Скорлупки

      Когтистая рука осторожно приглаживает взъерошенные пряди. Джодах не сдерживает мягкого хмыканья, когда его брат с сонным ворчанием жмется ближе к теплой ладони.       Младший Ави комочком свернулся на кровати. Его кожа заметно бледнее, чем Джодах привык видеть, а под глазами видны темные круги. Одежда — легкая распахнутая пижама изрядно помялась и промокла от пота. Взъерошенные перья крыльев, обнимающих тело, тоже стали тусклее.       — Ты точно в порядке? — спрашивает старший как можно мягче.       — ...М... Да.. — тихо бормочет Джейс, приоткрывает замутненные глаза, а после руку протягивает к брату. Дергает слабо за край шарфа. А у Джодаха под сердцем мягко ёкает от того, какой нуждой сочится это единственное движение. Он осторожно опускается рядом с младшим и не мешает, когда тот придвигается ближе.       Джейс чуть ворочается, его голова теперь лежит на плече брата, и он вздыхает с легким удовлетворенным хрипом. Опускает взгляд между их телами, приподнимая крыло. Там, под пологом потрепанных перышек, скрыт крупный багровый кокон, от которого множество алых нитей тянутся к телу правителя Синелиста. Они плотно въедаются в кожу и пульсирую мягким светом в такт размеренному сердцебиению.       По спине Джодаха пробегает волна мурашек, и он чуть наклоняет голову, утыкаясь во влажные вихры каштановых прядей. Урчит с осторожным беспокойством. Джейс отвечает лишь легким фырканьем.       — Перестань, — голос младшего тихий, растягивающийся на гласных, — Я буду в порядке. С Сирис было тяжелее.       — Не напоминай, — буркнул старший, чем вызвал легкое хихиканье, утонувшее в складках его шарфа. О, Джодах прекрасно помнил, как после долгого отсутствия заглянул в Синелист и обнаружил брата, спящего в обнимку с коконом, выглядящего абсолютно отвратно, и зятя, столь же отвратно паникующего. И если он после этого загнал Шандр'гралла'дтрина в угол и провел весьма длительную воспитательную беседу... Что ж, никто не может его винить, за то, что он действительно беспокоится о своем брате. Но стоило признать, после того, как Джейс отсоединил от себя кокон, он быстро пошел на поправку. Да и малыш Сирис, которому сейчас уже стукнуло десять, был весьма очарователен.       — Кстати... — бормотание Джейса выдернуло Джодаха из воспоминаний, — Сам-то о слетках не задумывался?       Джодах поморщился. Фыркнул. Пробухтел с сарказмом:       — Я и дети? Джейс, серьезно?       — Ты хорошо справился с Сирис, когда нам надо было отдохнуть.       — Это было всего два дня.       — И ты приглядывал за ним лучше, чем дворцовые няньки.       — Только потому, что он мой племянник.       — И при этом вел себя так, словно он твой ребенок. К тому же. Ты и ко мне так же относишься.       — Совсем нет.       — Уверен? — Джейс чуть отдалился, взглянул на брата как на дурака, а после поднял руку и дернул черное перышко. Джодах вздрогнул, глаза скосил в бок. Его крыло укрывало их обоих, плотно прилегая. И когда он только успел?...       — Не думай, что я не замечаю твои тоскливые взгляды, всякий раз, когда ты возишься с мелочью и со мной. Мне временами кажется, что дай тебе волю, ты чьего-то ребенка украдешь, — Ави скривился на сухой тон своего младшего и поджал губы, отворачиваясь.       Ощущение взгляда, прожигающего его, не проходило.       Мужчина вздохнул, повернулся обратно, глядя на Джейса:       — Ладно. Возможно я об этом думаю. Но... Давай перефразирую. Смотрящий и дети? — выдавил он, и тут же получил в ответ скептическое ворчание:       — Ты хоть с ним говорил об этом?       — Джейс, он буквально создание, существующее с начала всего и олицетворяющая Время и Смерть. Таким существам, знаешь ли, пониание концепции "семьи" и прочих смертных штук не свойственно. Так какие дети?       — Брат, это глупо. Ты строишь догадки, основываясь на своих предположениях. Хоть и божественная сущность, но чувства же ему не чужды. Может, он и был бы не против, просто не знает, как к такому вопросу подступиться?       — Джейс...       — Нет, послушай, — Джейс поднял взгляд, — Это же ваша жизнь, ваше будущее. Ты не можешь решать такие вопросы за него, даже если боишься того, что он не заинтересуется. Просто поговори с ним. Откровенно, по-честному. Вы же женаты, в конце концов.       Младший замолчал, когда пурпурные глаза напротив сощурились, а чужая грудь завибрировала от низкого рычания. Джейс выдержал пробирающий до костей взгляд брата и гулко фыркнул, когда тот поднял руку и аккуратно притянул его обратно к своему плечу, так что Джейс уткнулся носом в изгиб шеи, а в макушку уперся братов подбородок.       Он прислушался к медленно утихающему порыкиванию и вздохнул, прикрывая глаза от мягкого запаха дома, прежде чем тихо прошептать:       — Просто... Джодах. Если ты поймешь, что тебе действительно некуда деваться от этого желания… Пожалуйста, хотя бы поговори с ним.       На недовольное пофыркивание в макушку младший уже не ответил. Он знал, прекрасно знал, что его услышали. И он был уверен, что эти слова надолго засядут в упрямой глупой черепушке его старшего.

* * *

      Когда младшему сыну Джейса исполняется месяц, Джодах смиренно пожимает плечами, когда Джейс говорит, что пока что не даст его держать — ещё слишком мягкий и хрупкий у малыша-багрянника хитин.

      И он вовсе не морщит губы от разочарования.

      Когда Сирис с радостным возгласом — "Дядя!", — влезает в его объятия, Джодах лишь фырчит, бормоча что-то о прилипчивом паршивце.

И он вовсе не держит подросшего мальчишку дольше положенного.

      Когда полуденное солнце начинает припекать, Джодах расправляет широкое крыло, укрывая брата и племянников от палящих лучей, ссылаясь на то, что не хочет потом выслушивать ворчания младшего.

Вовсе не потому, что на долю секунды его перья прижимаются к чужому телу и под крыльями не ощущается пустоты.

Когда он отвечает брату, он смеется и ворчит, улыбается спокойно и нежно.

И Джейс вовсе не щурится с подозрением и горьким упреком из-за того, что его голос хрипит и подводит, скрывая в себе что-то тоскливое и отчаянное.

      Когда сезоны сменяют один за другим, Джодах всё чаще в конце зимы отгоняет супруга от гнезда, но только потому, что у них много работы.

Не потому, что под его крыльями кричит пустота. Не потому, что каждый раз, когда его племянники липнут к нему, отпустить их становится всё труднее. Не потому, что когда он говорит с Вечным, в его голосе всё чаще слышится глупая безосновательная обида из-за того, что он никогда не сможет получить.

Не из-за этого.

Нет, совсем не из-за этого.

* * *

      Он тихо рычит, когда по его щеке мягко мажет холод. Пальцы замирают, обеспокоенно, едва касаясь кожи. Джодах хмурит брови в раздражении и переворачивается на бок.       Позади пощелкивает мороз, мягкое эхо многоголосого шепота звенит осторожным вопросом.       — Ничего, — выдавливает мужчина сквозь зубы и почти дергается, когда его мягко обнимают со спины.       Тонкая нить магии сочится по его нервам, хриплый растягивающий слова голос звенит в его костях. И холодный воздух в груди оборачивается дерущим глотку рыком. Клыки трутся друг о друга, болят от того, сколь сильно он стиснул челюсти. Заставить их разжаться трудно. Невыносимо. Но он делает это, выдыхая сухое:       — Просто устал.       Ледяное касание ладоней смещается с его боков. Одна скользит под челюсть, надавливает, вынуждая повернуться, другая скользит к животу, трет сухие мышцы. И когда губы прижимаются друг к другу, Ави хоронит в жестком поцелуе предупреждающий, наливающийся гневом рокот. Слова, резкие и колючие, готовы вырваться из глотки, когда они отдаляются на мгновение, но оказываются лишь проглоченными в новом поцелуе.       Это нежно, но он жесткий. На мягкое скольжение языка, его клыки царапают сотканную из дыма плоть. В ответ на подавляющее, но осторожное давление чужого тела, он брыкается. На ласку мозолистых пальцев по плечам, осторожному проглаживанию шеи и острой челюсти он тянет когтями чернильные пряди.       Он жмурится, задыхаясь от неумолимой нежности.       Она не нужна ему. Не сейчас.       Вечно внимательный взгляд промораживает его до костей.       Он всё равно не может дать ему то, что он хочет.       И хриплое дыхание, сплетающееся в слова и гремящее в его мыслях.       В них всё равно нет смысла, когда из глубины поднимается разочарование.

      Поговори...

      Его дыхание неровно заходится чередой вздохов между смазанными поцелуями.

      Поговори с ним...

      За разочарованием просыпается стыд, разъедающий кости.

      Поговори с ним.

      Захлебывающийся вздох срывается с губ слишком жалобно. Отчаянно нуждающийся.

      Поговори со мной...

      Он руку прижимает к лицу, пряча багровеющие щеки и зажмуренные глаза. Его губы дрожат, искривленные от несказанных слов.

      Поговори со мной.

      Глотка стиснута, когда он сглатывает с шумом. Клыки цепляют губу. И холодные ладони обхватывают его, словно фарфоровую тонкую вазу, баюкая с давящей сердце нежностью.       Поговори со мной.       — Я... — за одним лишь звуком неровный шепот сходит губ. Спутанное бормотание наполняет тишине слово за словом. С каждым звуком всё громче задыхаясь, дрожа, мня пальцами всё что под них попадется.       Его речь похоже на бред, и он чувствует себя дураком.       Он и есть дурак, потому что когда он выдыхается, его всё ещё нежно баюкают.       Скрежещащий голос в его мыслях всё ещё мягок.       Когда он убирает ладонь от своих замутненных глаз, Божество склонившееся над ним смотрит со всей своей неизменной любовью.       По его венам мягко прокатывается чужая воля, любопытная и принимающая.       И сплетенные Время и Смерть шепчут, о том, что хоть им неведомы смертные узы крови и плоти, из которых рождаются новые жизни...       ...они всё ещё хотят.       Они просят.       Позволь понять.