встретимся, когда опадёт камелия

в удзуки-ёкка, когда рождается будда и расцветает унохана, рассеиваясь на ветру, не зная почему, я чувствую себя покинутым должно быть, это посчитают дурным тоном: ему в самом деле не следует подслушивать чтение стихов, скрываясь за раздвинутыми сёдзи. но сейчас он только слепо надеется, что слабое вечереющее солнце не обнажает его силуэт на полупрозрачной васи. голос юноши, таящегося за расписанной склонами ёсино-яма ширмой, убаюкивающе оплетает разум. едва ли не опьяняет мелодично льющимися сладко-солёными нотками. точно море. точно его когда ласковые, когда буйные волны, что ласкают тело, погружают сознание во влагу мечты. краем глаза проскальзывая на мгновение внутрь комнаты, он мучается в догадках: представляет внешность таинственного юноши, облик которого невозможно будет уловить ни за ширмой, ни, вероятно, когда-либо в общем. на языке чувствуется лёгкий привкус акцента — и самурай откладывает в голове, что приглашённый, очевидно, вакасю является иностранцем. не удивляет — у его даймё сумицу всегда были специфичные вкусы; но роднит — сам не из коренных. возможно, у его чтеца светлые волосы. русые или и вовсе солнечные, песочные, зерновые. возможно, радужки окрашены необычным, крайне редким для японца цветом. как у него самого: пламенно зелёные, мелко отливающие синевой — достались, кажется, от отца. может, он даже носит светлую кожу. и, пожалуй, должен быть весьма красив лицом, а иначе приглянулся бы в своей сфере?.. — ну, долго ещё, эрен? дрожь резко пробегает по позвонкам, и гэта глухо постукивают по дереву: эрен даже подскакивает, перебирая ступнями на месте. — прошу прощения, — нехотя мямлит он, не решаясь сдвинуться и отправиться дальше. пожалуй, правда не стоило ему задерживаться тут на полпути. ах, как бы потом не нарваться ещё на ривая!.. пусть и страшится порою старшего, всё же эрен, безусловно, риваю пожизненно благодарен. в день, когда самурай с шести летней микасой волей случая тоже оказался на месте захоронения казнённых христиан, эрен оплакивал гибель родителей. на припухших щеках запеклись под солнцем слёзы, а ривай лишь спросил, кто он и готов ли пойти с ним. в тот день, практически по-отечески приютив, он уберёг мальчишку от одинокой, обречённой на грязные скитания и свод концов с концами жизни. из помещения доносится раскатистый вздох сумицу и затем его твёрдое: — вы свободны, ару.. леруто. эрен затаивает дыхание, замирая. своевольно решает теперь принципиально задержаться ненадолго. за ширмой слышится движение, шуршащее кимоно ласкает уши. неловкое же прекращение шелеста знаменует предсказуемое немое вопрошение. — вас отблагодарят на выходе. эрен обречённо улыбается, на лету схватывая намёк. впрочем, заслужил. он слышит, как туловище склоняется, останавливаясь на секунды в одном положении, и распрямляется обратно. мягкие шаги на слух едва ощутимо проплывают по полу, ноги ступают в гэта, и их тихое клацанье встречает эрена сказочной красотой, как назло стремительно убегающей под амигаса. неосознанно позволяя себе дерзость, эрен порывисто наклоняется, надеясь заглянуть под шляпу. вот только вакасю скорее прижимает подбородок к груди, не думая даваться. избегая столкновения, он продолжает играть в прятки, пока эрен всё ревностно пытается узреть лицо, да не может расхрабриться достаточно для того, чтобы просто бесстыдно сорвать амигаса с макушки. — прошу, остановитесь, — юноша подаёт робкий, напуганный, но настойчивый голос, и вблизи он ощущается ещё мягче и нежнее. нежнее даже хрупких, невинных цветов сливы, чьи ветреные лепестки разносят аромат по саду. — вы долж... вы можете понимать, я не в том положении, чтобы столь свободно показываться на глаза.. каждому. — просто, вы маните, — эрен срывается на откровение, мучившее все последние минуты. — и может, я хочу побыть не "каждым"? ему кажется, он улавливает тонкий смешок или, хотя бы, шуршащий в трепете выдох. или то — лишь случайный порыв ветра, дунувшего в лицо? спустя небольшое молчание вместо ответа юноша безмолвно протягивает раскрытые ладони, немного подаваясь телом вперёд в поклоне. отчего-то излишне туго теперь мысля, эрен не соображает варианта более правильного, чем положить свои ладони в чужие. потому подушечки пальцев касаются слегка прохладных рук и неторопливо ныряют в ладони, принимая вдруг пробежавший по коже импульс. — вы не... так поняли, кажется. — ох, что? эрен скорее одёргивает руки, едва ли не хлопая себя по лбу. забылся. он несуразно-растерянно сыплет извинения, попутно тянется к шнуром привязанному к синему оби кошельку и достаёт из него золотую монету в один рё. — вам ведь этого будет... эрен застывает, не договаривая. замечает на пухлых, малиновых губах юноши благодарную улыбку. веря в то, что он увидит через тонкие щели и его ответную, эрен вкладывает монету в ладони, добавляя две серебряные в пять моммэ. юноша склоняется ниже. поднимаясь, прячет деньги в свой кошелёк. на нём светлое кимоно с нежно-розовыми цветами, подол расписан белоснежными аистами, оби сплетён серебряными нитями, несущими благоприятие в чужой дом. — вы с театрального квартала? — догадывается по амигаса эрен и под скромное согласие касается рукой края шапки. пальцы цепляются поувереннее, держатся крепче, не позволяя в этот раз сбежать, пусть и не видят прежнего сопротивления. эрен нагибается, всё же проникая взглядом под амигаса. встречается с голубыми — он чувствовал! — ясными даже под тенью шляпы радужками, смотрящими чуть запуганно, но стойко, с любопытством. кожа и правда оказывается бледной, но розовит лёгкими румянами; позади светлые, пшеничные волосы собраны в низкий пучок. — как же вы доберётесь в такой поздний час? — как и прежде. это не доставит вам неудобства. — вы даёте представление завтра? — верно, даю. — в таком случае, мы увидимся завтра. эрену кажется, будто в глазах юноши проскальзывает предвкушение. но, возможно, это лишь отражение его собственного — ведь будущая встреча отчего-то слишком будоражит сознание. — вы не узнаете меня под гримом. эрен убеждён, что в голосе звучит лукавство, и это не может не подкупать. — я же теперь видел ваше лицо, я точно не забуду. губы вакасю поджимаются, пытаясь сдержать улыбку. он вновь медленно кланяется, и эрен кланяется в ответ, а после следит за тем, как тот ступает в сад, покидая дом. на мгновение он оборачивается, и эрен будто ощущает на себе его небесный взгляд сквозь невыносимо узкие щёлочки амигаса, прежде чем верхушка той совсем скроется из виду. следующим же днём, не теряя времени, он покупает билет в кабуки. а юноша-то не соврал: скрытого за гримом, его в самом деле не сразу удаётся опознать. эрену даже становится стыдно за ту самоуверенность, с которой он вчера говорил. в этой соблазнительной игре, устроенной самим вакасю, он потерпел явное поражение. яркий кумадори встречает фиолетово-красными оттенками на веках и бровях, мигом задавая настроение его роли: тяготеющей к справедливости, но хранящей тревоги и опасения женщины. конечно, он оказался оннагата. потому глаза любопытно для его европеодной внешности подчёркивает мэцури, выведенный красным цветом; должно быть, это мало удобно, думает эрен. и без того светлая, кожа покрыта добротным слоем белил; губы же оттеняют лицо тёмной краской, остро привлекая внимание. в этот раз на нём совсем иное кимоно. кажется, то, что называется косодэ — с глубоким вырезом на спине, обнажающим её трапецию и выступающие позвонки, где кожа, так же, как и лицо, идеально высветлена белилами. всё представление он держится до неподдельного восхищения искусно: опускает плечи, оголяя изящнее шею, выводит вперёд грудь, таз противоположно втягивая, выравнивая тем самым осанку по струнке, и очень женственно косолапит, направляя вовнутрь стопы. единственное, что выбивается из совершенной безупречности зрелища, — неплохо скрываемая, но всё же заметная неуверенность, с которой он исполняет свою игру. впрочем, это добавляет искуственности происходящего определённый шарм и живость. совсем, казалось, обычный, приземлённый — но при том всё равно столь невероятно грациозный, очаровывающий, неземной... — вы неотразимы, — подбегая к нему по завершении спектакля, честно признаётся эрен. — вовсе нет, — скромно отвечает актёр, неловко поправляя косодэ. — вовсе да! и не спорьте. юноша раскрывает шелестяще веер, прикрывая нижнюю часть лица. эрен уверен, что не будь на нём белил, он увидел бы взявший скулы румянец: голубые глаза солнечно-мягко сияют. — с вами поспоришь, вы так своевольны... произносит тот вполне уверенно и с явной улыбкой, но после быстро меняется в лице, словно осознаёт, что повёл себя слишком грубо. да только плевал эрен на статус: вместо хотя бы крохотной мысли об осуждении, он, пробравшись под ткань кимоно, касается нежной кожи, хватая вакасю за запястье. — бежим, — улыбается он, потягивая юношу за собой. — не волнуйтесь, никто нам и слова не скажет. я же с вами! и тому ничего не остаётся, кроме как побежать вслед. и, не взирая на смущение, вложить свою ладонь в эренову — чтобы стало удобнее. — бывали на море? — эрен приземляется на травянистый берег; грудь вздымается, приводя дыхание в порядок. — хотя, глупый вопрос, вы же с европы... — совсем не глупый. но я не бывал. — как же так?? — удивлённо восклицает эрен. — дело в том, что меня перевозили из голландии без возможности взглянуть на него. потому и не видел. — тогда наслаждайтесь теперь! — эрен взмахивает рукой, обращая взгляд на мирную воду. юноша неверяще, но неотрывно всматривается в темнеющий морской горизонт. а после с детской радостью начинает лепетать: — это... это правда море? настоящее и всё солёное? и вы уверены, что мне можно?.. — святая простота, конечно можно! и, прошу, давай мы отбросим излишнюю вежливость? — я... я не могу так... я совсем не на том уровне, что... — нет уровней. забудь о них. тут только я и ты. мы ведь и примерно одного возраста, я прав? взгляд отводится от моря, проникая глубоко, изучающе в эрена. — должно быть и так. вы... ты метис? — да, моя мать была японкой, а отец — приплыл сюда из португалии. по мне так заметно? — глаза. и характер. это ва... тебя. тебя это выдаёт. ты даже напоминаешь леса моей родины: таинственные, буйные и как лучи солнца, порой синеющего под глубокими кронами. — а твои чище неба и мятежнее океана. хочу утонуть в них, добравшись до самой скрытной, уязвимой бездны. эрен поднимается, подходя ближе. прислоняется к тонким плечам, ладонями направляя к себе спиной. — позволь... он запускает руки под искусственные волосы, осторожно стягивая чёрный парик с головы. с удовольствием распускает перевязанные лентой солнечные мягкие локоны. — тебе совсем это не к лицу. — боюсь, у меня нет выбора. отбрасывая парик в сторону, эрен склоняется над его затылком, обжигая словами шею, мигом бегущую мурашками. — выбор всегда есть, ты просто сам решаешь, какому именно отдашь предпочтение. как по мне, лучше стоять на своём до конца, чем поддаться слабому пути... губы плавно соскальзывают дыханием на прохладную кожу, прислоняясь, оставляя невесомые, робкие поцелуи. — вчера сумицу-сама так нелепо произнёс твою фамилию, скажи? — смеётся он в оголённое плечо, ранее приспустив край кимоно. — арлерт, верно ведь? — слышит слабый кивок и надрывистый вдох через нос, стоит рту сомкнуться на веснушчатой коже. — а имя? — а-армин... — должно быть, несёт нечто светлое? — эрен, теперь с большей уверенностью, приобнимает его талию, плотно стянутую поясом и такую на деле отличную от женской, и упирается подбородком в плечо, глазами — в море. — оно означает "воин". — воин? — воин... а ведь никакой из меня не воин. — но... ты, как максимум, воюешь с самим собой. это уже велико. хочешь помочить ноги? эрен говорит просто и искренне, непринуждённо с "высоких" тем переходя на "низкие". и столь же непринуждённо скользя телом вниз, опускаясь коленями на песок. — позволишь? — почему ты со мной так вежлив? — армин звучит взволнованно-удивлённо. эрен лишь пожимает плечами, обхватывая ладонями щиколотку, обвитую таби. — хочешь, чтобы был груб? — просто ты не такой, как остальные самураи. не как те, которых я встречал. — только опиши мне их лица, и я швырну их гнусные морды к твоим ногам, — голос резко становится серьёзнее и жёстче. — не надо! — армин вскидывает было руки, думая, видимо, эрена схватить, остановить, не пускать, но в итоге только поднимает ладонь к лицу, прикрывая рот. — ты не выживешь, если не будешь стоять за себя. — я могу стоять за себя, не применяя насилие. эрен чувствует, как осторожные пальцы опускаются ему на макушку, ведут ласково по гладко-собранной причёске, зарываются в пучке на затылке и — неожиданно — легонько подёргивают наверх. поднимаясь на ноги, эрен раскрывает грудь, ведь юноша тянется к нему, обнимая так хрупко, словно держит на руках мотылька, который непременно осыпется на них пылью. сам же эрен решительно заводит руки за его спину, прижимая ближе, плотнее; впитывает тело, ощущает его слабую дрожь и это странное тонкое тепло, ощутимое скорее внутренне, в душе, нежели физически. — может... целиком искупаемся? эрен распускает на нём пояс, едва не путаясь меж своих-чужих рук, пока те заняты его собственным. кимоно скатываются по телу, обнажая, отдавая его порывам ветра и поцелуям кожи-рук-губ... — вода всё же холодная... — шепчет арлерт. — главное, что ты горячий, армин, — шелестит эрен, притягивая его, стоящего в воде на коленях, к груди. — эрен... я же говорил, могу сам-ммнх! — видишь?.. — эрен улыбчиво выдыхает на ухо, оглаживает горячей ладонью колотящееся сердце. — когда это делает другой, всё становится неожиданностью, и оттого, ох... даёт больше ощущений... там так горячо!.. тебе ведь не больно? — просто... немного... согни их внут... армин не договаривает, вздрагивает, опадает затылком эрену на плечо. мягкий поцелуй-улыбка оставляет тёплый-влажный след на пульсирующем виске, уже отмытым от грима. — уже можно? эрен нетерпелив, он перебирает пшеничные, взмокшие от брызг пряди, целует в ухо, в шею, в разрисованное крапинками белёсое плечо и продолжает надавливать пальцами. от неопытности он загорается с каждой секундой только опаснее, нестерпимее, хочет скорее вкусить, распробовать, насытиться и заполнить ответным удовольствием до краёв. армин слишком неземной, но такой при том настоящий. бесконечно манящий, отзывчивый, нежный и отчего-то безудержно родной. он перебирается ему на колени, и эрен прочно поддерживает за бока, наслаждаясь поначалу необыкновенной гармонией, в которую вступает контраст оттенка их кожи, чуть позже — тугим жаром, постепенно накатывающим на всё его туловище. когда всё заканчивается, эрен устало поковыривает пальцами ноги мокрый песок, привалившись к груди армина, считая подушечками пальцев весёлые светлые родинки да веснушки. — знаешь, как называется это море? — нет. как же? — сэто-найкай, внутреннее японское море между главными островами. оно нынче в портовых городах ой-как загружено. это его ты и должен был пересекать, когда плыл сюда. наверное. армин благодарно улыбается, и эрен ласково расплетает для него ниточку губ в ответ. — от тренировок? — прохладные тростинки-пальцы мягко проводят по старым рубцам. эрен кивает, укутывается лицом в шею, щекочет отогревающим дыханием. — не замёрз? — обнимешь покрепче — не замёрзну. в ответ эрен воодушевлённо оплетает его всего руками и ногами, чувствуя сцепляющийся на лопатках замок. с полным расцветом сакуры расцветает и сердце эрена, вплоть до зимы осыпаясь лепестками нежности на тонкую душу армина.

***

— вы же смеётесь, сумицу-сама?? кулаки злостно сжимаются, и губы собираются в плотную, тугую от напряжения линию. — правитель просит сослать всех имеющихся самураев погасить крестьянское восстание на симабара, — монотонным размеренным голосом твердит даймё. — это приказ, эрен. — отказываюсь. за свой решительный выступ эрен болезненно сгибается, принимая сквозь зубы удар ривая по пояснице. — это приказ тэрадзава хирота... — да я этого хиротаку на катане вертел! — вышел вон, — рявкает ривай, безмолвным коротким кивком извиняясь перед сумицу, и хватает эрена за шкирку, утягивая за собой. микаса рядышком обеспокоенно шелестит хакама, но эрен быстрым взглядом ставит её на место, заставляя замереть. в следующую же секунду он оказывается вжатым в стену под напористым присмотром суровых глаз. — хоть понимаешь, что вытворяешь, щенок? — шипит ривай разгневанно, впечатывая сильнее предплечьем за шею. — вы забыли, кем были мои отец и мать? — эрен, долг есть долг. — я выполнял свой долг всю свою жизнь, ривай. жил так, словно уже мёртв. я был и остаюсь вам благодарен, как сын родному отцу, — эрен говорит чётко и твёрдо, усмирив пыл. — и раз так, то уйду я достойно. я никогда не пойду против тех, за кого боролся гриша йегер. — эрен... микаса всё же выбегает, слабо хватаясь за край сёдзи. взволнованная и всё понимающая, смотрит на него, ставшего ей братом, и уже раскрывает губы, надеясь словами удержать, но эрен медленно качает головой. — есть возражения? — вызывающе устремляет он взгляд на ривая, и тот долго, задумчиво смотрит мальчишке в лицо, цыкает и прикрывает веки, потягиваясь к висящей на поясе сумке за табакеркой. — микаса, — эрен обращается к девушке, мигом поджимающей губы и опускающей глаза. — ты будешь моим кайсякунин. микасе ничего не остаётся, кроме как покорно принять его желание. по-настоящему тяжело становится, когда приходится заглянуть в лицо армина, обречённого узнать о его уже обговоренном с даймё решении. — эрен, ты с ума сошёл?? — кричит он, а под веками собираются слёзы. — это лучший выбор, армин. — он противоречит тому, за что ты борешься, эрен! это... это грех в христианстве! — он не отворачивается от тех, кто верен себе, своим людям и ему. он принимает всех. я ни за что не стану лишать свободы тех, кто сражается за свою веру так, как сражался мой отец. армин, послушай, — эрен берёт его за плечи, нависая над лицом, и от его уверенного, проникающего в самое нутро голоса, который уже ничем невозможно переубедить, у арлерта разливаются ручейки по щекам. эрен ласково расставляет им пороги шершавыми пальцами, растирает влагу по коже. — я был готов к этому с самого начала. я знаю, моя смерть ничего не изменит. но я жить дальше не смогу, зная, что пролил кровь этих верующих! это ли не грех? армин, это разве будет меньший грех?! эрен стискивает его плечи жёстче, налившимися глазами соприкасаясь с голубыми — заледеневшими, прозрачными теперь, словно морозная речка. слёзы перестают лить. ласковые руки армина с трепетом обнимают шею, оплетают полностью, заключают тело в близкое, дрожащее кричащим молчанием объятие. — когда? — едва слышно раскрывает губы армин. — завтра... эрен крепче опутывает его, загребая волосы, словно черпая неспокойные, но усыпляющие морские волны, ладонью. — поможешь... написать прощальные стихи? любящим голосом шепчет эрен со слабой улыбкой, прежде чем они встретят последнюю тёплую ночь позднего декабря вместе. армин выводил кандзи куда искуснее, нежели эрен: в занятиях по каллиграфии эрен ему явно уступал, и поручить перенесение небольшой сложенной поэмы на бумагу он решил арлерту. не потому, всё же, что сам справился бы с этим хуже. — тебе ведь нравятся они, да? эрен делает шаг тише, останавливаясь у начинающей цвести цубаки. он бережно проводит пальцами по раскрашенному сочным, румяным цветом бутону, кровью отливающем в их заснеженном саду. так и не услышав ответа, поворачивается заинтересованно к армину и поджимает губы, замечая скатывающиеся к чужим слёзы. по старым поверьям давно известно, что самурай, прикоснувшийся к цветку камелии, будет обезглавлен. армин знал. и эрен знал. но хотел подтвердить, закрепить своё решение любыми способами. — ты будешь... — да, — перебивает армин. — я буду рядом. с неторопливо осыпающимися снежными хлопьями уверенно и твёрдо двинулась рука эрена, сжимающая танто. вонзилось наточенное лезвие в горячую плоть, разрывая душу, выпуская наружу с тонкими багровыми струйками. эрен молчал, не выражая боли, лишь внимательно и с медленно остывающей улыбкой смотрел на море в глазах армина. пока ослабевший подбородок не потянулся к груди, обнажив остриё меча в холодных, застывших руках микасы, надрубившей шею. время замерло, оставив лишь смешавшиеся в кучу алые и белые пятна. пройдёт долгая, суровая, кровавая зима, вступит в своё царствование светлая весна, пахнув сладостными ароматами воскресной жизни, и тогда, наконец, вновь отцветёт цубаки, склонив свою уставшую голову к земле, напомнив о пряном, солёном вечере апреля.