любовь в цветах

Тревога не изменит будущее. Сожаление не исправит прошлое.

Вороны завывали свою песню снова и снова, скребя коготками по чужой груди. Ветер подпевал шелесту мокрых листьев, раскачивая макушки деревьев словно кроватку младенца. По рукам стекали слезы. Слезы ночного неба, которое тоже выло, как сука. Чанбин шагал с вымокшей макушкой, вздрагивая от легких капель, уползающих за ворот кофты. Холодно. Темно. Ноги наступают в лужи, а волосы пушатся под капюшоном. Он кутается сильнее в теплое худи и тонкую кожаную куртку. Ветер гудит в проводах и в ушах Бина. А он лишь надеется, что у Чана не идет дождь, а тускло мерцают звезды. Чан не любит дождь. Он чувствует себя мерзко и одиноко в ужасную погоду. Он надеется на чудо. Он надеется, что Чан спит. Надеется, что тот не услышит, как тихонько щелкает замок входной двери, как хлюпает вода в его ботинках и как Чанбин встряхивает мокрую куртку, не зная, куда ее повесить. Но он не в сказке, не живет жизнью любимого сына, открытого человека и волшебника. Он не сотрудник года, не находит в кофе сердечки и номера на салфетках. Он не ищет солнца и надежду в лужах. Надежда — это искра, которая вспыхивает в ночном небе, как только что родившийся огонек. Там, где нет надежды, всегда пустота. Она умирает последней, засыпает от усталости и тяжести мечтаний на плечах. Его надежда любит разбиваться в самый неподходящий момент. Осколки оплетают чужие колени, когда Чан поворачивает голову. Он растрепанный. Волосы мокрые, но не от дождя. Из приоткрытой форточки капало, и весь подоконник, на который он облокотился, был пятнистый. Чан тоже был в мокрых крапинах. Казалось, сигаретный дым застилал не только форточку, задумчивой спиралькой поднимаясь наверх. В темных глазах не было вопросов, не было зла или возмущения. Усталость. Она сочилась из каждого сантиметра его кожи, через синяки под глазами, через огромную толстовку, через пачку сигарет, почти докуренную за вечер. После работы Чан курил, пил чай, ждал Чанбина, сидел на подоконнике, разглядывая людей, и опять курил, замыкая круг. Он не рассказывал, а Чан и не спрашивал. «Не мог», — думалось Чанбину каждый вечер, когда, молча докуривая последнюю сигарету и туша ее о пепельницу, Крис уходил в холодную кровать. Он не знал, было ли каждый раз это предложение пойти спать или просьба дать уснуть одному. Бин приходил позже, аккуратно шмыгая под одеяло и переворачиваясь на живот. Чан почему-то не спал. Никогда не спал и всегда поворачивался, сохраняя дистанцию. Рука на чужой пояснице всегда поглаживала глубокие ямочки, которые появились от того, что Чанбин худел на глазах. Он думал, что Чан устал. Очень сильно устал и не думал. Чанбин не мог его в этом винить. Где-то внутри даже облегченно выдыхал оттого, что не придется объяснять и распутывать давно затянувшийся клубок. Ему не хотелось ничего. Ни мыть голову, ни убирать со стола поздний ужин, ни снимать футболку перед сном. Хотелось курить. И чтобы все это закончилось. Но это не кончалось. Как бесконечный путь по кольцу Сатурна из камней и мусора. Каждый раз, открывая глаза, постель рядом была до того пустой, что мурашки так и норовили поползти от холода. Только пушистые волосы липли к подушке, совсем не желая вставать. Единственный признак того, что Чан ушел, была кружка с круглыми следами от самого дешевого и быстрого кофе. Крис ее никогда не мыл, а Чанбин не трогал. Не знал, можно ли. Что-то между смирением и беспомощностью. Таблетка выжигала след на языке, каждое утро обновляя шрам. Чанбин не думал об этом. Не мог. Не хотел. Он замораживал боль внутри очередным айс-латте, чувствуя, как холодный напиток забирает чувствительность. Иногда сердце болело до того сильно, что вместо кофе Бин скреб коготками по грудине в надежде, что боль уйдет. Испарится вместе с ним. Что она спрячется где-то в темном углу его дома и заснет глубоким сном. Что он ее больше никогда не увидит. «Бежишь», — сказал однажды Чан, все так же куря на любимом подоконнике. Тарелка выпала из дрожащих рук, а Бин немного развернулся, ловя чужой взгляд. Чану не нужно было объяснять. Откуда? Почему? Зачем? Он знал все сам. Понимал, что происходит. Понимал, что за хаос посеял Чанбин в их квартире. А Чанбину обидно. У него слезы на глазах наворачиваются. Ну конечно, Чан же идеальный… Им хотелось дышать. Его улыбка стоила жизни, хотелось темноту с запахом его кофты. С Чаном сердце улыбалось, а глаза никогда раньше не плакали. Между ребер его вера чувствовалась приятным жжением. За его «люблю» сам дьявол бы продал душу. Оставил на растерзание кому угодно, чтобы умирать от любимых рук, как это выбрал Чанбин. Его хотелось до бесконечности слушать, случайно встретить на улице и взять за руку, прижаться носом к макушке и утонуть в чудесном запахе. Он был чудесен, как ночная луна. А Чанбин не был таким. Он был всегда неуклюжий, недовольный, неуверенный. Он не горел своей работой, его лицо было кругленьким, а смеялся он в кулак, давя улыбку. Легкую припухлость всегда скрывал за свитерами, чувства — за маской безразличия, а вот глаза прятать не получалось. От Чана никогда не получалось. С ним вообще ничего не получалось: ни замолчать, ни уйти, ни встать. Бин не знает, почему среди такого количества людей он вдруг выбрал его. Считал это случайностью, как попасть в дрожащую фигурку в тире и выиграть большого медведя. Чанбин скорчился, когда понял, что на их диване лежит большой белый медведь, которого Чан выбил в тире. Чан идеальный. А Чанбин — нет. И он не хочет потерять его из-за этого. Бин почему-то возвращался позже с работы, закрывал нос, когда ложился на постель, не лез под кровать, к тумбе и в чужие вещи. В глубине души он надеялся, что это неправда, но сознание перекрикивало все, что было возможно. Чана не хотелось терять. Его хотелось обнять, поцеловать и утащить с собой на улицу прыгать по лужам. Хотелось прижиматься ближе по вечерам без страха чужого запаха, смотреть видео с одного телефона и кусать за ухо по утрам. Его хотелось в любых смыслах, хотелось быть рядом, а не собирать вещи. Хотелось не рассматривать окна кофеен в надежде не увидеть до боли знакомую фигуру с кем-то другим. С кем-то более симпатичным, интересным и улыбчивым, чем Чанбин. С кем-то, в чьем голосе его Чан услышит тишину своего сердца. Чанбину в последнее время будто подрезали его и так небольшие крылья. Концы сочились кровью и неудачей, а глаза Чанбина — слезами. Он промолчал. Не хотел признавать, что Чан прав. Что он мучается от своей ревности и неуверенности, создавая проблемы на пустом месте. Что Чанбин бежит. Убегает от правды, оттого что его догадки ничем не подтверждаются, что Чан не пахнет ничем, кроме одеколона, его единственного, что под тумбочками только пыль и забытые им когда-то фантики любимых конфет. Что в кафе он забегает купить поздний ужин в их холодную квартиру, а после работы ждет Чанбина дома. Он знает, что Чанбин не обнимает, потому что боится вдохнуть чужой запах на его родной шее, не заглядывает под кровать, потому что боится увидеть незнакомую ему этикетку, возвращается позже, чтобы увидеть Чана одного. Бин бежит. Тревожные мысли быстрые. А Чан еще быстрее. Он хватает свою куртку, прыгает босой в кроссовки и хлопает дверью, оставляя рыдающего Чанбина на кухне. Он закрывает рот руками, не понимая, что наконец-то что-то лопнуло. Ему словно пробили ребра изнутри, наконец-то отлепили пластырь от гниющей раны. Дыра в груди, взорвавшаяся совсем неожиданно. Чанбин рыдал. А Чан бесился, страдал от недоверия любимого. Они ломались, кажется, безвозвратно. Ерошил волосы пятерней и поджигал очередную сигарету. У него тоже взорвалось, но не исчезло, оставляя за собой пустоту, а растеклось раздражительностью и болью по венам. Чан все ждал, когда парень наконец-то придет в себя. Примет решение. Перестанет плакать, болеть, увидит себя так, как видел его Чан. Таким же прекрасным. Он был его выбором. Его единственным пушистым котиком, который почему-то шипел и кусал за мягкие места. Ждал, что наконец-то почувствует его тепло. Чан всегда был очень теплым. Ему было всегда жарко, и с ним было всегда уютно, как у камина. И ему всегда было странно заходить в их квартиру, наполненную запахом скандалов и слёз. Он не мог больше смотреть на бессильные глаза, непонимающие, что делать. Его выводило из себя, что Чанбин подозревал его в измене. Он никогда не давал поводов, и даже сейчас ему казалось это абсолютно абсурдным. Сердце сжималось. Он осознавал, какое дерьмо все-таки происходит. Чанбин думал и молчал. Это бесило больше всего. Что он просто был готов терпеть любую дичь, лишь бы любить. Чану больно. Чанбину не меньше. Его выводило из себя, что Чанбин подозревал его в измене. Он никогда не давал поводов, и даже сейчас ему казалось это абсолютно абсурдным. Сердце сжималось. Он осознавал, какое дерьмо все-таки происходит. Чанбин думал и молчал. Это бесило больше всего. Что он просто был готов терпеть любую дичь, лишь бы любить. Чану больно. Чанбину не меньше. Он сидит на скамейке и думает. Долго и много, схватившись за голову. Он не знает, как их спасти. Как помочь Чанбину. Как развязать все то, что они заварили. Влага на асфальте подсыхает, когда он слышит шаги. «Он бежит. Снова», — усмехается Чан. В домашней толстовке и шортах по колено, в абсолютно мокрых кроссовках и с хлюпающим носом. Запыхавшийся, с розовыми щечками и взъерошенными кудряшками. Маленький на фоне посветлевшего неба. А глаза красные, пронизывающие насквозь. Глубокие, посылающие тысячи вопросов в чужие. Любимые глаза. Всегда полные надежды и нежности. — Бин, — он встает, чертыхаясь через нос, и застывает. Не знает, что делать. В голову бьет запах мокрых листьев и родной запах, полный боли. Чанбин делает шаг вперед и прижимается губами, наконец-то обретая свой покой. Им обоим сложно справляться с эмоциями. Они оба страдают, каждый по-своему. Но это их любовь. Когда я могу, умею хорошо жить без тебя, любить не тебя, готовить завтраки с другим. Но хочу с тобой.