Konayuki

Когда с неба падают мелкие снежинки, мы всегда теряем друг друга

Но даже поглощенные толпой мы видим одно небо

Застываем, замерзшие от одного и того же холодного ветра

Я не знаю всего о тебе

И все же я нашел тебя среди ста миллионов людей

Remioromen - Konayuki

***

      Ноябрь. Беззвездная ночь скалится выглядывающим из-за туч тонким серпом луны, безлюдный пустырь нашептывает кошмары, а под отвесным обрывом беспрерывно ворчит по-осеннему неприветливое холодное море.       Почти у самого края обрыва какой-то бесстрашный идиот припарковал беленький Mercedes, наполированный до блеска. Этим идиотом был миллионер, филантроп, модель мирового уровня и просто без пяти минут разведенка – двадцатидевятилетний Ли Феликс.       Плакать навзрыд, судорожно вцепившись в руль, и биться головой об сидение он уже устал, поэтому, размазав по лицу остатки потекшего макияжа, омега просто смотрел в одну точку, куда-то за линию бесконечного горизонта, и молчал. В голове – пустота, на соседнем сидении – папка, набитая справками, чеками, расписками и ксерокопиями всех необходимых для развода документов. Феликс был неразлучен с ней уже который день подряд, смотреть на этот символ заруиненного «долго и счастливо» не было никаких сил, хотелось выкинуть ее нахрен через окно в ближайшие кусты, а лучше с обрыва прямиком в море.       С этими мыслями Феликс потянулся к бардачку, стрельнул глазами на злополучную папку, зло выдохнул через нос, потому что та не сгорела на месте от одного его взгляда и, выудив пачку сигарет, закурил прямо в салоне.       Он медленно и глубоко затягивался дорогими, тонкими, как его душевная организация, сигаретами и также медленно и глубоко выдыхал в приоткрытое окно. Если бы в пустой голове не шумел ветер, танцующий засохшими травами и поржавевшими листьями на пустыре, можно было бы продолжать заниматься излюбленным за последние несколько месяцев хобби – самокопанием. Но мысли разбегались в разные стороны, как беспорядочно движущиеся частицы, сталкивались и терялись в чертогах бессознательного.       Боковым зрением Феликс зацепился за мелькающий в отдалении огонек. Уродливые лапы засохших кустов в паре метров от него прятали еще одного ненормального любителя покурить в три часа ночи на краю обрыва. Судя по сдавленным ругательствам и щелчкам, этого несчастного в самый ответственный момент по классике подвела предательница-зажигалка. Устав от мельтешения в темноте, Феликс психанул, вышел из машины, хорошенько хлопнув дверью, и направился на помощь незнакомцу, который так некстати своей возней мешал ему спокойно страдать в тишине.       - Да ради всего святого! – Ликс опустился на корточки и поднес огонь к сидящему на земле парню.       Красный свет зажигалки разлился по точеному лицу черноволосого незнакомца, который сперва прикурил сигарету, зажатую между красивых пухлых губ, глядя Феликсу прямо в глаза своими темными омутами, а затем выдохнул в сырой воздух горький дым и хрипло поблагодарил:       - Спасибо.       - Пожалуйста.       Феликс убрал зажигалку в карман пиджака, но с места не двинулся. Незнакомец гипнотизировал глаза в глаза, удерживая. Через долгих тридцать секунд он первым нарушил молчание:       - Я помешал тебе оплакивать свою неудавшуюся жизнь? Хван Хенджин, - он протянул свободную ладонь для приветствия.       - Да. Ли Енбок, - Феликс по обыкновению представился вторым, менее известным именем, и пожал протянутую руку.       Не дожидаясь приглашения, он уселся рядом с Хенджином на землю, благополучно забив хрен на то, что белоснежную ткань дизайнерского костюма от Louis Vuitton он вряд ли после этого отстирает.       - Ты за рулем? Могу поделиться, - Хенджин протянул наполовину пустую бутылку вина.       - Не отравишь? – брезгливо уточнил Феликс, не привыкший на пару с подозрительными любителями покурить в кустах распивать спиртное неизвестного происхождения прямо с горла.       - Только если не специально. Судя по машинке и костюмчику, твой организм не привык к порошковому винищу, купленному по акции в супермаркете.       Феликс усмехнулся, перенял полупустую бутылку из чужих рук и сделал сразу несколько больших глотков.       - Ну и дрянь, - заключил он, а затем отпил еще.       - Такая же дрянь, как и твоя жизнь? – улыбнулся Хенджин. – Раз уж мы здесь, выкладывай, что там у тебя такого приключилось, что ты решил затопить салон своей дорогущей машинки слезами.       - Давно тут сидишь, да? – смекнул Феликс, отворачиваясь к морю. Утром он пожалеет о всей той херне, что вытворяет ночью, но сейчас, когда горло жжет от паленого алкоголя, губы горчат сигаретой, а ветер заботливо треплет отросшие осветленные волосы, хотелось просто разговаривать ни о чем и растворяться в осени.       - Давно, - подтвердил Хенджин. – Я пришел сюда раньше тебя и видел все шоу от начала до конца. И как ты руль избивал в припадке бешенства, и как орал что-то матом про несправедливость, и как ревел, и как потом всхлипывал сопливым носом, когда курил одну за одной.       По ходу рассказа Хенджина в голове Феликса красочно визуализировалась его получасовая истерика, описание которой было далеко от драматичных кульминационных сцен в романтических фильмах, как он себе представлял ранее.       - Подожди, Хенджин, получается, ты тут уже как минимум полчаса сидишь на холоде? – неожиданно осенило его.       - Получается так, - как-то грустно отозвался парень, которого кроме черной кожанки на плечах и алкоголя в крови ничего в эту промозглую ноябрьскую ночь не грело.       - Блять.       Феликс быстро поднялся на ноги и отправился к машине, из багажника которой что-то торопливо достал, и вернулся к Хенджину. Теперь два сидящих близко друг другу парня были укрыты от осени большим и теплым пледом.       - Ну, расскажешь, что там у тебя стряслось, Ли Енбок? – Хенджин старался не выдавать интереса к запаху сидящего у его бока омеги, специально дышал неглубоко, чтобы не наслаждаться едва различимыми нотами бергамота, исходящими от этого заплаканного принца на белом Mercedes.       - А что тут рассказывать, - поежился Феликс. - Шесть лет отношений, три года совместной жизни и полтора года брака уместились в одну единственную бумажку под названием «Заявление на развод».       - Оу, - лицо Хенджина вытянулось, он пригубил вина, помолчал, осмысливая полученную информацию, и продолжил: Это, конечно, печально, но не стоит разбитого об руль лба. Хочешь поделиться мыслями, поведать свою историю?       Феликс ждал этого вопроса, очень хотел, чтобы Хенджин сам его задал. Все переживания, которые он таил в себе долгие месяцы, сорвались с губ:       - Банальная история. Все было хорошо и стабильно, нам было классно вместе, потом мы съехались, поняли, что идеально сходимся в быту, решили пожениться, купили квартиру и дом в пригороде…       Рассказ прервался, Феликс вместе с новым большим глотком вина проглотил болезненный ком в горле и продолжил тише:       - Из любовников мы стали друзьями. А потом и вовсе чужими. Из общего у нас остались только недвижимость и бизнес. Я стал для него декорацией, красивым кубком, который он поставил на полку на самом видном месте и всем показывал. Из-за работы мы виделись все реже и реже… Он всегда был сдержанным и отстраненным, но в конечном счете дошло того, что его внимание и прикосновения мне пришлось выпрашивать в слезах. Через пару-тройку таких истерик до меня начало доходить, что с нами что-то не так. Через три осенних месяца я поставил его перед фактом, что подаю на развод.       - Выпрашивать прикосновения? – голос Хенджина был деликатно тихим. – Он не хотел тебя касаться? А секс?       - Последний секс у нас был в первую брачную ночь, - нервно хохотнул Феликс. – Потом как-то стало не до того. Мы уставали и… - блондин запнулся, не решаясь признать правду и озвучить ее в первую очередь самому себе. – Мы просто перестали друг друга хотеть.       - Почему?       Феликс повернул голову к Хенджину и столкнулся с темными омутами – глубокими, спокойными, понимающими. В эти омуты хотелось нырнуть с головой и медленно опуститься на самое дно, остаться в них навечно… Омега принюхался, но так и не смог различить никакого запаха от собеседника.       - Пластырь, - пояснил Хенджин, считывая мысли. – Так почему вы перестали хотеть друг друга?       - Не знаю, - Феликс тряхнул головой, прогоняя наваждение. – Наверное, он никогда не воспринимал меня как супруга, скорее, как лучшего друга, няньку для его нарциссической натуры. А я очень хотел быть его супругом. Я даже сам просил его так меня называть, представляешь? Мне нужно было слышать от него это обещание завтрашнего дня из трех букв, это чертово «муж». Но мои просьбы всегда были для него фоновым шумом, он не предавал значения ни им, ни моим слезам, которые я глотал, пряча лицо в подушке, пока он спокойно спал рядом.       - А может, вы просто на самом деле никогда не любили друг друга?       - Что?       - Что?       Сильный порыв ветра плеснул холодом в лицо, отрезвляя, где-то внизу бушевало недовольное море, вторя переживаниям Феликса, соглашаясь с высказыванием Хенджина.       - Я хотел ребенка с его глазами, Хенджин, - прошептал омега, губы дрожали, но слез пока не было.       - А он, дай угадаю, вообще не хотел детей?       - Ага. Так предсказуемо?       - Есть такое.       Они снова замолчали. Хенджин дал Феликсу время осознать то, что тот гнал от себя так долго и старательно. Парни выкинули дотлевшие до фильтра сигареты и продолжали молчать. Чтобы разрядить обстановку, Феликс отпил еще вина и выдал:       - А еще я с ним никогда не кончал.       Хенджин честно пытался сдержаться, но нервный, переходящий в хохот, смех все равно вырвался из его груди. Феликс подхватил его и рассмеялся в унисон – громко, горько, хрипло. В какой-то момент парни завалились на спину, продолжая хохотать. Перед глазами Феликса размазывалось от слез и тряслось серое небо, исчерченное грязными пятнами туч. Это небо было так похоже на его жизнь, что слезы веселья перешли в слезы обиды, а смех в истерику.       Хенджин притянул хрупкое дрожащее тело к себе, пряча омегу в своих объятиях, и принялся покачивать, успокаивая. Феликса колотило, он всхлипывал, рычал, выл, терзал кожанку ногтями и инстинктивно терся носом о горячую шею, ища защиты. Хенджин понял его, содрал пластырь, крепче прижал к себе, останавливая беспорядочные метания, и принялся убаюкивать своим сандалом – терпким, пьянящим, крепким, как сигареты, которые альфа курил.       Мысли рассеялись, тревоги растворились, дрожь постепенно утихла, только сердце продолжало бешено колотиться в груди. Как маленький ребенок, Феликс доверчиво жался к Хенджину, жадно глотая его запах спокойствия, надежности, безопасности, и приглушенно скулил в его шею.       Так они пролежали несколько минут, пока омега совсем не размяк в сильных руках альфы.       - Твоя очередь, - буркнул Феликс куда-то в ключицы, когда его окончательно отпустило.       - Что ты хочешь узнать? – Хенджин говорил тихо, словно пел колыбельную, и не переставал гладить блондинистую макушку.       - Твоя история. Что тебя привело в три часа ночи на богом забытый пустырь, на котором ни один благоразумный человек бы не остановился.       - Ну, ты же остановился.       - Ну, я же не благоразумный.       - Вообще-то, этот пустырь не такой заброшенный, как ты думаешь. Там метров через триста есть лавочка между двух поваленных деревьев – излюбленное место для экстремального секса на природе. Здесь в теплое время года все, кому не лень, ошиваются. Это все местные знают.       - Забавно. Похоже, я очень далеко от города отъехал.       - Ага.       - Так что ты тут забыл?       «Видимо, тебя» - чуть не выдал Хенджин, но вовремя прикусил язык. Феликс продолжал обнимать его, прячась в успокаивающем сандале.       - Я тоже пришел сюда пострадать в одиночестве, Енбок. А ты мне всю малину испортил.       - Извини уж, - без тени раскаяния попросил Феликс.       - Меня с работы уволили. Я нашел новую, но спустя какое-то время понял, что мне не нравится. Я не получаю удовольствия, я не горю своим делом. Я просто ничего не чувствую, хотя так давно мечтал этим заниматься. Это обидно. Поэтому я пошел глушить обиду и самоненависть к морю. Вот и вся история.       - А что за профессия? – Феликс все-таки отстранился, чтобы заглянуть собеседнику в лицо, считывая его эмоции.       - Фотограф.       - Мда, творчество, значит. Хреново. В искусстве без вдохновения и любви никак.       - Да, никак.       - Поэтому ты решил сброситься с обрыва?       - Не дождешься, - усмехнулся Хенджин. – Мне просто нужно было где-то пораспускать сопли пару часов, чтобы завтра проснуться со свежей головой и решать, что делать дальше.       - Мудро.       - А по-другому никак.       Они снова замолчали.       Феликс продолжал внимательно всматриваться в лицо напротив, так, словно на нем скрывались ответы на все его вопросы, словно в черных глазах с поволокой таилось то, что он искал и не мог найти всю свою жизнь. Цепкие, выразительные, упрямо прорезающие насквозь, они поблескивали в темноте, манили и пугали одновременно.       - У тебя родинка под глазом, - неожиданно ляпнул Феликс, озвучивая свои наблюдения.       - А у тебя звездное небо на щеках, - тепло улыбнулся Хенджин.       - Это не звездное небо, а уродливые пигментные пятна. Обычно их не видно под тональником, но, походу я его вместе со слезами и соплями стер, - блондин стыдливо отвернул голову, тема веснушек всегда была для него болезненной. Каждый раз, когда кто-то акцентировал на этом, как он считал, дефекте внешности внимание, хотелось спрятать лицо от смущения. Вот и сейчас щеки предательски запекло. Или это не от стыда, а от алкоголя? Или не от алкоголя, а от близости кружащего голову сандала?       - Поверь взгляду художника, Енбок, это звездное небо, это подарок от самого солнца, которое так заботливо зацеловало каждый сантиметр твоего прекрасного лица. Я знаю, что такое красота, я ее вижу, запечатлеваю, раскрываю и показываю другим. Некрасивых людей не бывает. А ты самое настоящее произведение искусства, Енбок. Красивый и особенный не только снаружи, но и внутри.       - Слишком громкое заявление для человека, с которым мы знакомы меньше часа, - фыркнул Феликс, отрицая сказанное, но слова Хенджина уже отпечатались в памяти, они будут незвано приходить к нему тогда, когда он больше всего будет в этом нуждаться.       - Алкоголь, - Хенджин нащупал почти пустую бутылку и поднял ее над головой. – И жизненные трагедии сближают. Ой, Енбок, посмотри.       Они уставились на темное небо, с которого тихо, чтобы не нарушать их покой, сыпалась белая крошка редких снежинок. Хенджин убрал вино и сел, подтягивая Феликса за собой. Они продолжали обниматься и смотрели невидящими взглядами как первый снег раскрашивает ноябрь в белый цвет.       - Забавно, - криво улыбнулся блондин, поежившись. – Я всегда мечтал встретить первый снег со своим мужем. Но за шесть лет мы так ни разу и не собрались, чтобы пойти его ловить на улице. Ему было это не интересно, а я не хотел навязываться. Так что это идиотская мечта теперь навсегда останется очередным незакрытым гештальтом.       - Глупости, - Хенджин ободряюще встряхнул Феликса за плечи. – Встретишь свою настоящую любовь и поймаете однажды свой первый снег. И будете счастливы. В горе и в радости. В ноябре и в мае. Слышишь, Енбок?       Енбок слушал, но не слышал. Сейчас он видел перед собой серьезное лицо мужа, которого только начинает привыкать называть «бывшим», и что-то горькое пекло в груди, что-то, что смело можно назвать обидой.       Эта боль еще не скоро притупится, Феликс знал наверняка, но пока густой и терпкий запах сандала обволакивал его, терпеть боль было проще, значительно проще. Хенджином хотелось дышать без остатка, сделать его своим респиратором, заменить им кислород.       Ведомый не то интуицией, не то природными инстинктами, Феликс подался вперед, сокращая расстояние между своими губами и губами альфы. Он не приложился к ним без спроса, не сорвал поцелуй, как влюбленные безжалостно срывают цветы с придорожных клумб, он терпеливо ждал разрешения и таял в сильных руках, придерживающих его под грудью.       - Не надо, Енбок.       - Пожалуйста. Я хочу вспомнить каково это. Я уже забыл, что такое близость, я забыл, что такое объятия, я забыл, как ощущаются поцелуи. Если тебе противно, только скажи и я остановлюсь.         - Это говоришь не ты, а алкоголь в твоей крови.       - Нет, это говорю я, Хенджин. Буду честен, велика вероятность, что меня тянет не конкретно к тебе, а…       - Да, велика вероятность.       - Это так важно?       - Для меня важно.       - Прости.       - Не извиняйся.       Хенджин щелкнул омегу по носу, заставив того смешно сморщиться, и отвернулся, пряча в легкой улыбке грусть.       - Значит, и ты меня не хочешь, - вздохнул Феликс.       - Бред. Ты себя вообще видел, как тебя можно не хотеть? Дело в том, что я не хочу тобой пользоваться, Енбок. И не хочу, чтобы ты воспользовался мной и исчез. А ведь ты скоро исчезнешь. Вернешься в свой мир, который, очевидно, очень далек от моего. Мне будет больно, тебе будет противно. Зачем?       - А если я не исчезну? – встрепенулся Феликс. В глубине души он знал, что Хенджин был прав, но не желал отступать. Этот альфа, тонкий, как гитарная струна, манил его физически и духовно, было в нем что-то необъяснимо притягательное, таинственное.       - Исчезнешь.       - Хенджин, - Феликс отстранился и взял его горячие руки в своих холодные ладони. – Ты первый, с кем мне так хорошо впервые за много лет. Да, это все неправильно и глупо, мы совершенно не знаем друг друга, пьяные и отчаявшиеся сидим на краю обрыва. Но… я чувствую себя так… правильно. Все это так правильно. Как будто судьба сама толкнула нас в объятия друг друга.       - Это была не судьба, тебя в мои объятия истерика толкнула, Енбок, - засмеялся Хенджин.       - Плевать. Я хочу тебя. Если ты хочешь меня – возьми. Пусть лишь на короткий миг, не на всю жизнь, но, кто знает, может, этот миг в будущем станет для нас дороже вечности. Самое драгоценное воспоминание, тайна двоих, мираж на задворках памяти. Оно того стоит.       - Ты сумасшедший.       - Я сумасшедший. Но что-то мне подсказывает, что ты – тоже.       Феликс определенно был пьян, но соображал слишком трезво для пьяного человека. Его прямолинейность и открытость подкупали Хенджина. Он готов был сдаться без боя и пасть на колени перед этим хмельным безумием, но из последних сил хватался за край обрыва внизу которого его ждала неизвестность завтрашнего дня.       Феромоны омеги, едва различимые, притягивали, а большие доверчивые глаза просили и позволяли. Альфа принял решение отпустить себя и упасть в эту бездну, на дне которой острые скалы, но полет до них был так прекрасен, так сладостен… «Оно того стоит» - эхом отзывался чужой низкий голос в пустой голове.       Повинуясь этому голосу, Хенджин потянулся к кукольному лицу, сначала одними подушечками пальцев погладил звезды, рассыпанные на фарфоровых щеках, потом прикрыл глаза и потерся кончиком носа о чужой нос. Парни без слов, одними прикосновениями изучали друг друга, размеренно и осторожно. Хрусталь их разбитых сердец резонировал в унисон взаимному желанию, которое было чем-то большим, чем просто похоть, интимнее, чем просто секс.       Феликс расслабил плечи, полностью отдаваясь во власть момента. Сам он не прикасался к альфе руками, боялся спугнуть и просто не хотел вести. С Хенджином ему хотелось быть ведомым, и он не собирался себе в этом отказывать.       Первое соприкосновение губ – мягко и мокро. Хенджин не спешил углублять поцелуй, а Феликс наслаждался желанной лаской, ему нравилось, когда так медленно и нежно, ему нравилось плавиться в крепких руках. Эти руки тем временем скользнули по шее, но не сжали, а направились ниже, огладили острые плечи через пиджак. Одежда мешала, Хенджин забрался под нее, проходясь ногтями по коже, настойчиво, но не до боли. Феликс по-своему понял его и одним движением скинул пиджак, оставаясь в белой рубашке. Ее ткань просвечивала даже в темноте, сквозь нее вырисовывались ореолы сосков. Хенджин разорвал поцелуй, между губ протянулась тонкая ниточка слюны, и опустил взгляд на грудь омеги: бусины сосков топорщились так соблазнительно, что альфу повело.       - Приляг на спину, - хрипло попросил он, несильно надавливая на плечи Феликса.       Феликс опустился на плед и прикрыл глаза. Недалеко от него опустилась на плед кожаная куртка, Хенджин остался в черном худи. Он навис над омегой, раздевая пока лишь только одним взглядом, и задумчиво прикусил нижнюю губу.       Между их телами были считаные сантиметры, между их жизнями и душами – целая пропасть. Неправильность происходящего, которую оба осознавали, сбивала, притупляя возбуждение.       - Что-то не так? – боязливо уточнил Феликс.       - С нами все не так, Енбок. Просто… здесь холодно, но я хочу рисовать на твоем теле как рисую иногда на холстах картины. Только не кистью, а своими губами.       - Ты еще и рисуешь?       - Редко.       - Нарисуй на мне свою лучшую картину, Хенджин.       Альфа накрыл губы омеги своими и сразу же смело углубил поцелуй, переплетая языки. Феликс отвечал пылко и жадно, он отчаянно тянул Хенджина на себя, бездумно впиваясь ногтями в широкие плечи. На контрасте с холодом осени парни натурально горели, источая жар желания смешанных сандала и бергамота.       Нацеловавшись вдоволь, хорошенько распробовав друг друга на вкус, они рассоединили губы, чтобы отдышаться, уткнувшись лбами.       Хенджин аккуратно убрал руки Феликса со своей спины и отстранился, приподнимаясь на локтях. Напоследок он почти невесомо чмокнул его в губы, как бы давая обещание вернуться к ним чуть позже, и начал опускаться вниз.       Он гладил его руками по торсу и губами по шее, потом соскользнул к выпирающим ключицам и ниже, где несильно прикусил правый сосок сквозь тонкую ткань рубашки. Омега призывно выгнулся, выражая одобрение, и выдохнул громко и томно, без слов прося о большем. Тогда Хенджин расстегнул по очереди все пуговицы, выправил рубашку из брюк и снова прильнул к соску, но теперь уже открытому, обнаженному.       Запах сандала крепчал в воздухе, если бы не легкий ветерок, Феликс бы уже задохнулся Хенджином. Но осенняя ночь отрезвляла свежестью и не давала распасться на части в забытьи.       Альфа не солгал, он действительно принялся вырисовывать на теле Феликса картины, оставляя мокрые дорожки слюны на шее, очерчивая языком кубики пресса, облизывая косые мышцы живота.       Звякнула пряжка ремня, Хенджин начал снимать с обмякшего тела омеги остатки одежды. Прикосновения горячих пальцев к обнаженной коже сводили с ума, сметая все тяжелые мысли и сомнения, оставляя между парнями только желание – животное, неприкрытое, безрассудное. Феликс не заметил, как остался в одной распахнутой рубашке.       Своим телом Хенджин спасал его от редких снежинок, колящих кожу, и холодного ветра, пробирающего насквозь. Альфа снова припал к его губам, выцеловывая чужой рот нежно и тягуче, трепетно до дрожи. Одна его рука неожиданно смело накрыла твердый член омеги, почти невесомо огладила длину, подушечка большого пальца покружила по головке, растирая предэякулянт.       Хенджин помнил, что у Феликса давно не было секса, поэтому старался быть осторожным, реагировал на каждый его вздох, на каждый взмах ресниц. Когда вздохи Феликса начали переходить в тихие стоны, он наконец решился проникнуть пальцами туда, где запах бергамота был сильнее всего – мышцы напряжены, внутри туго, но очень-очень влажно. Не удержавшись от соблазна, Хенджин поднял к лицу руку, испачканную в естественной смазке, и нарочито медленно слизал несколько солоноватых капель, глядя Феликсу прямо в глаза. От этого развратного действия альфы, спокойного и уверенного в своей откровенности, у Феликса все внутри запульсировало, член дернулся, по ягодицам потекла влага.       Если поначалу Феликсу было сложно сосредоточиться на ощущениях из-за переживаний последних дней, застилающих разум, то после того, как пальцы альфы, на которых смешались его слюна и смазка запаха бергамота, снова проникли внутрь, проходя еще глубже, почти до простаты, с припухших от поцелуев губ омеги слетел звонкий несдержанный стон.       - Больно? – обеспокоенно уточнил Хенджин, тут же останавливаясь.       - Нет. Мне очень-очень хорошо. Продолжай. Глубже. Пожалуйста, - на последней фразе Феликс поперхнулся слюной и закашлялся, а когда альфа следующим движением достал до той самой чувствительной точки, вскрикнул, закатывая глаза.       Феликс поражался своей чувствительности: либо его тело было так отзывчиво из-за того, что за полтора года истосковалось по ласке, либо Хенджин все делал слишком правильно, будто кто-то заранее выдал ему подробную инструкцию с указанием всех эрогенных зон и рекомендациями по видам стимуляции.       Размеренно массируя простату указательным и средним пальцами, Хенджин продолжал прикладываться губами к открытому торсу. Было так хорошо, что Феликс неосознанно снова представил мужа, их секс, и осознал, что с ним он никогда не чувствовал себя так. Те же действия, но ощущались они иначе, чем с мужем. С Хенджином было острее, горячее, правильнее. С Хенджином голова отключалась, а пальцы ног непроизвольно подгибались, сердце заходилось в груди, собственный голос предательски повышался до всхлипов и заполнял собой безлюдный простор пустыря на обрыве у моря.       Было хорошо, но недостаточно.       Оргазм маячил где-то на задворках сознания, но догнать его никак не получалось. Как будто считав эти мысли, Хенджин свободной рукой принялся медленно скользить кулаком вверх-вниз по члену Феликса, теперь он лежал сбоку от него и мог попутно вылизывать чувствительную кожу шеи, оставляя небольшие красные пятна-засосы. Имитируя фрикции, альфа размеренно терся об бедро омеги собственным возбуждением, топорщащимся под грубой тканью джинсов, и глухо постанывал. Когда темп начал нарастать, Феликс дернулся всем телом и хрипло попросил:       - Остановись, иначе я скоро кончу.       - И? – не понял Хенджин, мутный взгляд которого беспорядочно метался без возможности на чем-то сфокусироваться.       - Я хочу тебя в себе. Пожалуйста, - омега не просил, а уже умолял, не узнавая собственный жалостливый голос.       - У нас нет защиты.       - Плевать.       - А если я чем-то болею?       - Ты чем-то болеешь?       - Нет.       - Я тебе верю, иди сюда.       Возбуждение затуманило голову, опьянило сильнее, чем вино. Феликс притянул Хенджина к себе и нырнул холодной ладонью под худи, вызывая недовольное шипение в губы. Желанная ширинка была совсем близко, но дрожащие пальцы свободной руки никак не могли с ней справиться.       - Я сам, - Хенджин остановил его и потянулся к своему паху. – Перевернись на живот и встань на колени, так будет удобнее.       Омега повиновался, сменил позу и прогнулся в пояснице, очень хотел видеть лицо Хенджина, но не решился это озвучить, поэтому только воровато поглядывал на него через плечо.       Хенджина вело, Феликс даже представить себе не мог, как сильно Хенджина вело – от вида красивого тела перед ним, от томных вздохов низкого голоса, от насыщенного бергамота, окутавшего со всех сторон, от близости розовой дырочки, обильно истекающей природной смазкой.       Взять здесь и сейчас не хотелось, хотелось ласкать и нежить, дарить восхищение через поцелуи, которыми альфа бесстыдно осыпал точеные бедра. Феликс отзывался дрожью и сдавленно мычал, прикусив тыльную сторону ладони. Когда его снова заполнили пальцы, он чуть не вскрикнул во весь голос, разрывая тишину пустыря. На кукольных глазах выступили слезы эмоций, которые омега испытывал впервые и не мог определить, он принялся не задумываясь подмахивать бедрами в такт ласкам Хенджина, усиливая трение, меняя угол проникновения. Когда тот самый темп был найден, Феликс начал всхлипывать при каждом соприкосновении пальцев с чувствительной до предела простатой.       - Хен… Хенджи-и-ин… - язык заплетался, формулировать мысли стало слишком сложной задачей. – Войди в меня. Хенджин? Мгх… Остановись…       Вопреки собственным словам, Феликс продолжал активно насаживаться на чужие пальцы. А Хенджин, массирующий его изнутри, все это время двигал свободной рукой под давно ставшей тесной тканью своего белья.       - Ты прекрасен. Боже, как же ты прекрасен, Енбок.       Балансируя на грани оргазма, Феликс терялся в пространстве и терял себя. Он был так разнежен, что почти не заметил, как пальцы альфы вышли из него, а растянутого ануса коснулась набухшая головка члена. Хенджин устроил ладони на хрупкой талии омеги и начал медленно насаживаться на податливое тело. Естественной смазки было достаточно, чтобы проникновение получилось плавным, но даже после растяжки Феликс оставался узким. Когда член Хенджина вошел в него до конца и уперся в простату, его пробило насквозь, и он непроизвольно вскинул голову вверх.       - Больно?       - Нет. Хорошо. Очень, - в подтверждение своих слов Феликс протянул руку к ягодицам Хенджина и нетерпеливо надавил, побуждая двигаться.       Хенджин громко сглотнул и сделал первый несильный толчок, одновременно с этим опускаясь грудью на спину Феликса, и гортанно застонал блондину в загривок. Сдерживаться было мучительно, сорваться и сделать больно – непозволительно.       Вибрация и жар от стона альфы вызвали волну мурашек, пробежавшихся от загривка к пояснице. Этот стон был таким сладким и искренним, что, как показалось Феликсу, он спровоцировал у него ответную вибрацию где-то под ребрами, где билось в агонии трепещущее сердце.       Плавно двигая бедрами назад и вперед, Хенджин продолжал удерживать Феликса за талию, направляя. Омеге нравилось следовать за ним, он полностью отдал свое удовольствие во власть альфе, отпуская контроль, выключая голову. Оргазм был близок, но чего-то не хватало, и Феликс быстро понял, чего.       Он начал намеренно сжиматься вокруг Хенджина, когда тот проталкивался вперед, и резко расслабляться при движении назад. Феликс добивался и добился того, чтобы альфа звучал, жаждал слышать, как сильно он его хочет, и услышал.       Минута, две, три… так хорошо, что невозможно остановиться. Они вскрикивали и стонали, рычали и шипели, бились в сладостной агонии, сливаясь телами в первозданном танце, финал которого был неотвратим и очень близок.       Феликс никогда не кончал во время секса с мужем, ему было приятно от проникновения, но не более. А Хенджин, который впервые брал его тело, невероятным образом делал все так правильно и филигранно, что уже спустя несколько ничтожных минут омега заскулил под ним, содрогаясь от оргазма.       Так сладко и долго Феликс не кончал еще ни разу, даже когда мастурбировал любимыми секс-игрушками или самостоятельно удовлетворял себя пальцами.       Хенджин кончил следом, заливая его ягодицы и спину своим семенем. Феликс под ним совсем размяк, его ноги ослабли и разъехались в стороны, поэтому Хенджину пришлось, пробиваясь сквозь послеоргазменную негу, плавно уложить его обессиленное тело на живот и прикрыть свободным краем большого теплого пледа.       - Я испачкал тебя, прости, - сбивчиво извинялся он, поправляя одежду.       Феликс из-под полуприкрытых век завороженно следил за его руками, разбирающимися с ширинкой. Когда вжикнула молния, он в последний раз медленно моргнул и отключился.

***

      - Господин Ли, если вы готовы, мы можем подписывать последние документы и сделка будет считаться закрытой.       Апрельское солнце палило по-летнему жарко, Феликс непрерывно дергал воротник белой блузы, пропуская мимо ушей все слова пожилого юриста с увесистой кипой бумажек в руках, всем сердцем желающего поскорее разобраться с оставшимися формальностями и вернуться в офис под кондиционер.       Черные очки не особо спасали от режущего усталые глаза света, заливающего открытую веранду на заднем дворе. Вместо того, чтобы что-то ответить старику, хотя бы утвердительно кивнуть, Ликс пригладил зачесанные назад волосы, достал из кармана белых брюк пачку сигарет и прикурил. Юрист терпеливо ждал.       - А что с квартирой? – игнорируя вопрос сделки, нарочито равнодушным тоном уточнил Феликс, выдыхая горько-сладкий дым в горячий воздух.       - Нашелся покупатель. Он предприниматель, хочет открыть там студию для проведения съемок. Пять просторных комнат, панорамные окна с шикарным видом на центр города, новый стильный ремонт, он в восторге и…       - Понятно, - блондин перебил старика, потушил сигарету об подошву брендовых туфель и выкинул окурок прямо на газон. – Где мне нужно поставить подпись?

***

      Конечно, Феликс не устоял перед соблазном в последний раз заехать в их квартиру, чтобы навсегда попрощаться с совместным прошлым. Загородный дом он никогда не любил: двухэтажная махина в прованском стиле казалась ему безжизненной и чужой, они с бывшим мужем бывали там нечасто, в основном по праздникам, собирая на новогодних каникулах общих друзей, разбросанных по всему миру работой и обстоятельствами. А квартира... В этой квартире они были и больше никогда не повторятся.       Она хранила в себе слишком много, стала реликварием их лучших и худших дней. В этой квартире они звонко смеялись, когда фантазировали о будущем, общем и обязательно счастливом; занимались любовью в первую брачную ночь, уставшие и разнеженные в ощущении сопричастности друг другу; ругались до сорванных голосов, когда время расставило все по местам и пришел момент расцепить закоченевшие от осенних холодов и одиночества руки.       Подземная парковка, ступени, лифт, десять шагов до двери.       Они больше никогда не повторятся.       Поворот ключа, щелчок. Замки не сменили.       Они больше никогда не повторятся.       Спертый воздух пахнет пылью, коробки разбросаны по полу, душно.       Они больше не повторятся.       Большой глоток воздуха не наполняет грудь. Не больно, не хорошо, никак.       Они больше не повторятся…       И слава богу.       Феликс начал воровато расхаживать по комнатам. Новый хозяин уже завез сюда часть мебели и какую-то аппаратуру. В спальне вместо просторной двухместной кровати блондина встретили зеркала с подсветкой и ряд барных стульев. Бывший рабочий кабинет был испещрен проводами, заставлен лампами и горами коробок. Лишь гостиная осталась оголенной, как нерв, ее наполняли только картины разных размеров, хаотично развешенные по стенам.       Вызывающие, экспрессивные, непонятные в силе самовыражения творца, они привлекали внимание своим художественным ансамблем. Но среди множества полотен, взгляд Феликса зацепился лишь за одно – то, что висело в самом дальнем углу у окна.       Блондин подошел ближе и примагнитился глазами к буйству темно-синих красок. Центр композиции занимал белый смазанный силуэт, в котором Феликс рассмотрел спину человека, раскинувшего руки вверх за пределы картины. Золотые капли-крапинки рассыпались по его плечам, белые точки-хлопья неподвижно застыли в синем фоне. На пояснице неведомого героя Феликс прочитал надпись на японском языке: «粉雪».       - И что это значит? – спросил он у картины. – Узнать бы кто автор и выкупить тебя у него.       Картина молчала.       Омега постоял у нее еще несколько минут, как прикованный, после чего развернулся на пятках и стремительно вышел прочь, не оставляя чужой квартире на прощание даже своего последнего взгляда из-за плеча.