Ночью

Дилан просыпается с мерзотным чувством поднимающейся по пищеводу кислоты, что еще чуть-чуть и она бы… Нет. Не думать. Он вообще-то сейчас не один. Начнет громко ворочаться, и шумно дышать, разбудит Лололошку… Мысли быстро возвращаются к тому ужасу, что пронесся ураганом перед его закрытыми в сладком сне глазами. Слезы стекали по щекам, а в голове все образы скручивались в единое целое. Перед собой он не видел ничего: оказался затянут в водоворот самых мрачных своих воспоминаний и мыслей. Подсознание решило поиздеваться вдоволь и напомнило о давнем, бредовом и ужасно постыдном желании самоубийства. Дилану в то время казалось, что через подобное проходят все. Какой же он идиот. Ветер с мерзким дождем бил в окна. Казалось, по комнате гулял пробирающий до дрожи кости сквозняк: дверь в гостиную была открыта. Глаза, еще не привыкшие ко тьме, находили в черных силуэтах монстров из самых страшных кошмаров, и среди всех особенно пугали две пары глаз в проеме. Луна вовсе будто потухла на усыпанной звездами ночной сцене, что прямо сейчас прикрыта прозрачным занавесом проливного дождя. «блять… блять… блять… хватит… хватит! «, — Дилан продолжал повторять одно и то же, моля перестать сбивать ему дыхание и сжимать горло самыми стыдными фантомами прожитых дней. У него никогда не было особо травмирующего опыта, однако кое-что весомое, из-за чего раньше часто хотелось умереть, было. Одиночество — его единственный спутник по жизни, как бы смешно и жалко это не звучало. Отвратительные мысли из раннего подросткового периода до сих пор возвращались к нему в виде резких ночных панических атак. Причем он чувствовал себя ровно так же, как обычно, тоскливо. И эта тоска была словно третьей лишней. Откуда она взялась не было ясно совершенно, но при случайном взгляде на смеющихся незнакомых ему друзей душа сжималась до размеров атома, а к горлу снова подступала желчь. Разве возможно настолько сильно тосковать по тому, чего никогда не было? Дилан случайно бросил взгляд на чужую, наверняка давно остывшую, пустую постель, и тотчас об этом пожалел. Полное одиночество во всего лишь комнате сейчас заставила покраснеть глаза еще сильнее. Он в растерянности сильно свел брови к переносице. Мутно. Еще хуже. Не то что бы сосед был так сильно ему необходим, просто шкала уязвимости сейчас достигала своего максимума, так что любое не такое дуновение ветра могло усугубить ситуацию. Дилан закрыл себе рот и нос, сел и согнулся пополам, стараясь дышать как можно тише. В такие моменты ему всегда было стыдно шуметь, стыдно, что кто-то случайно услышит момент его максимальной слабости. Дилан сам не понимал почему, по его мнению, давно похороненные чувства иногда навещают его. Как он сможет объяснить то, что ощущает другому человеку, с другим внутренним миром и восприятием всего окружающего, если он сам себя не в силах понять? Еще больший стыд заставляет случайно слишком громко всхлипнуть. Дождь гудел в ушах. Дилан находился здесь, в холодной комнате, а его сознание слишком далеко, что кружилась голова. Он будто пребывал в беспамятстве, будто поддался соблазну и принял огромную дозу наркотических веществ со странными названиями. Мысли о другом не могли перебить слишком тоскливые моменты, которые он всегда отгоняет от себя Всевышними силами. Дилан беспомощен перед собственным одиночеством. Его ненависть к людям реальна, но не возникла просто так. Так же и не исчезла потребность в душевной близости. Ему все равно, один ли он всегда, пишут ли ему в Пейджере, говорят ли о нем плохо знакомые. Но не все равно на то, что душой никто не лежит к нему. Так было и будет всег… —Дилан, что случилось? Лололошка, что только-только тихо прошмыгнул в комнату, развеяв все иллюзии монстров, по одному взгляду на взъерошенного, уставившегося в одну точку Дилана, понял: дело плохо. Сам же Дилан ничего не понял. Он продолжал сидеть с застывшим в испуге лицом. Но его глаза все еще были полны стыда и слез. Душа, казалось, окончательно покинула его. Он не знал, что сказать, что сделать, ибо ему было настолько плохо, что идиотское желание позволить себе утопиться в грусти эхом повторялось раз за разом, прямо как теперь ставший мягким стук ударяющихся капель дождя об окно. Дилан окончательно растерял контроль. Его тело оказалось в чужих руках. Удивительно. Он мрачно взглянул на спину Лололошки, что с испугом и одновременно спокойствием тихо повторял всякие добрые и утешительные слова, по типу «Я рядом», «Все хорошо», «Не сдерживайся». Дилан не мог слушать. Его установка о том, что он всегда будет один трещала по швам. И в это не верилось. Отягощающие всю жизнь мысли так неистово боролись с происходящим прямо сейчас настоящим чудом, что от этого всего звенело в голове. А дождь казался все приятнее. Дилан затрясся еще сильнее. Лололошка сжал его тело, будто через боль пытаясь выдернуть из водоворота обратно в реальность, неосознанно заставить обратить внимание на ложность выводов. —Мне всегда говорили, что у меня отвратительный характер… Что поэтому у меня нет друзей, — очень устало протянул подрагивающим Дилан, — Мне всегда это говорили. Как бы мне не хотелось верить… Он не успел договорить, как Лололошка задрожал сам, еще сильнее вжался в чужое холодное тело. —Как бы мне не хотелось… Я не могу… — Дилан повторял старые фразы, которые никогда прежде не были сказаны вслух, — Как я могу не начать верить? Ему стало еще хуже. Пальцы цеплялись за спину соседа. Лололошка никогда прежде не был той самой спасительной соломинкой в его жизни. Никто ею не был. Теперь Дилан жался, как брошенный на улице котенок, что стоял на пороге дома, мелькающего в его самых сладких снах. Ему было одновременно и до кома в горле мерзко, и так хорошо, будто он умер и избавился от всех тяжёлых дум, что всегда ходят за ним по пятам и выжидают лучший момент для нападения. Мозг будто всеми силами отвергал поступающую информацию, заставляя чувствовать себя в каком-нибудь сопливом аниме. Дереализация. Запахло сыростью. Витавшая духота после проливного дождя разгоняла мурашки по коже. Наконец-то тепло. Одновременно ужасно тревожно и слишком спокойно. Сердце продолжало громко отстукивать тревожный вальс, причём в пару с чужим. Лололошка, видимо, правда волновался. Дилан стал мыслить более менее трезво. Он снова начал кожей чувствовать легкий сквозняк и дыхание в плечо. Голова неосознанно поднялась, зацепившись на даже в темноте яркий след от зубов. Дилан в порыве собственной душевной боли не заметил, как умудрился вгрызться тому в плечо. —Это мелочи, — быстро шепотом ответил Лололошка и погладил взъерошенные после резкого пробуждения волосы брюнета, — Давай ляжем. Дилан не мог открыть рот. Его обессиленная тушка послушно плюхнулась на кровать. У стенки было прохладно, отчего спину прошибло легкой дрожью. Лололошка спокойно смотрел ему в глаза, видимо, пытаясь заразить этим чувством более менее пришедшего в себя Дилана. Зрительный контакт прервался. Он снова был затянут в душевные объятия, о которых раньше мечтал чуть ли не ежедневно, а сейчас не чувствует почти ничего. Наверно. Его снова пробило на слезы. Только теперь не из-за поднимающейся желчи или воображаемой дозы наркотиков, а от того тепла, что никто не мог ему дать все эти годы. За этот час было сказано так мало слов, а сделано слишком много. Неужели это и есть та самая душевная связь? Дилан молча обнял Лололошку в ответ и с нескрываемой надеждой произнес: —Не уйдешь? , — на что получил нежное поглаживание по спине и тихое мычание. От тела несло потом, который был сейчас сродни запаху цветущего сада, что был на заднем дворе неосязаемого дома. Все физическое потеряло смысл. Легкое покалывание тревоги в груди еще не давало покоя: от панической атаки приходиться отходить долго. И Лололошка был готов подождать, помочь справиться. Бездомного, брошенного родителями котенка помыли, привели в чувства, вылечили и вылизали за него потрепанную безлюдными переулками шерсть, а главное дали дом — чувство душевного спокойствия. Все, прямо как дождь, имеет свойство заканчиваться. Не секрет, что подобранные животные с улицы — самые преданные, любящие своего спасителя всю жизнь. И в эту ночь, под успокоительный шепот, под будто проникающие в самое сердце прикосновения Дилан осознал, что совершенно ничем не отличается от маленького, жалобно мяукающего доброму прохожему котенка.