Кисти художника

В выверенных движениях должна проскальзывать элегантность. Тонкие руки просто обязаны держать карандаш достаточно крепко, уверенно делая штрихи. Нет, он никогда не возьмёт в руки кисть. Только карандаш хорошо смотрится в руке Эндрю. И только с его помощью возможно передать человеческое нутро таким, каким оно является на самом деле, — таким же чёрно-белым и немым, совсем как старые фильмы. Каждый человек, по скромному мнению художника, наполнен пустотой, которую невозможно передать красками. В любом из них таится нечто, готовое вырваться, — это истинные желания человека, темные и эгоистичные. Именно поэтому их образы просто не могут быть изображёнными чем-то цветным. Эндрю не брал в руки кисть с того дня. Когда на холсте начинает вырисовываться смутно похожее на человека существо, художник сверяет черты лица с тем, что сидит перед ним, передавая всё так, как оно есть на самом деле. Никаких преукрашиваний и изменений, всё настоящее настолько, насколько позволяет он, и только его глазам и рукам, управляющих карандашом, решать, каким будет результат. Он нравился многим, но не всем. Эндрю передавал образ человека только таким, каким видел его сам, не прислушивался к критике от слова совсем, грубил большинству своих коллег и натурщиков, оставаясь при своём железном мнении. Миньярд не собирался изменять себя до тех пор, пока не потеряет самое главное для него — себя. Эндрю хотел рисовать, что и делал большую часть своей жизни. То, что выходило из-под карандаша, поражало своей красотой и резкостью одновременно и оставляло после себя неоднозначные впечатления. Путь от неумелого художника-самоучки до прославленного и достаточно известного в мире искусства портретиста был долог и полон камней, но фамилия Миньярд всё же начала упоминаться в узких кругах, пусть и не наравне с иными талантами. Многие, возможно, хотели бы видеть его картины чаще и любоваться ими дольше, однако были и те, кто завидовал Эндрю черной завистью и желали занять его место. Таких он обычно посылал далеко и надолго. Однако у этой его стороны, достаточно жестокой и грубой, были и минусы. Мало кто работал с ним дольше нескольких недель, натурщики не выдерживали слишком сильного давления, но картины хорошо продавались, а популярность, несмотря на приличное количество недовольства, росла. Модели для портретов Миньярда сменялись одна за другой, желающих подзаработать оставалось достаточно, но в один момент всё изменилось. Цены на картины постепенно стали уменьшаться, ажиотаж — тоже, как и количество человек, которые захотели бы позировать для очередного черно-белого портрета. Эндрю, конечно, не разорился, но новые натурщики стали появляться всё реже, желание писать портреты становилось всё слабее с каждым днём, а нахмуренные брови, похоже, стали основной эмоцией художника. Ему хотелось, чтобы мир увидел всё то, на что Миньярд способен. И что получил в итоге? Остался у разбитого корыта. Смысл продолжать медленно утекал сквозь пальцы, даже талант, который, казалось, нельзя потерять, исчерпался. Эндрю перестал рисовать, оставил мольберт стоять на балконе и ожидать своего часа, закинул подальше все свои карандаши и попытался изменить свой стиль жизни, приукрасить её чем-то иным — чем угодно, но не рисованием. Он разрешил себе спать днём и не спать ночью, проводить своё время так, как хочется, а не как нужно, но чего-то по-прежнему не хватало. Миньярд нуждался в чем-то ещё. Когда Эндрю обдумал всё досконально, прошло два года с тех пор, как он перестал рисовать. Но он всё же решил попробовать снова. Хотя бы один раз: чтобы убедиться, что за упущенное время талант иссяк, а навыки нельзя восстановить после такого длинного перерыва. Такое бывает, когда занимаешься тем или иным делом слишком долго. Это привычка, от которой очень трудно избавиться, порой даже почти невозможно, потому человек и возвращается к ней даже спустя несколько лет бездействия. Хотя, возможно, Миньярд просто чувствовал, что рисование — это не просто хобби или развлечение. Это нечто важнее и масштабнее — это то, в чем заключался весь смысл его жизни. Нельзя было просто поиграть в рисование несколько дней и бросить — требовалось показать, что его возможности безграничны, что он тоже способен создать нечто незабываемое с нуля... И готовность доказать, бросив вызов всем, стала вновь сильна — так же, как и раньше.

***

Возможно, именно так он вляпался во всё это по полной. Это как испачкать руки в краске и случайно коснуться лица, которое впоследствии станет таким же грязным, как и руки. Эндрю нравилось смотреть на то, что медленно вырисовывалось под его рукой, — изогнутые линии неспешно формировали лицо, а затем — глаза, брови, нос и губы. Карандаш он сжимал крепко, как делал это всегда, а человек перед ним сидел, словно каменное изваяние, почти не шевелясь, и только долгий пристальный взгляд смог бы различить едва заметное покачивание тела. В комнате было не жарко и не холодно — идеальная температура для подходящего настроя. Миньярд порой прищуривался, поднимал взгляд, улавливая даже самые, казалось, незначительные черты, и в тот момент даже ему самому почудилось, будто он и правда вернулся к тому, на чём и закончил, как будто и не было этого долгого перерыва, словно его тонкая рука помнила каждое движение наизусть и теперь воспроизводила всё уже в который раз. — Долго ещё? — послышался тихий, но ужасно недовольный голос. — Может, мне пройтись разрешишь? — Подожди, — только и ответил Эндрю. — Осталось немного. Под «немного», разумеется, не подразумевалось, что через пять минут мучения его нового натурщика закончатся, однако Миньярд понимал, что ему самому тоже нужно немного отдохнуть, ведь к чему рука точно не привыкла за два года, так это к рисованию. Да и не был он таким извергом, каким его видели другие. Или Миньярд просто сбавил обороты, ведь в последнее время перестал слишком часто ссориться с людьми, пусть иногда и встревал в уличные конфликты и драки, или человек перед ним сидел особенный. Краска для волос уже начала медленно терять свой цвет, поэтому, кроме темно-коричневых волос, кое-где виднелись рыжеватые пряди. Брови недовольно нахмурились, но в ярко-голубых глазах не было никакой злобы. Да и поза у натурщика была достаточно неудобная, ведь требовалось неподвижно сидеть в полусогнутом состоянии, из-за чего разогнуться будет точно проблематично. Однако, несмотря на всё недовольство, он, казалось, пытался сдержать себя и не нагрубить лишний раз. Или Эндрю так просто показалось. — Ладно, готово, — сказал он спустя несколько минут, и человек перед ним всё-таки расслабился, а затем встал со стула, на котором сидел, и плюхнулся на черный кожаный диванчик, незамедлительно откидывая голову назад, словно это было то, о чем он мечтал всю жизнь, а не последний час с небольшим. — Можно будет посмотреть? Или я увижу результат только в картинной галерее? — поинтересовался парень, небрежно улыбаясь. Было странно, как он пытался шутить, ведь получалось неудачно, но на это Эндрю оставалось лишь вздохнуть и убедить себя всё-таки не выгонять его из квартиры, ведь портрет по-прежнему оставался незаконченным. — Не задавай глупых вопросов, идиот, — пробормотал Миньярд после небольшой паузы. — Можно просто Нил. Эндрю с ворчанием поднялся со стула, перед которым стоял мольберт с незаконченным портретом, недовольно жмуря янтарные глаза, но хмыкнул и прошелся в сторону своего уютного, но тесного балкона. Вечерняя прохлада встретила его с распростёртыми объятиями, и Миньярд достал из кармана толстовки пачку привычных «Мальборо» и, вынув сигарету, неспешно закурил. Сзади нечто закопошилось, скрипя деревянным полом, и вскоре рядом оказался Нил. Опираясь локтями на оконную раму, он выдыхал дым. Впрочем, сигареты, которые парень курил, оказались дешевыми и воняли так, будто вместо него рядом с Эндрю стоял старый паровоз. — У тебя ужасные сигареты, — пробормотал он, стряхивая пепел вниз и задумчиво глядя на городские улицы. Нил не ответил, лишь пожал плечами, словно боялся нарушить этот странный момент тишины, которая, к его собственному удивлению, успокаивала. Оба чувствовали, что говорить сейчас совсем не обязательно. К тому же ночь приблизилась очень близко, длинный день стал подходить к концу, и уже нетерпелось поскорее уснуть, чтобы настал новый и забрал с собой весь негатив. Казалось, даже мольберт мог подождать, но в этот момент желание Эндрю взяться за карандаш и сделать набросок чужой руки стало сильнее, а мысль о том, чтобы покрыть его ещё и слоем краски, стала казаться хорошей идеей. Но он пообещал себе, что не возьмет в руки кисть. — Много еще работы? — неожиданно поинтересовался Нил, потушив и бросив в распахнутое окно окурок. — Только детали и штрихи. Основное готово, — тихо отозвался Эндрю, повторяя движение Нила. Вообще, последние штрихи он обычно делал самостоятельно, поэтому для этого не было нужно присутствие натурщика, ведь основной образ уже имелся, как и сам портрет, а оставаться наедине со своими натурщиками он не любил, но этот раз стал особенным. Возможно, это слово и казалось лишним, но только им Миньярд мог охарактеризовать своё резкое желание завершить всё идеально, быстро и без необходимости в уединении. Он просто чувствовал, что может остаться с этим конкретным человеком наедине и, возможно, даже ни разу не нагрубить ему за десять минут. На ватных ногах Эндрю развернулся, посчитав, что на улице достаточно тепло, чтобы оставить окно распахнутым на ночь, и прошел в квартиру, чувствуя, как прохладу заменяет приятный уют. Темно-коричневые обои молча встретили его и второго вторженца в квартиру; черные кожаные кресла и диван стояли на круглом бежевом ковре, и всё это прекрасно дополнялось светлым деревянным полом. Да, отремонтировал её Миньярд знатно, правда пол на балконе продолжал скрипеть, что бы он ни делал, поэтому пришлось смириться, да и не мешал этот скрип спать по ночам, поскольку не было кому бродить по квартире художника по ночам. Эндрю жестом указал Нилу на диван, а сам занял своё рабочее место, ожидая, пока парень примет нужную позу. Рука стала быстро и уверенно скользить по всему холсту, зоркий глаз примечал все маленькие детали, и он уже начал задумываться о том, что, возможно, зря Миньярд забросил рисование на такой длинный срок. Хотя никто и не смог бы гарантировать ему отсутствие выгорания, может быть, если бы он продолжил, всё наладилось бы само собой... Но, мотнув головой, Эндрю отбросил эту мысль. Если бы художник продолжил, то, возможно, сделалось бы ещё хуже, и тогда бы он бросил рисование уже насовсем, а ведь душа так горела и трепетала от потрясающе сильного благоговения перед готовыми портретами на холстах, от чувства совершенства от созерцания открытия собственной выставки в картинной галерее! Время утекало быстро, стремительно, и совсем скоро портрет стало намного сложнее отличить от оригинала. Нил, однако, был изображен полностью в стиле Эндрю. Отсутствие блеска в глазах явно демонстрировало некоторую печаль, которая поглощала его целиком и полностью, но парень продолжал оставаться собой, несмотря на противоречащие чувства. Именно такой посыл обычно имели все картины Миньярда. В какой-то момент он даже начал задумываться о том, понравится ли Нилу то, как его изобразили на холсте, однако оставалась и граница, которую было странно неловко пересечь, ведь формально они лишь художник и натурщик, не связанные ничем, кроме портрета. — Это правда я? — удивленно пробормотал себе под нос Нил, когда увидел результат. Естественно, он был поражён умениям Эндрю, возможно, даже восхищался, ведь тот, кто смотрел на парня с портрета, казалось, разительно отличался от его настоящего, но при этом и имел некоторые сходства, причем настолько удивительные и сильные, что, увидев Нила, любой человек без особых усилий смог бы догадаться, кто позировал для портрета. Как это часто бывает, натурщик практически не интересовался искусством. Было приятно стать лицом, которое будет изображено на холсте, но парень мало разбирался в портретах, как и не умел правильно подбирать слова для описания портретов и натюрмортов, как это обычно делали искусные художники и искусствоведы. Однако он, как бы ни старался, никак не мог избавиться от чувства, словно душу Нила и правда что-то затронуло, причем аккуратно и трепетно, как бы спрашивая разрешения, ведь, задумавшись о своей жизни, он даже пришел к мысли, что портрет — вот настоящий он! А тот Нил, что на него смотрит, имеющий плоть и кровь, — подделка. По жизни Натаниэль часто от чего-то бегал. От злобной собаки, от себя и от своих страхов. Казалось, нет в мире такого места, которое можно было назвать домом, куда всегда будет приятно возвращаться снова и снова. Где бы он ни был, везде случалось нечто разочаровывающее, ужасное и противное, заставляющее бежать так далеко, как только позволял земной шар. А когда парень уже устал убегать, он остановился в спокойном районе крупного города, где можно было слиться с толпой и не задумываться о своих проблемах, как и том, что же Натаниэль вообще собирается делать дальше. Так он и нашел свою отдушину в позировании, правда по старой и излюбленной привычке придумал себе новую личность, новый образ весёлого шутника Нила, улыбающегося каждому встречному и всегда готовому помочь, прямо как тот самый мальчик на районе, готовый переводить через дорогу каждую бабушку. Но сейчас этот образ стал стремительно уничтожаться и стираться, оставляя после себя лишь печальное «ничто», ведь под маской шутника ничего стоящего не оказалось. Впрочем, весь образ Нила Джостена толком ничего не стоил, Натаниэль считал его глупым и ничтожным, однако продолжал притворятся. И теперь у него начало складываться впечатление, что Эндрю Миньярд изобразил на своём новом шедевре именно Натаниэля, не Нила. Образ соответствовал именно ему самому, не кому-то другому, а кому-то, вынужденному притворяться кем угодно, но не самим собой. — Это... Мне нравится, — сказал парень после некоторой паузы, за время которой он успел рассмотреть творение со всех ракурсов. — Очень красиво. Слова отдавали искренностью и поражением, а звучали для Эндрю как комплимент от потрясающего художника, который заметил его талант. Даже когда он говорил ему эти слова, Миньярд не чувствовал в них чего-то теплого и настоящего. Разумеется, они звучали для него как похвала, но юный художник никогда не придавал его словам большого значения. Впрочем, как и ему самому. — Отлично, — с ноткой воодушевления ответил Эндрю, поражаясь самому себе. Он чувствовал, что эта похвала, эта искренняя радость, восхищение, сделало холст ещё живее, ещё прекраснее. И даже слова того, кто привёл его в мир искусства, не смогли бы теперь изменить то чувство, что в тот момент ощутил Миньярд, ведь он почувствовал ту самую радость художника, которая появляется только в тот момент, когда человек, которому он посвятил творение, искренне восхищается и удивляется ему, не растаптывает все надежды, а оказывает поддержку, которая иногда так необходима. После того человека, имя которого Эндрю больше не хочет называть и вспоминать, жизнь казалась ему испытанием, где награду получает только тот, кто будет сидеть на воображаемом троне перед всеми и ощущать себя властителем судеб, но теперь его мнение стало меняться, ведь художник стал понимать, что самое главное в жизни совсем не успешное восседание на троне, а нечто иное — правильные люди рядом, ведь именно они будут рядом в любой момент и будут готовы броситься за тобой куда угодно, даже в пламя. И, ощущая приятное чувство удовольствия, Эндрю был готов ухватить Нила так крепко, насколько это возможно. Эндрю было плевать, кто он на самом деле: пока он чувствует рядом с ним спокойствие и резкое желание защитить, Миньярд будет стараться держать его ближе к себе, пока у него не отвалятся руки. Не так важно, Нил он или Натаниэль, или вообще Алекс. Он — нечто стоящее, имеющее ценность в жизни Эндрю, с ним всегда «да», он важен просто потому, что существует и продолжает дышать. И он сохранит всё на холсте в первозданном виде и наполнит его разноцветными красками...