонью по его взмокшим, зелёным волосам, смахивая тяжёлые, влажные пряди со лба. Этот жест был на удивление нежным, почти материнским, и совершенно не вязался с его обычной, отточенной до автоматизма суровой сдержанностью. Он делал это инстинктивно, повинуясь тому же глубинному порыву, что заставил его когда-то обнять Вару в саду. — Всё хорошо. — повторял он тихим, монотонным, почти гипнотическим напевом. — Я здесь. Всё позади. Спи. Просто спи.       Проходили минуты, тягучие, как смола. Постепенно дыхание Вару выравнивалось, из хриплого и прерывистого оно становилось глубоким и ровным. Судороги, сковывавшие его конечности, наконец отпустили, и он снова погрузился в глубокий, бесконечно уставший, но теперь уже спокойный сон. Но Пик не ушёл. Он не мог. Вид этой абсолютной, детской беззащитности, эта истерзанная боль, застывшая на лице даже во сне, приковали его к месту прочнее любых цепей. Он сидел, не двигаясь, его рука всё так же лежала на голове Вару, а сам он уставился в темноту за окном, чувствуя, как в его собственной, всегда строго охраняемой душе поднимается со дна что-то тяжёлое, тёмное, уродливое и давно похороненное за семью печатями самоконтроля       И тогда, в полной, гробовой тишине, нарушаемой лишь мерным, ровным дыханием спящего, Пик начал говорить. Сначала это были лишь несвязные обрывки, шепот, который не был предназначен для чужих ушей. — Я думал, ты умрёшь. — его шёпот был едва слышен, словно он боялся, что даже стены, даже ночной воздух предадут его, донесут эту исповедь туда, где её услышат. — В тот день. В том проклятом особняке. Когда тащил тебя на себе... ты был таким... таким лёгким. И холодным. Холодным, как камень. А кровь... — он сглотнул, и его горло сжалось от давнего, но не притупившегося воспоминания. — её было так много. Она была везде. На моих руках, на моей одежде, на полу... Я думал, ты истечёшь до того, как мы хоть куда-то выберемся. Я чувствовал, как ты ускользаешь. С каждым шагом.       Он замолчал, сжимая веки, пытаясь прогнать проступившие, постыдные для него самого слёзы. Его пальцы, лежавшие на волосах Вару, непроизвольно сжали прядь. — Я ненавидел себя в тот момент. Лютой, слепой ненавистью. За каждую потерянную секунду. За каждый неверный, неуверенный шаг. За то, что не смог предвидеть, не смог просчитать. Я был должен быть лучше. Быстрее. Умнее. Я был должен... — его голос сорвался. — я был должен спасти тебя целым и невредимым. А вместо этого вытащил оттуда... это. Полуживое тело, в котором едва теплилась искра.       Он говорил, и слова, годами копившиеся где-то в самых потаённых, самых заброшенных уголках его души, вырывались наружу, находя единственного, абсолютного слушателя, который не мог его осудить, не мог перебить, не мог бросить ему в лицо его же слабость. — А когда ты не просыпался... все эти бесконечные месяцы... это было... — он искал слово. — это было хуже, чем любой бой. Хуже, чем любая потеря, которую я когда-либо знал. Потому что я приходил сюда каждый день, я видел тебя, я мог дотронуться, но тебя не было. Ты был просто... оболочкой. И я не знал... я сходил с ума оттого, что не знал, вернёшься ли ты когда-нибудь. И если вернёшься... будешь ли ты тем, кого я знал. Или... или просто пустым местом, которое будет смотреть на меня стеклянными глазами и ненавидеть меня за то, что я не уберёг.       Он рассказал ему всё. Выложил начистоту, как исповедник в церкви, не ожидая прощения. О своём страхе, этом чёрном, липком комке, что сидел в груди все эти месяцы. О своём леденящем одиночестве под неподъёмной тяжестью короны Главы клана, которую он никогда не хотел. О том, как каждую ночь, закрывая глаза, он снова и снова проигрывал в голове тот роковой день, выискивая тот самый, единственный миг, тот поворотный пункт, где можно было бы всё изменить, повернуть вспять. Он говорил о вине, которая разъедала его изнутри, как самая едкая кислота. О ярости, направленной исключительно на самого себя. О том, как ему, до потери пульса, не хватало его — не просто напарника, не просто солдата, а именно его, Вару, со всем его едким, неуместным юмором, его безумной, почти самоубийственной храбростью и его... его простым, шумным, раздражающим и таким живым присутствием любимым присутствием. — А потом ты проснулся. — голос Пика дрогнул, став совсем тихим, почти детским. — И ты смотрел на меня так... словно я был для тебя никем. Пустым местом. Хуже, ведь я был врагом. И это... это было почти невыносимо. Приходить сюда, смотреть в твои глаза, видеть в них эту чистую, незамутнённую ненависть и знать... знать, что я заслужил её, но по совершенно другой, чудовищной причине. Я заслужил её за то, что не сберёг. А ты ненавидел меня за то, чего даже не помнил.       Он умолк, исчерпав за одну ночь весь свой запас откровенности, на которую никогда не был способен при свете дня, глядя в глаза другому человеку. Он сидел, опустошённый до дна, выпотрошенный, но в то же время странно, непривычно облегчённый. Он вывернул свою израненную, искалеченную душу наизнанку перед спящим, беспомощным человеком, и благословенная, всепрощающая тишина в ответ была ему и судом, и отпущением грехов.       На рассвете, когда первые бледные, размытые лучи солнца пробились сквозь жалюзи и упали на лицо Вару, подсветив его осунувшиеся черты, Пик осторожно, словно боясь разбудить, убрал свою руку. Он встал, его тело затекло и ныло от долгой неподвижности, но на душе было спокойнее, яснее, чем за всё последнее время, полное тревог и самоистязания. Он поправил на Вару сбившееся одеяло, укрыв его до подбородка, и уже собирался бесшумно уйти, чтобы дать ему поспать, когда тот пошевелился.       Вару медленно, словно сквозь толщу воды, открыл глаза. Они были ясными, чистыми, без единой тени ночного ужаса. Он посмотрел на Пика, стоявшего у его кровати, на его усталое, бледное в утреннем свете лицо. — Ты всё ещё здесь. — прошептал он, и его голос был хриплым от сна, но в нём не было ни капли удивления, лишь констатация факта.       Пик просто кивнул, не в силах соврать даже таким простым жестом. — Я не мог уйти. — честно признался он и посмотрел в глаза парню.       Вару слабо, едва заметно улыбнулся. Это была усталая, но на удивление тёплая, живая улыбка, которая коснулась не только губ, но и его глаз. Самых прекрасных глаз. Вару уже давно не носил очки, не было нужды. — Мне снилось, что ты рядом. — сказал он, его взгляд был немного расфокусированным, обращённым внутрь себя. — И ты... ты что-то говорил. Я не помню что. Не могу разобрать. Но голос... и твоя рука... было спокойно. Так спокойно, как давно уже не было.       Пик замер, ощутив, как что-то сжимается у него в груди. Он посмотрел в глаза Вару, ясные, чистые, абсолютно трезвые, и понял, что тот не слышал его ночной, сбивчивой исповеди. Не слышал ни слова. Но он почувствовал её. Впитал её суть, её эмоциональный посыл, её боль и её облегчение. И в данный момент этого смутного, неосознанного ощущения было более чем достаточно. — Просто спал тут. — тихо, но твёрдо соврал Пик, и его голос снова приобрёл привычные, командные, слегка отстранённые нотки. — Иди ещё поспи. Ещё рано.— Пик слегка улыбнулся, что вышло довольно мило и медленно придвинулся к нему, а после самими кончиками губ прикоснулся к его лбу.       Он развернулся и вышел из палаты, нарочито громко прикрыв за собой дверь, чтобы не будить его дальше. А Вару лежал, укрытый с головой одеялом, и смотрел в потолок, на котором уже играли солнечные зайчики. И на душе у него было непривычно светло, просторно и тихо, словно после долгого, изматывающего и страшного шторма наконец-то выглянуло солнце и наступил штиль, полный обещания нового дня.