sugar, we’re goin down

— Томас! Сквозь сон многое может мерещиться и слышаться. Особенно когда ты устаешь до чертиков и ноет каждая клеточка тела, особенно когда ты не ел уже сутки, особенно когда… — Томас! — я настойчиво продолжаю звать шепотом. Это заставляет тебя невольно дернуться и лениво развернуться ко мне. Я смотрю пронизывающе, даже пожирающе…со свойственной лишь мне глубиной. — Ньют, ты с хрена ли не спишь? — конечно, другой реакции ожидать было бессмысленно. — Не могу…знаешь, — приподнимаюсь на локтях, оглядываюсь. — давай пройдемся. Пожалуйста. — ради этого перед «пожалуйста» стоит выдержать паузу, чтобы просьба выглядела более непринужденной и естественной; пустяковой. Ты не в силах отказать. Вернее, ты бы с радостью отказал, но не мне. И не сейчас. Я просто это знаю. Сейчас ты мне нужен, как никогда, и ты прекрасно это чувствуешь, поэтому и не отказываешь. Лишь прикрываешь лицо ладонями, издаешь несуразное мычание, но, в конце концов, соглашаешься. Под навесом старого полуразрушенного здания безопасно. Ну или я просто убеждаю себя. По крайней мере, твердо стоять на выложенной плитке гораздо комфортней, чем топить ноги в песках, не так ли? — Я давно не видел столько звезд… — Да, согласен. — походит на тарантиновский диалог. Вероятно, ты негодуешь, ведь десять минут назад я лишил тебя сна, а сейчас просто бессмысленно поддакиваю. — Слушай, ты хотел мне что-то сказать? Мы же тут явно не просто так. Говори! — Скорее, показать. — мне нравится, как ты сгораешь от нетерпения, от легкой злости. Нравится, как ты хмуришь брови, поматываешь головой и разводишь руками. — Что это? — Плеер с наушниками. Я нашел это, пока мы осматривали все в заброшке. — Афигеть…Ньют, это же буквально раритет…я слышал о плеере, но никогда не видел его… — Хочешь, еще больше удивлю? — Дерзай! — в твоих зрачках искры, каждая мимическая мышца указывает на то, что ты по-настоящему заинтересован. Я зажимаю кнопку, и небольшой огонек начинает мигать зеленым спустя несколько секунд. — Да ну! — почти выкрикиваешь, но сдерживаешься. Лыбишься от восторга, выхватываешь, будто не до конца веришь. — Серьезно?! Он, блять, работает?! Но КАК? — Самому бы знать. Это чудо, учитывая, сколько он там валялся. — Именно! Может, им не так давно пользовались? Какой-нибудь любитель старья… — Возможно. — Но он не мог не сдохнуть…удивительно…может послушаем, что там накачано? Одни наушники на двоих, морозный ветер лохматит волосы, и…знакомое начало, от которого по телу мурашки. В ту же секунду мы механически переглядываемся и читаем в друг друге… — Господи, это же «Fall Out Boy»! — ты так эмоционален. И забавен с этими раскрытыми от шока глазищами. — «Sugar, we‘re going down», да. Она такая старая, помню, как лет в 10 услышал ее в торговом центре, а потом ужасно долго пытался найти. Ей уже… — Больше сорока лет точно. Минимум. Ты улыбаешься обморочноупадочно. С ума сводяще. Я не знаю, но ни одно прилагательное и ни один оборот не способны в полной мере описать твою улыбку, на которую я тут же рефлекторно реагирую, приподнимая уголки рта в ответ. — …Хочешь, станцуем? — мне не верится, что я предлагаю это, переступая через себя. — Ну типо так, по приколу…как медляк… — А давай. — и мне не верится, что ты соглашаешься, толком не раздумывая. Признаюсь, я ошеломлен. Ты тушуешься, и это заметно, поэтому я просто беру тебя за запястья — твои ладони оказываются на моих бедрах. — Давай, представь, что я — Тереза. — Чего? Тереза то тут при чем? — посмеиваешься ты, пока я робко кладу руки тебе на плечи. Мы начинаем пошатываться, двигаться в такт припеву. Влево — вправо, корпусом, ритмично и плавно. Хотя, учитывая музыкальный размер, медляк это напоминает мало, но что-то на подобии получается. Просто более быстрое и динамичное. Параллельно чуть ли не ржем и глядим так по-теплому друг на друга, будто весь мир в эти минуты сосредоточен исключительно на нас двоих. Ты не имеешь и малейшего представления о том, что я испытываю сейчас. Как там поет Патрик Стамп? «Wishing to be the friction in your jeans»? Определенно. Хорошо, что в ночи не особо видно красных щек — только это меня и спасает. Мы слишком близко. Как тебе это, блять, удается? Как? Просто скажи. Ты всегда выходишь сухим из воды. Кажется, если ты окажешься запертым в пылающем адским пламенем амбаре, на тебе не будет и царапины, когда он догорит. Если упадешь с высоты небоскреба — встанешь, отряхнешься и просто пойдешь, как ни в чем не бывало. Ты в порядке. А я нет. Если я побегу доставать тебя из воды — скорее утону я. Если побегу спасать тебя в этот горящий амбар — скорее ты будешь выносить на руках мое обугленное тело. Упаду с небоскреба — стану кровавой лужей органов, а столпившиеся люди будут с «отвращением» наблюдать, как забавно распластался мозг по проезжей части и асфальту. Мы тонем. Мы сгораем. Мы падаем. Нет, я падаю. А ты в порядке. Чувствую себя раздавленной разбитой улиткой. Такой жалкой и беспомощной, ни на что не способной без своей раковины. А ведь улитка без нее непременно умирает. Да, черт возьми, я зависим, и это факт. Ты буквально стал для меня галактикой, и теперь мое сознание совершает обороты четко по эллипсу, как планеты, а в центре системы не солнце, а «МЫ». Единое, неделимое, способное существовать и быть только вместе «МЫ». «Тебя» и «меня» уже просто нет. Твой образ настолько четко вытатуирован на подкорке моего мозга, что самому страшно. Я даже думать не могу о том, что жизнь без тебя возможна в принципе. …Мы соприкасаемся лбами, закрываем глаза. Черт! Ты, должно быть, ощутил, насколько я температурю. Или нет… В области желудка и надпочечников мерзко ноет. Это все как один сплошной перевязанный узел, донельзя болючий комок. Меня предательски выдает дыхание, легкая дрожь. А еще пиздецки бьющееся сердце, которое вот-вот разломает к херам ребра со всеми хрящами и грудиной. Бьется так, что долбится в уши. Я сглатываю, но слюна идет по гортани с удивительным трудом, мучительно медленно и неприятно. Ноги ватные — я чудом не спотыкаюсь. Это, возможно, странно, но…несмотря на всю эту внутреннюю встряску, я чувствую…спокойствие. СПО-КОЙ-СТВИ-Е. Только с тобой и только в эти минуты я по-настоящему осознаю свою безопасность. Впервые за долгое время мы не бежим, как ненормальные, не боимся за свои жизни, не думаем о том, как выжить. Сейчас нам ничего не угрожает…и мне просто хочется раствориться в тебе с этим умиротворением и душевным штилем…да, штилем. Не думал, что когда-нибудь смогу вспомнить подобные слова после побега из Глэйда. — Ньют...— произносишь ты едва слышно. — Песня закончилась…думаю, нам пора. А жаль, ведь будь возможность — все бы отдал, чтоб продлить это мгновение танца с тобой. На горизонте первые лучи уже начинают освещать небольшой клочок облачного неба. Лучи настолько неестественного неоново-алого цвета, насколько это только возможно. — Да подожди. — я вновь беру тебя за руку, на этот раз порывисто. Наши пальцы сплетаются. — Давай встретим рассвет. Я правда не знаю, память у меня отшибло или что, но я никогда не встречал рассветы. — Воу, серьезно? — киваю, наблюдая за тем, как сожаление и удивление стремительно смешиваются в тебе. — А что…почему бы и нет. …сидя на каком-то обломке смотрим, как барханы покрываются малиново-оранжевым. И кожа тоже становится оранжевой, даже розово-медной. От холода пощипывает переносицу, кажется, вот-вот непроизвольно потекут слезы. А еще вся эта невыносимая яркость заставляет ужасно жмуриться. Встающее солнце все больше и больше красит песок, красит нас, но горы на горизонте еще так и остаются чем-то похожим на сплошную черную тень. Ты такой настоящий. Такой живой, когда с этими кругами под глазами, когда зеваешь от недосыпа и чуть морщишься. Когда свет падает настолько необычно, что спина у тебя темная, а все остальное — в неописуемом солнечном свете. — У тебя глаза сейчас кажутся еще более бездонными, чем обычно. — Что? — как бы не верю я до конца в эти слова. — Это сейчас комплимент типо был? — Хах, возможно. Да у тебя этот олений взгляд всегда аж в душу впивается, клянусь! До мурашек…— следует конфузливая ухмылка. Я знаю, тебе нравится, когда я смотрю на тебя так. Ты опять пытаешься будто что-то выловить, пристально вглядываясь в горизонт. А я понимаю: сейчас — прекрасная возможность. Прекрасная возможность славировать и сыграть на твоей рассредоточенности. И я целую. Целую, одним движением повернув твою голову к себе, целую быстро и проворно, даже по-детски небрежно, по-собственнически, ожидая отпор. Це-лу-ю. Это как коматоз. Как геморрагическая лихорадка при какой-нибудь эболе, когда все сосуды напрочь разрывает и происходит внутреннее кровотечение, а потом кровь выходит из глаз, носа, рта, ушей…исход определенно летален. Каждый капилляр, каждую артерию и вену будто извне пронзают миллионы мелких ледяных иголочек. Но далее никакого сопротивления от тебя не следует. Напротив, ты подаешься вперед, отвечаешь на поцелуй еще напористей (хотя изначально ты не мог сделать вообще ничего из-за шока), и тогда уже я выпадаю на мгновенье из этого мира. Твои пальцы иногда путаются в моих кудлатых взъерошенных волосах, дыхание точно сперло, понятия не имею, сколько это длилось еще, но…мечталось, чтобы это длилось вечность. Ты отстраняешься. Я вбираю новую порцию воздуха и засматриваюсь на тебя. — Я думал, тебе нравится Тереза… — Мне хотелось, чтоб ты ревновал. Вот и все. — Серьезно?! — в полугневе выдаю я. — в таком случае, у тебя это пиздец как получилось. — Спасибо, я заметил. — добрая усмешка не делает ситуацию лучше. Становится даже больно от осознания того, что все это время ты катал на эмоциональных качелях. — Хей, ну ты чего? Видел бы ты в те моменты себя, клянусь, ты будто ее заживо сжечь был готов. — смеешься ты. А я теперь холоден. — Ну прости, я правда не думал, что тебя это настолько заденет… Касаешься моего подбородка большим и указательным. Чуть поглаживаешь. Я же невесомо провожу по твоей скуле; невидимой линией, подобно созвездиям, соединяю твои частые родинки. Потупляюсь. Сука, даже обижаться на тебя нельзя. Ну нереально это, я понятия не имею, как объяснить то, что ты делаешь со мной. Вновь хочешь прильнуть к моим губам, но я опережаю. Кажется, мы целуемся так, будто пытаемся съесть друг друга, хах. Но в этом есть своя прелесть, верно? Переключаюсь на угол между ухом и нижней челюстью. Потом подбираюсь к кадыку, который моментами дергается и совершает непроизвольные движения. Оставляю пару влажных следов на шее. — Черт, ты с ума меня так сведешь. — Не преувеличивай, Томми. Озираешься. И меняешься в лице. — Нам нужно идти. — Думаешь? — Я не думаю, я знаю. Мы еще обязательно наверстаем упущенное. Ты мимолетно и воздушно целуешь в макушку. Мы снова оказываемся в суровой реальности, где необходимо лишь одно — бежать. Бежать, чтобы спасти свою шкуру. — Ньют, — мгновенно фокусирую все внимание на тебе. — на самом деле…я сам еще давно хотел признаться, но никак не находил подходящего момента… — Неужели я был настолько предсказуем, и ты обо всем догадывался…— бессовестно киваешь. Даже как-то ребячливо. Мы встаем, и это решение мне на ум приходит совершенно спонтанно. Остервенело вжимаю тебя в бетонное подобие стены — когда-то это точно была стена, но сейчас это что-то оставшееся от нее с выцветшей, светло-розовой штукатуркой. В очередной раз целую в кадык. Покрываю частыми и мелкими поцелуями. Чувствую жар, чувствую, как упирается твой каменный стояк. — Никогда. Больше. Так. Не. Делай. — Но почему? — Предупреждать надо! Я точно грохнусь, у меня от такого ноги подкашиваются!