Believe me

«А если ты дана мне в награду То что еще мне может быть надо Ведь я живу теперь, только если ты рядом»

***

Наше время, квартира Вадима.

Дверь отворилась почти с глухим скрипом, но обостренный тревогой слух Вадима все равно уловил этот звук из прихожей. Он прозвучал как зловещее предзнаменование, разрушающее хрупкое затишье. Всё рухнуло. Мир вокруг рассыпался на осколки, как разбитое зеркало, отражая искаженные, уродливые фрагменты реальности. Горькая усмешка исказила его губы — усмешка бессилия, отчаяния, обреченности. Казанцев сделал большой глоток янтарной жидкости, едва не задохнувшись от обжигающей волны, прокатившейся по горлу. Боль — физическая, жгучая — на мгновение заглушила ту, другую, что разрывала его изнутри. Всё, что ему оставалось на сегодняшний день — принять неизбежность всего происходящего. За все грехи, вольные и невольные, рано или поздно приходится платить. Расплата. Слово, короткое и безжалостное, эхом отдавалось в голове, пульсировало в висках, вливалось в кровь смертельным ядом. Она всегда находит, даже в самые светлые, самые счастливые дни. И вот теперь, когда он, наконец, обрел покой, счастье, любовь… пришло его время платить по счетам. Тьма. Он и сам стал тьмой — бездонной, всепоглощающей, холодной. Тьмой, которая пожирала его и окружающих, оставляя после себя лишь пустоту и пепел. Ольга… Его? Ольга. Лучик света в этой кромешной тьме. Неужели и ей суждено угаснуть, сгореть, раствориться в этой непроглядной черноте? Эта страшная и невыносимая мысль ударила его с такой силой, что он едва не задохнулся, сжавшись от боли, словно от удара под дых. Разве это не изощренная жестокость судьбы — сначала подарить надежду, а потом безжалостно отнять ее в лице этой женщины? Получается…Такова цена расплаты?

***

За день до, кабинет ректора.

— Коллеги, — ректор обвел взглядом собравшихся, и Вадим почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной узел — нехорошее предчувствие расползлось по телу. — Я собрал вас по очень серьезному поводу. Паника начала подниматься из глубин, затуманивая рассудок. Что, черт возьми, происходит? Откуда это чувство? — Со счетов нашего университета была украдена довольно приличная сумма. — мужчина выдержал паузу. Вадим нахмурился, отчаянно пытаясь понять, как такое вообще могло произойти. Ведь данные к доступу были только у… И тут его словно ударило молнией. — Единственный, у кого был пароль от этих самых счетов… — Евгений Валентинович сделал нарочито долгую паузу, его взгляд пригвоздил Вадима к месту, — …был Вадим Юрьевич Казанцев. Время словно остановилось. Вадим почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяную пустоту. Это не может быть правдой… Это какая-то чудовищная, нелепая ошибка. Ольга напряжённо сглотнула, и их взгляды встретились на мгновение. В её глазах было… сочувствие? Или просто жалость? Неужели и она… Что за бред?! Кто-то из профессоров кашлянул, нарушая давящую тишину. — Неудивительно, — прозвучал тихий, но отчётливый голос. — Мне тут старые знакомые кое-что рассказывали про его прошлое… Москвина, сидевшая напротив Казанцева, отрицательно покачивала головой. Она-то знала, каким бы ни было прошлое Вадима, он бы никогда не опустился до такого. Не сейчас. Он бы не предал команду, в которой души не чаял, не украл бы у студентов, которых считал почти семьей. Ректор снова повернулся к Вадиму: — Мы здесь не для обсуждения грязных сплетен, — грубо произнес он, в его голосе не было ни капли сожаления. — Вадим Юрьевич, вероятно, я буду вынужден вас уволить, как только полиция соизволит подтвердить вашу вину. Дальнейшее разбирательство — дело полиции. Хотя, если бы зависело от меня, я бы уволил вас прямо сейчас. Вадим застыл, словно его окатили ведром ледяной воды. Внутри всё онемело, превратившись в звенящую пустоту. Неужели ему действительно никто не верит? Даже Ольга? Он ищет в её глазах хоть малейший намёк на поддержку, но она лишь печально смотрит на него, не говоря ни слова. Все отвернулись. — Отлично! — голос Вадима слегка задрожал от ярости и бессилия. — Я бы даже похлопал. Я заявляю здесь перед всеми, что я не украл с этого проклятого счёта ни копейки! Ни единого грёбаного цента! — Вадим Юрьевич, но пароль был только у вас, — сухо произнес Евгений Валентинович. — Да, я знаю, что у меня, но… — Вадим попытался объяснить, что кто-то его подставил, но ректор отрезал, безапелляционно: — Дальнейшие объяснения мне неинтересны. Сейчас можете быть свободны. Зайдите ко мне минут через пятнадцать, обсудим как вы будете передавать документы новому работнику. Вадим с трудом кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сейчас бесполезно что-то объяснять. Любые оправдания разобьются о глухую стену непонимания. Собрав остатки достоинства, он резко развернулся и, сжав волю в кулак, покинул кабинет быстрым шагом. Перед тем, как исчезнуть за дверью — бросил взгляд на Ольгу. В ее глазах... Что там? Сожаление, похожее на жалость? Сомнение, отравляющее ядом? Или что-то еще, что он уже не в силах разгадать? Сердце сжалось в болезненном спазме. Он уже ничего не понимал. А в груди Ольги разгорался огонь, она понимала, что не оставит это просто так. Женщина знала, что он не виноват. Она чувствовала это нутром, каждой клеточкой своего тела. — Все свободны, — отрезает ректор, и в кабинете повисает тяжёлая, гнетущая тишина.

***

Вадим решительно направился к кабинету ректора, спустя положенных 15 минут. Ему нужно поговорить с ним с глазу на глаз, без этих лицемерных взглядов и шепотков за спиной. Объяснить, что он не причастен к этому грязному делу. Он должен доказать свою невиновность, убедить человека, что его подставили. В коридоре мужчина замедлил шаг, готовясь постучать, и вдруг услышал обрывок разговора, доносящийся из-за двери. — Ольга Сергеевна… — ректор вздохнул, и в его голосе прозвучало раздражение. — Эмоции здесь неуместны. Сердце Вадима дрогнуло. Он уже собирался постучать, но замер, прислушиваясь. — Отстраните его! — отрезала Ольга. Оглушительная пауза. Вадима словно ударили под дых. Отстраните? Он услышал только это слово, оно эхом отдавалось в голове, затмевая всё остальное. До боли знакомый, любимый голос… просит его отстранить? В груди поднялась волна обжигающей боли. Неужели она действительно не поверила ему? Неужели решила, что он до сих пор способен на такой мерзкий поступок, как кража? Он задыхался от осознания того, что в ее глазах он, видимо, так и остался человеком с темным прошлым, недостойным доверия. Все его попытки измениться, стать лучше, завоевать ее любовь и уважение — все было зря? Судьба словно издевалась, нанося удары в спину один за другим. Сначала — подстава, коварная и тщательно спланированная, но кем — оставалось загадкой, а теперь — удар в самое сердце, пусть и невольный, от той, ради которой он жил, ради которой готов был отдать всё. И эта вторая рана была во сто крат больнее — выжигала душу, оставляя после себя лишь пепел. Он резко развернулся и быстрым шагом направился прочь от кабинета ректора. Нет смысла заходить к нему. Нет смысла доказывать что-то. Единственное, в чем он действительно видел смысл, кажется, только что он потерял. Казанцев шел, не разбирая дороги, стараясь не думать, не чувствовать, просто уйти как можно дальше, пытаясь сделать вид, что ему показалось, что он ослышался. Неужели его любимая женщина не поверила ему? Неужели она тоже считает его виновным? А зачем тогда вообще кому-то что-то доказывать, если единственный человек, в чьей вере он так отчаянно нуждался, единственный луч света в этом кромешном аду… не смог поверить? Если даже она сомневается в его честности, какой смысл бороться? Он с трудом добрался до своего кабинета и тяжело опустился в кресло, закрывая глаза. В голове пульсировала одна мысль: Она не поверила. Решение пришло мгновенно. Окончательное и бесповоротное. Достав чистый лист бумаги, он дрожащей рукой начал писать заявление на увольнение, опережая неизбежное. Прежде чем его публично распнут, линчуют пересудами и сплетнями, прежде чем клеймо позора запятнает его имя, он уйдет сам, сохранив хотя бы жалкие крохи достоинства. Уже неважно. Все потеряло смысл. Без её веры, без её поддержки бороться больше не было ни сил, ни желания. Слишком высока цена за правду, которую никто не хотел слышать.

***

Наше время, квартира Вадима.

— Вадим… Ольга стояла в дверном проеме, словно сотканная из закатного света, неземная и в то же время такая осязаемая. Хрупкая и одновременно неимоверно сильная. Она была словно его второе дыхание… Нет, больше, чем просто его дыхание. Потерять её — потерять всё. Она — единственная возможность воскреснуть для настоящей жизни. Не просто кислород в легких, а сама суть его существования. Его вторая пара легких — без неё он не жил, а лишь тлел, еле теплился уголек души. Но с ней… с ней он дышал полной грудью, до головокружения, до боли в ребрах от избытка чувств. С ней он не просто жил, он горел, он любил — до безумия, до последнего вздоха. Но она не верит тебе. Тебе вообще нельзя верить. Ты сам виноват. Ты поглощаешь всё самое светлое. — Ты пришла отдать ключи? — нарочито небрежно бросил он, пытаясь скрыть бурю, бушующую внутри, уверенный, что сейчас она поставит точку. — Не стоило так утруждаться, — добавил, с болью принимая неизбежность ее ухода. «Что ты несешь, осел?» — промелькнуло в голове. Останови ее. Скажи, что ты этого не совершал, скажи что-нибудь. Не молчи. Дыхание сперло в груди, словно невидимые тиски сдавили ребра, и мужчина провел руками по лицу, пытаясь придать себе более или менее презентабельный вид, скрыть следы бессонной ночи и мучительных раздумий, отражающихся в потухших глазах. Женщина замерла, словно оглушенная его словами, а затем, проигнорировав его отстраненность и грубость, приблизилась, неуверенно положила руку ему на плечо, кончиками пальцев аккуратно, почти молитвенно, проведя по ткани его домашней футболки. Ей отчаянно хотелось отогнать все те бредовые, гнетущие мысли, которые, как черные вороны, кружились вокруг него, терзая его изнутри. Она слишком хорошо чувствовала его. — Поговори со мной, пожалуйста, — голос ее дрогнул, боль за его побитый вид, за человека, которого всегда привыкла видеть сильным, непоколебимым, затопила ее, оставив щемящую тоску в сердце. — Почему ты так рано сдался? Заявление на столе оставил, сутки трубку не берешь. Мне больно видеть тебя таким, Вадим, — Москвина едва успела договорить фразу, как он резко поднялся, оттолкнувшись от стола, и аккуратно зажал ее между своим телом и краем столешницы. В жесте не было ни капли грубости — лишь отчаяние. — Больно? — мужчина обрамил ее лицо своими большими, загрубевшими, сегодня особенно ледяными ладонями, нежно поглаживая знакомые черты, словно прощаясь с самым дорогим, что у него было. — Оль, мне было плевать на всех, на их никчемное мнение. Мне не нужно, чтобы они мне верили, я бы и так доказал, что это сделал не я, — Вадим на мгновение задержал дыхание, словно собираясь с духом перед решающим прыжком в бездну. — Но знаешь, от чего мне было действительно больно? Мне не поверила ты, — голос его предательски сорвался, обнажив зияющую рану в самом сердце. — Ты. Мне словно ножом по сердцу полоснули, я будто дышать перестал в этот момент, — прохрипел он, каждое слово давалось с неимоверным трудом. Ольга стояла, словно громом пораженная, вглядываясь в любимое лицо, которое исказила маска невыносимой боли. Слезы навернулись на глаза, но она тут же сморгнула их. Что же он несет? Какая нелепая чушь. Казанцев приблизился, и её тепло коснулось его лица. Он потерся небритой щекой о нежную кожу, чувствуя, как жар её тела согревает его озябшую душу. Вдохнул родной, пьянящий аромат и тут же, отпрянул, словно прикоснулся к раскаленному углю, а затем тяжело опустился на стул. Она все еще тебе не верит. Она не должна видеть тебя таким слабым. — Уходи, Оль. Не надо на меня смотреть. Просто уходи. Не колеблясь ни секунды, Ольга приблизилась, прижала его голову к своему животу, вставая между его ног. Тепло ее тела должно было растопить лед, сковавший его сердце. Она не ждала ответных объятий. Сейчас важнее было вытащить его из этого омута отчаяния. — Не уйду. Ни за что, — прошептала она, отчаянно качая головой. — Слышишь? Я никуда не уйду. — Глупый, — ее шепот обжег ему кожу. — Конечно, я верю тебе. Откуда вообще эта мысль? Ты же знаешь… — слова сорвались с губ, чувствуя его тепло на своем теле, пусть она не видела его глаз, но молила всем сердцем, чтобы он услышал ее душу. — Веришь? — он резко поднял голову, вглядываясь в ее лицо, словно ища подтверждения в глубине ее сапфировых глаз. — Правда веришь? — Верю, Вадим, — ее голос звучал твердо и уверенно, рассекая мрак его сомнений. — Почему ты вообще решил, что я не поверила тебе? Женские ладони нежно поглаживали тронутые сединой пряди, пытаясь успокоить, вернуть его к реальности, а мужчина в свою очередь прикрыл глаза, пытаясь справиться с бушующей внутри него бурей эмоций. — Почему ты сказала ректору про отстранение?

***

За день до, кабинет ректора.

— Евгений Валентинович! — Ольга решительно вошла в кабинет ректора, не дожидаясь приглашения. В её голосе звучала сталь. Ректор поднял взгляд от бумаг, на его лице отразилось раздражение. — Да, Ольга Сергеевна? Что-то еще? — Вадим Юрьевич не мог этого сделать, — заявила она прямо, не тратя времени на предисловия. — Ольга Сергеевна, я еще раз повторяю: все улики указывают на него. У него был доступ к счетам, его пароль… — И я вам повторяю! Он не мог этого сделать! — Ольга повысила голос, перебивая мужчину. — А как же презумпция невиновности? Разве мы не должны сначала во всем разобраться, прежде чем так публично обвинять человека? — Во-первых, публично его никто не обвинял, это информация для служебного пользования. А во-вторых… — Вам проще обвинить первого попавшего, чем разобраться! Так нельзя! — Ольга Сергеевна… — ректор вздохнул, пытаясь сохранить спокойствие. — Эмоции здесь неуместны. — Отстраните его! — последовала короткая пауза, в течение которой Ольга, казалось, обдумывала каждое слово. — Отстраните его… на неделю. — Что…? — он опешил от такой наглости. — Дайте ему время доказать свою невиновность! Не рубите с плеча! Отстраните его всего на неделю, а я лично найду того, кто его подставил, — Ольга говорила с непоколебимой уверенностью. — Ольга Сергеевна, вы что, в детектива решили поиграть? — в голосе ректора прозвучала насмешка, смешанная с раздражением. — Зачем Вам это? Почему вы так уверены в его невиновности? — Просто дайте ему шанс доказать, что он не виноват, — взмолилась Ольга, вкладывая в свои слова всю свою убежденность. Ректор долго молчал, барабаня пальцами по отполированной поверхности стола. И, наконец, неохотно сдался. — Хорошо, неделя, — протяжно произнес он. — Хотя я не думаю, что эта неделя что-то изменит. Но… из уважения к Вам, Ольга Сергеевна, даю ему неделю. — Спасибо, — искренне поблагодарила Ольга, чувствуя, как огромный камень падает с её сердца. — Пока что не за что, — отмахнулся ректор. — Всего доброго, Ольга Сергеевна. — И вам, Евгений Валентинович, — Ольга развернулась и вышла из кабинета.

***

Пазл в ее голове, наконец, сложился. Он не дослушал разговор и сделал поспешные выводы! — Я попросила время, чтобы доказать ему, что это сделал не ты. — Что? — Я знаю, кто украл твой пароль и списал деньги. Я вычислила его по камерам. Один день, представляешь? Всего один день понадобился, чтобы найти того, кого они даже не пытались искать. Но я не могла допустить, чтобы тебя несправедливо обвинили. Его сердце дрогнуло, сжалось от острой боли. Она боролась за него, пока он сам себя изводил, тонул в омуте собственных сомнений и страхов. Это было невероятно. Невероятно унизительно до боли в костях, что она, хрупкая женщина, вынуждена вытаскивать его из трясины, в которую он сам себя загнал. Это ведь его долг — защищать ее, а не наоборот. Невероятно стыдно, до желания провалиться сквозь землю, за то, что он позволил сомнениям затуманить его разум, заставив усомниться в самом чистом и светлом, что было в его жизни. Руки обвили ее талию, он крепче прижался, чувствуя родное тепло. Тело его мелко потряхивало от напряжения, копившегося внутри. — Я так испугался… — слова сорвались с губ хриплым, рваным шепотом, — что потерял тебя, что ты поверила им, а не мне, что я… что я разрушил наше доверие, — и в них звучал животный страх, неприкрытая уязвимость, обнажая его душу без остатка, не давая и шанса на хоть какое-то притворство. — Прости меня… Женщина прижалась губами к его макушке, вдохнула родной запах — терпкий аромат кожи, смешанный с легкой дымкой табака, — пытаясь подавить всхлип, загнать рыдания обратно в грудь. Тщетно. Сдерживаемые слезы, словно прорвав дамбу, хлынули потоком из ее глаз, обжигая щеки, оставляя соленые дорожки на его волосах. Ее плечи дрожали в унисон с его телом, словно они были связаны невидимой нитью, чувствуя одну боль на двоих. — Тише, тише, мой хороший… — прошептала она, чувствуя, как ее горло сжимает спазм, в попытках подавить рвущиеся наружу всхлипы, и одновременно с этим успокоить его безумную дрожь. — Ну, тише… Всё уже позади. Я рядом. — Оля… — мужчина притянул ее на колени, как только услышал ее тихие всхлипы, почувствовал мокрые следы на своих волосах. Он обхватил ее лицо ладонями, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, снимая с нее очки и вытирая большими пальцами слезы с ее щек, заглянул в заплаканные глаза. — Ну, чего ты плачешь? Не надо…Пожалуйста, не плачь… Это я виноват. Старый дурак. Глупый и слепой. В его глазах, мерцающих от сдерживаемых, так и непролитых слез, словно в хрупком зеркале, отражалась вся его жизнь — оголенная душа, отданная на откуп Ольге: его боль и трепетное счастье, его тихая отрада и последнее, что у него осталось — ее вера. Вера, горящая даже в кромешной тьме его сомнений. — Это ты чего… — ее пальцы бережно коснулись его лица, поглаживая морщины, пытаясь стереть следы боли и переживаний. Женщина обвела кончиками пальцев линию его губ, чувствуя, как он дрожит. — Глупый мой… Я же люблю тебя… Как ты мог подумать, что я не поверю? Разве я когда-нибудь… — Нет, нет, конечно, — он прервал ее, уткнувшись лицом в ее волосы, вдыхая ее аромат, такой успокаивающий и родной. — Прости… Просто… Я безумно люблю тебя, Москвина. Боюсь потерять то, что для меня дороже всего на свете. Ведь я живу теперь только, если ты рядом. Шептала душа, а не он. Слова, запретные плоды его молчания, сорвались с губ. Никогда не позволял себе такой слабости, такой откровенности, но с ней мир переворачивался с ног на голову. Словно старые оковы спали, и он впервые за долгие годы смог увидеть свое отражение без прикрас. Он был настоящим, с изъянами, с трещинами в броне, с тайными страхами, что прятались глубоко внутри. И эта нагота пугала и притягивала одновременно. — И я тебя люблю, очень сильно люблю. Слезы все еще скатывались по ее лицу, горячими дорожками прокладывая путь сквозь румянец. Обнажать друг перед другом душу было сложнее, чем она думала. Намного сложнее… но и гораздо, гораздо прекраснее. Вадим чуть отстранился, нежно провел тыльной стороной ладони по ее щеке, собирая последние слезинки. В его взгляде плескалось столько нежности, что у Ольги защемило в груди. — Знаешь, — прошептала она, запинаясь, — видеть тебя таким… таким открытым… Это… Это очень много для меня значит. Она запнулась, не находя нужных слов. Как объяснить, что эта его уязвимость, этот страх, который он так тщательно скрывал, делает его еще сильнее в ее глазах? Что видеть за маской уверенности и силы живого, любящего мужчину — бесценно? Вадим нахмурился, словно не понимая. — Тебе это противно? В его голосе прозвучала такая неприкрытая тревога, что Ольга едва сдержала улыбку. — Нет, что ты, глупый! — легонько шлепнула его по плечу. — Наоборот! Мне… мне приятно. В глазах напротив мелькнуло удивление. — Приятно? Она кивнула, чуть улыбаясь сквозь влажный блеск глаз. — Да. Это… как будто мы стали еще ближе. Как будто я увидела еще одну грань тебя, которую ты прятал очень глубоко. И она… она делает тебя еще более… любимым и родным, понимаешь? Вадим слабо улыбнулся, словно пробуя на вкус это новое для него чувство – позволить себе быть уязвимым. Это было так… приятно? — Я никогда бы не подумал, что кто-то сможет радоваться моей слабости. — Это не слабость, Вадим. Это искренность. А искренность – это сила. И я… я горжусь тем, что ты мне ее показал. Ольга прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы наконец перестают жечь щеки — сама приблизилась к его лицу, провела кончиками пальцев по его щеке, почувствовав легкую щетину, потерлась своим носом о его, позволяя им обоим утонуть в этой ласке, и, наконец, коснулась его губ. И в шепоте поцелуев больше не слышалось ни тени сомнения, ни отголоска страха — лишь безоговорочное, всепоглощающее доверие, подобное бездонному океану, помогающее пережить любую — самую страшную бурю.

«Если ты со мной, я могу дышать Если ты со мной, жива моя душа Каждый новый вдох для тебя одной Сердце бьется вновь, если ты со мной Если ты со мной, мир меняет цвет И других возможных вариантов нет Каждый новый вдох для тебя одной Нас ведет любовь, если ты со мной»