Хочется тебя касаться

Жираф молча сидел в своей маленькой неуютной квартире. Тусклый свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь тонкие, давно не стиранные шторы, отбрасывал расплывчатые блики на стены, окрашенные в выцветший серый цвет. Воздух был застоявшийся, прохладный, и тянуло сквозняком из едва приоткрытого окна. Оно давно не закрывалось плотно, и холод, как настойчивый незваный гость, без приглашения проникал внутрь, заставляя Жирафа зябко сжаться в себе, но он даже не пытался пошевелиться. Он сидел прямо на подоконнике, поджав ноги, с видом, будто врос в это пространство. Его пальцы крепко сжимали кружку, давно опустевшую, в которой когда-то был тёплый кофе. Теперь она была лишь тёплым воспоминанием о чём-то обыденном и уютном, чего больше не чувствовалось. Он не чувствовал ни сил, ни желания двигаться. Он и не пытался. Казалось, что всё вокруг застыло — как его мысли, как его сердце, как он сам. Но вдруг тишину нарушил звук — щелчок дверного замка, лёгкий скрип распахнувшейся входной двери. Кто-то зашёл в квартиру. Тишина больше не была безопасной и изолированной. Но в груди у Жирафа не появилось тревоги. Он знал, кто это. Был уверен. Ни секунды сомнений. Он слышал, как в прихожей зашуршала одежда, как кто-то переобувался, стряхивал капли воды с куртки, будто сбрасывал с себя весь внешний мир, прежде чем войти внутрь. Эти звуки были странно родными, даже нежными. Они казались продолжением их общей, пусть и хрупкой, но реальности. Это был, конечно же, Нео. Жираф будто встрепенулся. Его сердце дернулось, как струна, внезапно зазвучавшая. Он почти сразу же встал — неосознанно, будто тело знало лучше него. Подошёл ближе, в тень дверного проёма, и, на секунду замерев, вышел навстречу. Молча посмотрел в глаза вошедшему. Его взгляд был наполнен всем: усталостью, растерянностью, тишиной, накопленной в груди, и чем-то почти невыносимо хрупким. Он подошёл ближе. Очень близко. И мягко, почти невесомо, провёл рукой по щеке Нео, словно проверяя: здесь ли он, реальный ли. — Я так хочу... Перестать тебя смущаться и робеть, и теряться… — говорит он, прерывисто дыша, с каждым словом приближаясь, будто надеясь исчезнуть в объятии, которое только и может дать спасение. Его голос дрожал, но не от страха — от искренности. — Просто хочется... из груди своей к тебе... красную нить вытянуть. Вот так — напрямую. Без лишнего, — продолжил Жираф, вглядываясь в глаза Нео так глубоко, будто искал там подтверждение каждому своему слову. Но Нео молчал, ошарашенный, не до конца понимающий, может быть, не словами — их смысл был понятен — а тем, с какой болью и нежностью они были произнесены. Наконец Нео нашёл в себе силы ответить. Его голос был ровным, но тёплым: — Жираф... если хочешь — говори, всегда говори. Я всегда поддержу и всегда буду рядом, если ты этого захочешь. Жираф отвёл взгляд, дрожащими пальцами сжал край свитера, будто хватался за него, чтобы не потерять равновесие. Ему было невыносимо от собственной уязвимости. — Хочется тебя касаться, так хочется тебя касаться... — выдохнул он, и тут же отшатнулся, как будто испугался собственной искренности. Быстро добавил, едва ли не сбиваясь: — Но лучше, наверное, всё-таки говорить. Давай всё-таки говорить. Он отвёл глаза, как будто не мог простить себе этих слов. Жара поднялась к лицу, горло перехватило. Он чувствовал, как внутри себя начинает ругать себя за каждый звук, за каждую эмоцию, вырвавшуюся наружу. — Мне так не нравится, что я так хочу тебе нравиться... — прошептал он, почти теряясь в собственном стыде. Внутри него всё сжималось, будто каждый нервный импульс выстреливал обвинением. Нео смотрел на него. Замер. Его взгляд был долгим, внимательным, и с каждой секундой становился всё мягче. Он не сказал ничего сразу. Но потом, чуть улыбнувшись, произнёс: — Ты мне тоже нравишься, дурашка... И в этих простых словах было всё — принятие, тепло, и спокойная уверенность, способная вытащить из самого глубокого внутреннего холода.