Балрога вызывали?

Говорят, что достижение истинной свободы невозможно; каждый великий философ трактовал её по-своему: в представлениях древнегреческих мыслителей- досократиков абсолютной свободой обладали только бессмертные боги («Несхоже племя бессмертных богов и племя людей, что ходят по земле») и приближённые к ним герои, получившие приглашение в их сонм, Сократ же и его последователи вносили утверждение о свободе как о возможности и стремлении человека к самоопределению, а как величайшее из благ свобода манифестируется как свобода выбора, стоящая перед ним; в Средние века с их религиозной картиной мира свобода — дар людям от Бога, которая символизирует постоянную борьбу между великим Добром и Злом, ибо Бог изначально вложил в человека оба, и только человек обладает возможностью совершать те или иные действия, которые направлены на достижение блага и приближения к Царствию Божьему; в Новое время с его приматом разума над религией и чувствами свобода стала пониматься как нечто собой разумеющееся, которым по-прежнему обладал человек, но в силу понимания и разумения таковой исключительно посредством ratio лишь один он осознавал, что именно можно делать, а что нельзя; в постмодернизме и его ответвлениях свобода представляет из себя своеобразную надстройку с крайне размытыми краями, что препятствует её однозначному определению — Мишель Фуко, автор одной из наиболее интересных теорий о дискурсе власти, считал свободу иррациональным началом, иллюзией, не имеющей ни реального значения, ни реальной важности, ибо свобода являет собой просто вымысел, возникающий в результате экстраполяции на общественно-политический дискурс идеи, антонимичной подчинению власти — в таком случае, свобода обесценивается и утверждается её иллюзорность и мимолётность, сиюминутность, так как свободу как идею просто транслирует на субъект власть, и лучшее, что может сделать человек для освобождения, как когда-то говорил Шопенгауэр, это «утопиться в океане». Или, как вторил ему Кьеркегор, «броситься в бездну». В моём случае, закончив философский факультет magna cum laude и постигнув эту, казалось бы, ненужную науку, я часто размышляла над одним из этих «вечных философских вопросов», ни на секунду не сомневаясь в том, что советы Артура и Серёна невероятно точны; что такое «свобода» для человека сейчас? Свобода от обязательств — от всего того, что заставляет нас развиваться, любить и быть любимыми? Свобода от принципов и морали — жизнь, лишённая ясности, ориентиров и самой её эстетики. Свобода от совести и разума — дозволение погрузиться на самый низ существования, провести свои лишённые яркости деньки у самого основания, будучи потерянным для себя и для общества? В общем и целом, повторить сценарий «смерти человека» и «смерти Бога» в самих нас и для всего человечества, означающего отказ от добра, самоуничижения и низведения до статуса существа, побуждающегося к действию только ради удовлетворения своих самых базовых потребностей. И никакого «сверхчеловека», о котором так сильно мечтал старина Ницше, не было, нет и никогда не будет. Оковы человечности слишком просто сбросить, но практически никогда невозможно вернуть, а если жаждешь истинной свободы — то просто бросайся, сломя голову, в пропасть, это бездонное ущелье, потеряй всё то, что делает тебя такой, как ты есть, чтобы никогда не вернуться. Единственный выход, соответственно, — пребывать в оковах смертности и жить так, как диктуют тебе твои мораль, разум и душа. Именно так я воспринимала до недавнего времени свободу, но сейчас, оказавшись в каменном мешке, освещаемом лишь моим собственным огнём, таким ярким, что разгонял эту тягучую тьму, сияя подобно путеводному маяку для моряка, корабль которого, словно щепку, бросает по бушующему океану, мне было не до возвышенных материй, высказываний философов — древних и современных, ушедших в мир иной, покрывшихся пылью веков, как и их учений, не канувших в небытие, — и не до размышлений в принципе, поскольку сидеть в замкнутом пространстве, окружённой со всех сторон высокими стенами, уходящими далеко ввысь — гораздо дальше, чем могут видеть мои глаза, — как представляется, довольно сомнительное удовольствие, отнимающее всяческое желание к измышлениям и ставящее под сомнение философскую картину мировосприятия как таковую. Единственными мыслями, бродящими в голове, — а я всё ещё доверяла картезианскому принципу «Cogito, ergo sum» — были о свободе в её прямом значении — свободе от этой темницы, в которую меня… поместили? Или я сама пришла сюда по доброй воле? Спокойно, надо всё-таки успокоиться и подумать. Моё тело сейчас — огромная многотонная туша, сотканная из Пламени и Тьмы — было заключено, судя по всему, в какой-то очень глубокой пещере, из которой выхода видно не было, но по которой с потрясающей точностью и частотой в несколько минут гулко разносилось эхо, которое я сначала приняла за долбёжку моими ненавистными соседями стены. Бах-барах-тах. Тарам-бам-бам. — Блядь, — кто сказал, что выпускницам философского факультета нельзя ругаться матом?! — Как же вы заебали! Дайте подумать в тишине! — зарычала я, выпячивая свою гигантскую объятую пламенем рогатую голову (откуда, во имя всего святого, у меня рога?). Вместо слов и членораздельных фраз у меня вышло что-то вроде «руар-ррр-рррр» — ужасного рокота, разнёсшегося по пещере страшным эхо, от которого содрогнулся камень. Раздражающий стук прекратился. Это заставило меня немного в неуверенности потоптаться на месте, шевеля огромными трёхпалыми ногами — если это понятие вообще было применимо по отношению к этим двум («Ладно хоть две», — проскользнула какая-то радостная мысль, подобная искре. — «Могло быть и хуже!») пропащим лапам. Так, что мы имеем? Я, Анориэль Аулендиль (знакомое, могущественное, древнее имя само всплыло в памяти, даря какое-то ощущение, похожее на уверенность), одна из самых могущественных майа из свиты владыки Ауле, бывшая прислужница Мелькора («Тоже сильное имя. Такое знакомое… Почему-то вспоминается цикл книг Профессора…Забавно, но кроме прозвища у меня не осталось никаких воспоминаний об этих… книгах?») и одна из его валараукар — демонов, составлявших его «личную гвардию». В прошлом — ещё до сотворения этого мира — или в будущем — после Дагор Дагорат — некто Дарья Баранова, скромная преподавательница, работающая младшим научным сотрудником на кафедре истории зарубежной философии в МГУ, в общем-то, если честно, вполне себе обычный человек — слабая и тщедушная оболочка, под которой всегда скрывался огненный дух, пожирающее пламя, громко трещащее и трепещущее, дающее силы идти дальше и по какой-то непонятной причине не терпящее несправедливость: ей, в бытность человеком, невероятным образом претили и были противны двуличие, алчность, предательство… Хотя теперь я сама опозорила Аратаров, своего Учителя и примкнула к Абсолютному Злу. Но мои грехи, омытые в крови, подтачиваемые моими же собственными сомнениями, должны были быть искуплены. Стоп! С каких это пор я стала размышлять о себе, как об Анориэль? Меня ведь совершенно точно зовут Дарья — я по-прежнему помню — но уже начинаю забывать, — немыслимо! невозможно! — лица своих любимых родителей, друзей и прошлой (или будущей?) жизни, в которой я была всего-навсего обычной смертной — слабой и ничтожной, как весь их род! — со своими проблемами, желаниями и устремлениями, которые теперь так далеки и внезапно неважны, ведь я всего-навсего прошу о свободе и возможности заработать искупление перед лицом Единого… Что же Ты молчишь? Дашь ли Ты мне эту возможность? В ответ — молчание, тягучее и наполненное болезненными, бесплотными и бесполезными чаяньями измученной души, заключённой в форму огненного демона-майа с длинными крыльями из Тьмы. Интересно, эта штука может летать? Что за детский вопрос, недостойный высокой майа, пускай и падшей? Дерзко. Мне нравится. Надо попробовать! Я попыталась пошевелить крыльями — они расправились и вспыхнули первозданным огнём, — но, к сожалению, взмыть вверх навстречу столь желанной свободе у меня не получилось. Они просто потрепались и снова опали. Видимо, чисто функциональных свойств у этих отростков не было. Все ещё нет ответа. Моя голова, окутанная пламенем, опускается, и крошечный мотылёк надежды на освобождение улетает, пропадая во мраке, украденный искусным вором, лицедеем, нацепившим на себя плащ из тени. Впрочем, чего ещё можно было ожидать мне, преступнице, отступнице и убийце? Прямой линии связи с небесной канцелярией? Или что моё прошение автоматически будет одобрено Единым, который, как Брюс Всемогущий, будет отвечать на всё «да?». Моё заточение здесь будет вечным, ибо это сообразно с тяжестью того, что я совершила за свою бессмертную жизнь как в хроа Анориэль «Hiril Ailin», так и в хроа Анориэль «Mellon-i-Noldor». Не говоря уже о злодеяниях величайшего после Готмога валараукар «Gwaith-o-Ambar», от одного упоминания которой у квенди поднималась внутри волна ненависти, у эдайн стыла кровь в их жилах, а у кхазадов чесались топоры и секиры (конечно, все они пытались отправить меня в Пустоту бессчётное количество раз, но способны ли сталь и железо победить Пламя?). Моё наказание абсолютно заслуженно, но является ли оно окончательным? Помнится мне, что героям в мировой литературе — особенно русской, —пойманным и осуждённым за прегрешения, всегда давался второй шанс: ведь даровал Достоевский возможность Родиону Раскольникову, совершившему страшное преступление, забравшего по своей собственной воле чужую жизнь, обрести душевное спокойствие и надежду на искупление в остроге, а один из героев «Отверженных» Жан Вальжан — мелкий воришка и карманник — после встречи с епископом Диньским пережил духовное возрождение и решил стать добропорядочным торговцем! «Бах!» — пронеслось у меня в голове. — «Какой неудачный второй пример… Мои преступления гораздо страшнее тех, что совершили Вальжан и Раскольников. Возможно, тела всех тех, кого я убила, могли бы заполнить эту проклятую пещеру доверху». Я снова пошевелилась и тряхнула головой. Раздался грохот, и в моих мыслях проскользнул один -единственный образ: Единый, сидящий на высоком Троне на вершине Эа — недосягаемый и всеблагой. Его чело увенчано величайшей короной, сияющей ярче тысяч и тысяч Сильмарилей, созданных Феанором при помощи моих знаний. Он протягивает мне руку и улыбается. Всякое злодеяние — даже самое ужасное и тяжкое, непередаваемое, не могущее быть обличённым в слова— может быть покрыто искуплением. Ты долго страдала, пребывая в плену выстроенных тобой же кошмаров и бесконечных сожалений. Теперь ты заслуживаешь последнего шанса. Борись со Злом и проявлениями искажений этого мира — ненавистью, ревностью, злобой, гневом, алчностью, гордыней, отчаянием и болью, — и ты сможешь обрести прощение Айнур. Я же уже давно простил тебя, дитя, ибо Я есть Сострадание и Благодать. Но бремя твоё будет велико, ибо тебе одной предстоит нести тяжесть и груз всех тех поступков, что ты совершишь во имя Добра. Видение, обволакивающее, словно тёплые объятия матери, в которых мне так уютно и удобно, блекнет, и я снова открываю глаза, но уже Возрождённой, свободной. Стоит мне захотеть — и у меня вырастут настоящие крылья, уносящие меня в златой рассвет, небесно-голубое небо, к серебряным звёздам, туда, где нет места печалям и разочарованиям; стоит мне захотеть — и у меня будет мой прекрасный облик, в котором будет заключена мощь одной из сильнейших майа в Эндорэ и за его пределами. Но пока что я всего лишь хотела одного — свободы от этой треклятой пещеры, в которой я провела бессчётные минуты, часы, дни и эпохи. Теперь я понимаю; в противостоянии Злу моё предназначение и моё тяжёлое бремя выбора: совершать ужасные вещи ради преуспеяния всех свободных народов, быть ненавидимой и презираемой иными ради спасения других, быть вечно одинокой и несущей это сквозь века до скончания времён. Ставки сделаны, господа и дамы, теперь пришло время сваливать из этой дыры. Повинуясь моему желанию, Тьма и Огонь превращаются в Свет, подпитываемые моей Надеждой, и я, ставшая Ангелом Искупления, взмываю ввысь. Лава внизу бурлит и клокочет, поднимаясь всё выше, и пока я с грохотом прорываюсь сквозь каменные преграды и арки-мосты естественного происхождения, я чувствую уверенность впервые за долгие две жизни. Начинается моя третья жизнь, и с ней придут новые боль, утраты и разочарования, но, по крайней мере, у меня появился последний шанс. И этот шанс — раскаяние в совершённых злодеяниях. Тарам-бабах! Бум-бум-бам! В неестественно горячем и удушливом зное снова разносятся эти звуки. Я сбавляю скорость и преисполняюсь сомнений, которые через несколько сотен метров заставляют меня остановиться и зависнуть в воздухе, словно подвешенный над пламенем светлячок. Тяжесть моего бремени и необъяснимая лёгкость моего бытия разрывают меня на две части — одна тянет меня камнем вниз, к оставшейся так далеко и такой давней жизни, заставляя мой лик потемнеть, а другая настойчиво гонит вверх, взмывая свободным орлом к небесам. Я чувствую присутствие многих тёплых огоньков, почти незаметных на фоне жара этих туннелей; я вижу их помыслы и намерения, проникаю при помощи осанвэ в их мысли, и в них царят только гордыня, высокомерие, алчность и желание стать могущественнее и богаче. Эти существа, кем бы они ни были, омрачают своим существованием всё то, что я намереваюсь защищать… «Так, это точно не соседи — это уже очевидно — и не колдовская иллюзия — значит, в этих подкаменных чертогах есть кто-то другой… А какой из народов живёт в пещерах, копает глубокие шахты и превыше всего ценит сокровища Арды? Кхазады или гномы — невысокий народец, созданный Учителем на заре мира, в котором воплотились все самые его сокровенные замыслы, но не оправдавший его надежд», — размышляю я. — «Они достойны быстрого очищения в моём Пламени, ибо на них лежит печать Моргота — сердца их омрачены жаждой земных богатств, а сознание искажено надеждами и чаяниями Врага. Я это ощущаю так же явственно, как и дуновение жаркого ветра…», — сомнения подкрадываются снова незаметно. — «А не буду ли я, совершая небольшой геноцид регионального значения, снова движима Злом и Ненавистью, ведь то, что я совершаю, ничем не отличается от моих прошлых поступков, ибо, отнимая чужие жизни, мы приближаемся к той грани, которая отделяет то, что правильно, от того, что неправильно, а соблазн власти и осознание собственного могущества могут привести меня снова к этой грани и пребыванию в кошмарах, которые я снова себе сооружу — и не видать мне прощения Эру как задницы тролля». «Неужели об этом бремени Он говорил? Передо мной стоит довольно глупый и очевидный выбор — подавить Зло в его зародыше или позволить ему расти и крепнуть дальше, пока оно окончательно не пустит корни в их душах, не завладеет их мыслями и не пустит их по дороге, по которой некогда я шла сама? Не мне решать, кто достоин смерти, а кто — искупления; это только Его решение. Что же мне делать? Убить их во имя спасения их народа или смотреть, как их поглощает та же трясина, что чуть не поглотила меня?». Тяжёлый выбор, который мне предстоит сделать. Что это такое, высокое фэнтези или какой-нибудь дешёвый второсортный фильм? Не весь народ кхазадов должен страдать за помыслы немногих, что они питают и держат в своих отравленных душах. Возможно, следует устранить только главную причину этой гангрены, пока она не распространилась дальше? А в чём заключается эта главная причина? Ответом мне был снова этот треклятый стук. Надоело, блядь! Я решилась — отправлю в так ими любимый Камень только того идиота, который приказал долбить стены моего обиталища, а потом, наконец, выйду под свет звёзд, луны и солнца. Я так давно их не видела. «О, эта боль! Вот, к чему приводят алчность и жажда власти. Я усвоила этот урок. Усвоите ли его ты и ваш король?» — пускаю мысль, словно радиоволну в эфир, и взмываю вверх. Время моего заточения закончено. Меня ждёт Свобода.