Святоша

Комната пахнет дымом, гарью и пылью, как будто тут кто-то всю ночь что-то жёг и не посчитал нужным проветрить. Я медленно открываю глаза — веки будто залиты свинцом. В глотке сухо до боли, в голове гул, тело ломит, как после драки, которую я вроде бы не проиграл, но и не выиграл. Сажусь, скрипя матрасом, и сразу чувствую, как тянет ребра — не боль, а глухое напоминание, что мой ритуал пошёл через задницу. На мне, кроме трусов, ничего нет, плечо отдаёт резкой болью. Отличное начало дня. Не могу сфокусировать взгляд. Откидываю с лица белые растрёпанные пряди, тупо таращусь на деревянный потолок, будто жду, что с него упадёт ответ на все вопросы. Самый главный — как я тут оказался? Но ничего не падает, кроме пылинок. На столе у кровати вижу пустые склянки, окровавленный бинт и кусок пергамента. Мятый, с рваным краем, как будто писали на коленке и в спешке. Я тянусь к записке, пальцы слушаются плохо, подрагивают. «Проснёшься — не ори. Я на два часа ушёл. P.S. Ты хоть и дроу, а храпишь как тролль. А». С трудом сдерживаю усмешку, а затем обеспокоенно рассматриваю рану у себя на плече. На ней — чистая повязка без следов крови. Ну хоть об этом можно не беспокоиться. Тянусь за чистыми штанами и рубахой, которые кто-то заботливо повесил на спинку кровати. Всё начиналось обыденно. Я просто направлялся в отдалённый храм, где должен был пройти ритуал посвящения в старшие жрецы. Ты увязался за мной — якобы потому, что тебе просто по пути. Айден. Высокий полуэльф с изящно-злой рожей. Мы с тобой выросли на одной и той же грязной улице в Крысином квартале. Не то чтобы мы были друзьями, но ты всегда, всегда оказывался где-то поблизости… «Эй, Нере, помнишь, как мы в десять лет разворошили тот алтарь в катакомбах? Ты тогда сказал: «Боги любят наглых». Ты и сейчас так думаешь?» — спросил ты внезапно, пиная сапогом сухие сосновые иголки. Я тогда только пожал плечами. У меня было другое на уме — не слова, не воспоминания, а моё служение. Мы вошли в чащобу, гнилые деревья клонились друг к другу, словно собирались обсудить мою судьбу. Лес был мрачный, сырой, с влажной тишиной, от которой хотелось выть. В такие места не ходят без нужды. «Я тогда был глупым, — буркнул я, — и хотел доказать, что могу делать, что хочу». Эту тему мне развивать не хотелось. Ты вообще всегда любил впадать в ностальгию, я же терпеть не мог вспоминать времена нашего с тобой детства. «Кстати, ты сказал, что нам по пути. Куда ты направляешься?» — спросил я, чтобы отвлечь тебя и не дать снова погрузиться в не самые радостные воспоминания. «Куда я иду… Хороший вопрос. Наёмник без контракта — как волк без хвоста. Может, в столице поищу работу. А может, — короткий взгляд на мой посох, — просто решу, что старые храмы пахнут интереснее, чем новые обязательства». Я чувствовал, что ты что-то темнишь. Ну и спросил напрямую — мол, давай, Айден, колись, какого дьявола ты за мной увязался, мать твою эльфийку? Столица, вообще-то, в совершенно другой стороне! Ты вдруг резко остановился и схватил меня за запястье. Больно, сволочь ты такая! Чего клешни распустил? «Хочешь знать, почему я иду с тобой? — выпалил ты мне в лицо с непонятной злостью. — Хорошо. Хорошо, чёрт возьми. Я иду туда же, куда и ты. Потому что знаю, кто тебя вызвал. И знаю, что это ловушка». «Чего? Ты перепил? Какая ещё ловушка? Давай, колись, о чём ты говоришь?» — раздражённо переспросил я, вырывая запястье из твоего захвата. Ты лишь горько усмехнулся и поинтересовался, зачем я, со своей точки зрения, иду в храм, который расположен посреди глухого леса? Да ради ритуала, дубина, зачем ещё, не на оргию с гоблинами же! Ритуал посвящения для жреца бога смерти и справедливости Келемвора. Показать свою преданность и готовность вверить Ему свою судьбу. Про своего бога я говорю с благоговейным придыханием. Если б я не пришёл к Келемвору и не стал бы жрецом, то давно бы уже сторчался в сточной канаве. Собственно, этим я и занимался несколько лет своей жизни — долбил самые дешёвые наркотики в притонах. Служение спасло меня. Позволило почувствовать себя нужным. Ты дёрнул головой, озираясь по сторонам, будто ожидал удара из-за спины. Твои пальцы впились в моё предплечье, ты притянул меня ближе, так, чтобы между нами осталось лишь пространство для шёпота. «Три дня назад ко мне пришёл… один мой информатор. Культист. Сказал, что в храме собрались те, кто считает, что Келемвору слишком долго служил «красноглазый нелюдь с грязной кровью». Твой голос стал жёстким, как сталь. «Они хотят подменить ритуальные компоненты, чтобы ты осквернил обряд и весь храм. Прах, который ты должен благословить… будет принадлежать убийце и насильнику. А когда ты провалишь посвящение…» Ты мог не продолжать, всё и так понятно. Если келемвористы сочтут, что я специально осквернил храм, меня отправят к святому начальству раньше времени. Где-то вдалеке закаркал ворон. Солнце уже зашло, а ритуал должен начаться в полночь. Но ты, адская бездна тебя побери, почему ты не сказал мне сразу, почему соизволил раскрыть рот только сейчас? «Сразу? Сразу, блядь? — зло бросил ты. — Ты вообще слышал себя последние полгода, святоша? «Не лезь, Айден», «Это не твоё дело, Айден», «Храмовые тайны, Айден»! Ты сам отгородился, как будто я для тебя теперь — просто ещё один ублюдок с улицы!» Ты заткнулся, сжал губы, скулы побелели. Потом плюнул себе под ноги и продолжил уже тише, с горькой усмешкой: «А сейчас сказал… потому что увидел, как ты смотришь на дорогу к храму. Так же, как тогда на горожан перед погромом. Будто всё ещё веришь, что они примут тебя, если будешь достаточно правильным». В голове тут же пронеслись картинки из далёкого детства. Очередная эпидемия очередного демонического поноса, и разъярённая толпа горожан, свято уверенная в том, что понос у них случился не из-за того, что они не моют еду, руки и задницы, а из-за злых нелюдей из Крысиного квартала. Ту ночь вспоминать совсем не хотелось. «Ну так вот, святоша. Ты для них не свой. А я… я вот здесь». — В твоём голосе — боль и горечь, но я не задумался, отчего… Я долго молчал. Лес будто прислушивался, как мы замерли на тропе, окружённые влажной тишиной и кривыми, покрытыми мхом стволами. Хотел сказать что-то язвительное — чтобы отвести глаза, оттолкнуть, как всегда. Ты отступил на шаг. Глаза у тебя лихорадочно блестели. Ты смотрел на меня так, будто бы я собираюсь тебя добить. Или спасти. Аверно тебя побери. «Я не просил тебя идти со мной, — выдавил я наконец. — Это… это моё испытание». «Испытание? — ты усмехнулся, будто ничего тупее в жизни не слышал. — Да ты хоть раз выбирал сам, за кого стоит рисковать башкой и за кого стоит подыхать?» Я не ответил. Потому что не знал. Потому что ты говорил правду, которой я старательно избегал: я всё ещё надеялся быть принятым. Всё ещё верил, что если буду достаточно полезным, правильным, преданным — меня не выгонят. Не выкинут. «Когда мы были детьми, — сказал ты тише, — ты всегда тащил нас в самые глупые переделки. Потому что тебе надо было что-то доказать. Всем. Себе. Богам. Но ты помнишь, кто тебя вытаскивал из говна каждый раз?» Я промолчал. Ты подошёл ближе, почти вплотную. Глаза у тебя зелёные, с золотистыми крапинками, и в них плескались злость, обида и что-то ещё, опасное. Рука сжалась в кулак, и на миг мне показалось, что ты сейчас меня ударишь. «Я, Нере. Я. И если ты готов умереть из-за этого чертова ритуала — знай, я всё равно пойду за тобой в этот храм. И не для того, чтобы молиться». Ты развернулся и пошёл вперёд, по той же тропе, в самую гущу мрака. А я стоял и смотрел тебе вслед. С каким-то тошнотворным теплом под рёбрами. Потому что ты был прав. Потому что я никогда не знал, что сказать в ответ, когда ты… оставался.

***

Я протираю глаза. Потолок над головой — низкий, деревянный, с трещиной в форме креста. Клоповник, снятый за серебряную монету в придорожной харчевне. А я всё ещё жив. Всё ещё здесь. Сердце стучит негромко, но быстро, как будто подгоняет — вспоминай. Помни, чем всё обернулось. Когда мы подошли к храму, ты снова остановился и спросил, нужен ли ты мне. «Или же тебе никто не нужен, кроме твоего бога и слепой надежды на то, что тебя примут за своего, Нере?» Я молчал. Потому что не знал. Потому что боялся. А ты — чёртов Айден — разозлился, фыркнул с тем своим привычным выражением «пошёл ты», и… скрылся между деревьев. Даже не обернулся. А я остался. На коленях, в мшистой тишине. Я молился Келемвору, но молился не за себя. Не о спасении. Я просил знамения, просил силы пройти путь до конца. Если в храме меня ждёт смерть — пусть будет так. Но если Келемвор считает меня своим — я молил его дать мне шанс доказать это. Ответ пришёл. Не голосом. Не огнём. Просто когда я открыл глаза, передо мной лежал мешочек с прахом. Идеально чистым. Без примесей, без следа осквернения. Я сразу понял — это и есть мой знак. Мой путь. Келемвор благоволит мне. Я поднялся и пошёл в храм. Шёл без сомнений. Без страха. Лес будто расступался, будто уважал моё молчание. Впереди чернел силуэт разрушенной часовни — древняя гробница святого, теперь превращённая в святилище. Там, в полночь, я должен был начать обряд. И не дать ему стать последним. Храм в сумерках казался ещё более мрачным. С порога меня встретили жрецы. Некоторые из них улыбались, но в глазах других скользила скрытая неприязнь. Возможно, они не забыли, кто я и откуда пришёл. Сиротка из Подземья, подброшенная в Крысиный квартал. Тёмных эльфов ненавидели едва ли не больше всех остальных нелюдей вместе взятых. Я не обращал внимания на жрецов с постными рожами, не позволял себе думать о таких мелочах. Моё место было здесь, в этом храме, а не в их взглядах. Подойдя к алтарю, я увидел компоненты для ритуала — благовония и аккуратно сложенные свечи. Всё для того, чтобы проводить душу в последний путь. Всё, что должно было очищать, а не осквернять. Мне нужно было благословить усопшего — невинного, но не имевшего веры. Я должен проводить его к Келемвору, ведь при жизни он не знал этого пути. Но прах в чаше, стоящей на алтаре, не принадлежал человеку, достойному благословения моего бога. Посмотрев на старшего ритуалиста, я заметил, как он следит за мной с неким сомнением на лице. Его взгляд меня не обманул. «Вот так, — я поднял приоткрытый мешочек, который принёс с собой, над головой, — выглядит прах невинного. Как вы посмели осквернить храм господина нашего прахом преступника?» — отчеканил с праведной яростью, обращаясь и к старшему ритуалисту, и ко всем собравшимся. Когда я произнёс эти слова, жрецы-предатели отреагировали мгновенно. Их глаза полыхали ненавистью, а руки потянулись к оружию. Я стоял и смотрел на них, готовый встретить свою судьбу — или дать отпор, если Келемвор позволит мне. Я начал молиться, и в этот момент увидел, как с потолка с грохотом обрушился огромный железный светильник, осыпая нас горячими каплями воска и прожигая старый деревянный пол. Подгнившее дерево вспыхнуло, культисты в панике что-то закричали. Огонь осветил полутёмную залу, пространство мгновенно наполнилась запахом горящего дерева, а дым окутал всё, лишая меня дыхания. А я и не пытался вздохнуть, я лишь восторженно поднял голову вверх, благодаря Келемвора. Он был там, в старом святилище, он благословил меня, это он обрушил огонь на головы предателей. Он любит меня! Я даже не понял, кто и как ранил меня, просто возникшее ниоткуда, из дыма, тело рухнуло с перерезанным горлом, успев резануть меня кинжалом. Я почувствовал руку на своём плече и увидел тебя. Взгляд твой был полон решимости. Без слов ты потянул меня к боковому выходу, крикнув, что главная дверь заперта. Там, в огне, я видел, как жрецы-предатели горят, их тела искривляются от боли. Ты вывел меня, но я едва успел сделать пару шагов, как всё вокруг стало темнеть. Дым в глазах, запах палёной плоти — и где-то там я потерял сознание. И вот я здесь. Кровать, трещина в потолке, записка от тебя. Повязка на моём раненом плече. Ты дотащил меня до ближайшей деревни. Поднимаюсь с кровати, шатаясь, натягиваю штаны, накидываю на плечи рубаху. Внизу, в таверне, кто-то орёт песню, а потом раздаётся звон разбитой посуды. И тут я замечаю тебя — ты спишь в кресле с бутылкой рома в руках, от тебя пованивает перегаром. Оставил записку, но успел вернуться. Сколько же я тут продрых? Я смотрю на тебя, и в душе возникает странное чувство. Ты выглядишь так, словно больше не ищешь ответов, а просто пытаешься о чём-то забыть. Твои каштановые волосы с рыжеватыми выгоревшими на солнце прядями растрёпаны, падают на лицо. Тонкий шрам над бровью — я никогда не спрашивал, откуда он. Осторожно касаюсь пряди, убираю её с лица. Твои волосы мягче, чем я ожидал. Заправляю рыжую прядь за ухо, открывая шрам и рассыпавшиеся веснушки на скулах. Ты не просыпаешься, но твоё дыхание становится чуть глубже. Вдруг твоя рука поднимается, и я замираю, готовый отдёрнуть ладонь. Но ты лишь прижимаешь мою руку к своей щеке, трёшься об неё. — Ну наконец-то… — бормочешь то ли в полусне, то ли уже проснувшись. Но глаза не открываешь. За окном кричит чайка, и ты наконец смотришь на меня. Я никогда не видел твои глаза так близко. — Ну что, жрец… — твой голос хриплый после сна. — Теперь договорим? Или опять убежишь в свою святую тишину? Твои пальцы крепко сжимают мои. — Эй, ты чего вцепился? — говорю растерянно, пытаясь отнять ладонь. Ты хрипло смеёшься, но не отпускаешь мою руку. Твои пальцы грубые, в шрамах, но сейчас они нежно переплетаются с моими, будто проверяют, реально ли всё это. — Ага, конечно, вцепился, — ты поднимаешься с кресла, и теперь твоё лицо в сантиметре от моего. — Это ты ко мне полез, святой. Я просто… не отпрянул. Твоё дыхание пахнет дешёвым ромом и чем-то тёплым, чисто твоим. В глазах — никакой насмешки, только усталое ожидание. Я чувствую, как твой большой палец водит по моим костяшкам — медленно, будто запоминая каждую трещинку на коже. — Так что, Нере? — ты наклоняешься ближе, и твой голос едва различим. — Договоримся наконец? Или сделаем вид, что это просто случайность? За твоей спиной падает бутылка с глухим стуком, но ты даже не моргаешь. Я дышу глубоко, чувствуя тепло внизу живота, закусываю губу. Я наконец-то начинаю понимать… Эти твои взгляды, твоё вечное стремление идти за мной, спасать. Но я скорее умру, чем первым сделаю шаг навстречу. Я не хочу… быть отвергнутым теперь ещё и тобой. — Договоримся?.. Ну так говори, — отвечаю тебе негромко, больше не пытаясь вырвать руку. Ты слегка наклоняешь голову, будто пытаешься рассмотреть меня получше. В твоём взгляде появляется что-то новое — не усталость или безразличие, а почти незаметная тревога, уязвимость. Твои пальцы сжимаются вокруг моего запястья. — Ты идиот, Нере. Зачем ты туда пошёл? Я ведь тебя предупредил. Вообще-то я не это ожидал услышать. — Я должен был. Келемвор защитил меня. Он послал мне очищенный прах, и обрушил огонь… Ты хрипло смеёшься. — Келемвор тебя защитил. Ну да, конечно. Мои ладони сжимаются в кулаки. Я начинаю осознавать… Что ты никуда не уходил. Ты был рядом, когда я, закрыв глаза, усердно молился своему богу. И этот прах, и светильник… — Ты понимаешь, что я не могу просто уйти, Нере? — твой голос едва слышен, но каждое слово словно бьёт меня в грудь. — Я не могу оставить тебя, не могу… Но ты, чёрт тебя дери, всегда был отстранённым и дальше своего носа не видел. Ты снова наклоняешься, на этот раз ещё ближе, почти вплотную, и я ощущаю твоё дыхание на своей коже. В твоих глазах горит что-то… может быть, решительность, или, наоборот, отчаяние. В следующий миг твои губы касаются моих — сначала осторожно, как будто ты боишься, что я оттолкну тебя, но затем всё увереннее. Губы твои жёсткие, но тёплые, а язык — настойчивый, как будто ты хочешь, чтобы я понял, о чём ты молчал всё это время. Мои мысли замедляются. Я не могу понять, что происходит, почему так сильно колотится сердце, почему я не могу оторваться от твоих губ. Сначала я просто стою, как в ступоре, не в силах ответить, но потом инстинкты берут верх. Я начинаю отвечать тебе, плавно и неожиданно, хотя ещё не совсем понимаю, что с нами происходит. Я чувствую, как твоя рука скользит по моей шее, тянет меня ближе. Ты прижимаешь меня к себе так сильно, будто боишься, что я испарюсь. Твои пальцы впиваются в мои бока, оставляя на коже горячие следы, а губы движутся с отчаянной настойчивостью. Вкус рома на твоём языке горьковатый и обжигающий. Мои руки сами тянутся к твоему телу, цепляются за твою куртку, притягивая ближе, пока между нами не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Когда я отвечаю, твоё дыхание сбивается. Я почти что кусаю тебя, а потом резко отталкиваю. Я злюсь, но скорее на самого себя. — И как, блядь, долго? — говорю, хватая тебя за воротник. — Как долго ты смотришь на меня вот так? Ты усмехаешься. — Достаточно долго, чтобы понять: ты моя проблема, святоша. Ты притягиваешь меня к себе, и моё тело вновь прижимается к твоему. Ярость отступает, уступая место жару, который разливается по венам. — Ты думал, зачем я вечно за тобой таскаюсь? — шепчешь мне в губы, по-хозяйски шаря по моему телу, будто осматривая, проверяя, как нечто желанное, что давно хотел получить в своё распоряжение, и теперь вот внимательно исследуешь, дотрагиваешься, гладишь и не можешь остановиться. — Я думал… — отвечаю срывающимся голосом, — что тебе просто некуда идти. Ты вдруг перестаёшь целовать меня, закидываешь голову назад и смеёшься — грубо и безрадостно. Потом резко наклоняешься, прижимаешь лоб к моему виску. — Ты прав, — твоё дыхание обжигает кожу, — и правда некуда. Только к тебе. Всегда только к тебе, понимаешь? Даже когда ты ведёшь себя как последний уё… Я затыкаю тебя поцелуем. Злым, отчаянным, с привкусом крови — то ли твоей, то ли моей. Ты отвечаешь сразу, без колебаний, с той же яростью, с какой всегда бросался в драки за меня. Я целую тебя жадно, притягиваю к себе, заваливаюсь спиной на кровать. Ты проводишь руками по моей спине, прижимаешься пахом, давая мне почувствовать твоё желание. — Чёрт, я так давно этого хотел… — шепчешь сквозь поцелуй. Я чувствую, как его руки стаскивают с меня рубашку. Слышу, как стучит его сердце. Забываю про всё — про культистов, про ритуал, даже — впервые за последние годы — про Келемвора. Раздеваю тебя, нетерпеливо сбрасывая одежду. Комната наполняется шелестом ткани, горячим дыханием, прикосновениями. Твоя кожа под моими пальцами — горячая, гладкая. Ты отбрасываешь свои плащ и рубаху на пол, освобождаясь от ненужных оков. В твоих глазах — огонь. Шепчешь: — Давай, святой… Мир сужается до ощущения твоего тела рядом с моим. Ты смотришь мне в глаза, и в твоём взгляде — вызов. Скидываешь штаны, и я вижу тебя во всей красе — возбуждённого, жаждущего. Не отрываешь от меня взгляда. Ждёшь. А я вдруг застываю, как белая красноглазая мышь перед здоровым рыжим котом, мои руки безвольно падают вдоль тела. Закрываю глаза. — Не хочешь?.. — шепчешь почти с мольбой, почти со страхом. А затем в твоём голосе появляется злость. — Блядь, Нере… Скажи, если не хочешь. Не смей это делать из жалости. Если бы я хотел выебать неподвижную статую, я бы спёр какую-нибудь из твоего храма! Твой голос заставляет меня прийти в себя от оцепенения. — Ты рехнулся? Хочу, блядь! Хочу! Не смей останавливаться! Мои слова будто бы вновь зажигают в твоих глазах огонь. Ты срываешь с меня оставшуюся одежду — нежно, но быстро. Шепчешь: — Тогда не будем терять времени. Я чувствую твои руки на своём теле. Слышу твоё дыхание у своего уха. Трусь об тебя, хватаю за заостренные полуэльфийские уши, глажу их большими пальцами. Целую в губы. Ты прижимаешь меня к себе так сильно, что кажется, мы становимся одним целым. — Сейчас… сейчас… — говоришь мне в губы. Трусь о твой пах своим возбуждённым членом, ты стонешь на выдохе, запрокидывая голову. Обвиваю тебя ногами, ускоряю темп, распаляясь всё больше. Мои руки сжимают твои бёдра, и ты стонешь, выгибаясь в пояснице, дрочишь нам обоим, нависая надо мной. А затем внезапно переворачиваешь меня на живот, прижимаешь к матрасу. Чувствую твои зубы на своей шее — кусаешь, но не больно, ровно настолько, чтобы по коже побежали мурашки. Твои пальцы скользят вниз, смазанные чем-то маслянистым — где ты, блядь, это взял? — и я сдавленно выдыхаю, когда один из них входит в меня. — Расслабься… — бормочешь, целуя меня между лопаток, пока пальцы осторожно готовят. — Всё будет хорошо, святоша… — а сам дышишь судорожно. Я не хочу осторожности. Хочу тебя — сейчас, сразу, до боли. Снова переворачиваюсь на спину — чтобы тебя видеть. Хватаюсь за простыни, когда ты входишь в меня одним резким толчком. Боль пронзает тело, но почти сразу сменяется жаром, наполняющим всё существо. Ты замираешь, давая мне привыкнуть, но я нетерпеливо дёргаю бёдрами: двигай уже, чёрт возьми… Ты начинаешь двигаться, сначала медленно, но уже через несколько толчков теряешь контроль. Мои ноги обвиваются вокруг твоей спины, пятки впиваются в твои ягодицы, заставляя войти глубже. — Блядь… Нере… — твой голос срывается, когда я сжимаюсь вокруг тебя, — ты… ты же специально… Да, специально. Я всегда инстинктивно знаю, как тебя довести. Мои пальцы впиваются в твои плечи, когда ты наклоняешься, чтобы поймать мои губы в поцелуй. Всё смешалось — пот, слюна, прерывистое дыхание. Ты ускоряешься, и я уже не могу сдержать стонов. — Вот так… — ты хрипишь мне на ухо, — да, вот так, чёрт возьми… Твоя рука скользит между наших тел, обхватывает мой член, и я выгибаюсь, чувствуя, как волна нарастает где-то внизу живота. Ты это замечаешь, ухмыляешься и сжимаешь чуть сильнее, чуть быстрее. — Кончай, — приказываешь, и я не могу ослушаться. Всё белеет перед глазами, тело напрягается, и я срываюсь в пустоту, чувствуя, как ты следуешь за мной, впиваясь пальцами в мои бёдра. Мы падаем на бок, тяжело дыша. Ты не отпускаешь меня, прижимаешь к себе, и я чувствую, как твоё сердце колотится под рёбрами. — Ну что, святоша, — ты проводишь пальцами по моей спине, — теперь ты точно осквернён. Я фыркаю и бью тебя подушкой. — Заткнись. Глажу твои волосы, убираю рыже-каштановую прядь со лба. Теперь я могу дотрагиваться до тебя без опаски показаться странным… — Ты охуенный, — говорю негромко тебе в ухо. Улыбаешься довольно, как сытый кот. — Это было… что-то божественное, святоша… — замолкаешь вдруг, хмуришься. Наверняка думаешь о культистах и о том, что мне — нет, нам — всё ещё грозит опасность. — Мне плевать. Надоело все. Полежи со мной еще немного, потом разберёмся с культистами и со всем остальным… — в моём голосе — усталость и упрямство. Ты вздыхаешь, мягко улыбаешься и снова прижимаешь меня к себе. Мы лежим так минуту, две, десять… Внизу, под нашей комнатой — пьяный гомон и звуки лютни в руках не слишком умелого барда. Ты вдруг целуешь меня в макушку, и я чувствую, как твои губы растягиваются в ухмылке. — Боги, надеюсь, этот жалкий менестрель не заиграет песню про толпу гоблинш и связанного огра. Всю романтику портит. Я фыркаю, прижимаюсь ближе. Твоё дыхание ровное, рука тяжело лежит на моей талии. Впервые за долгие годы я чувствую — всё остальное может подождать. Даже боги.