You Always Call Me

В тот вечер было слишком тихо. Даже для обычных прогулок в никуда. Воздух пах замерзшей пылью и первым снегом, которого ещё не было. Натали брела по окраине — сигарета в пальцах, капюшон натянут на голову. Музыка в наушниках давно замолчала, но она не заметила. Или не захотела замечать. Возвращаться домой не хотелось. Там было хуже. Мать, как всегда, пьяная, то злая, то жалобная. Кухня пропитана запахом дешёвого вина и безысходности. На ободранных обоях плясали тени от телевизора, который никто по-настоящему не смотрел. Жить в этом — было хуже, чем ничего не чувствовать. Именно поэтому она согласилась. Двое парней из школы — из тех, что всегда ищут неприятности. Она знала это. И всё равно села в машину, когда её подозвали. Просто потому что лучше ехать куда-нибудь, чем остаться где есть. Пара бутылок пива и чего то покрепче. Кто-то достал пейнтбольный пистолет. Предложили «весёлую игру» — поразбивать фонари, нарисовать что-то «прикольное» на витрине закрытого магазина. Натали сначала молчала. А потом не сказала «нет». И вот — мигалки, крики, жёсткие руки на плечах. Оцепенение. В участке пахло застоявшимся кофе, потом и чем-то металлическим. Как будто воздух сам устал здесь быть. Флуоресцентный свет резал глаза, он делал каждую морщинку, каждую царапину на стенах и лице Натали ещё более ощутимой, будто всё вокруг было против неё — даже лампы. Скаторчио сидела, согнувшись, будто кто-то подрезал ей крылья. Макияж расплылся под глазами, как следы бессонной ночи. Колено нервно подрагивало. Она старалась держаться спокойно, но внутри всё бурлило: раздражение, злость, вина, обида — весь коктейль из тех чувств, от которых хочется или кричать, или исчезнуть. Её арестовали не за что-то серьёзное. Но и не за что-то невинное. Она знала, что это — не первый раз и не последний. И всё же было что-то унизительное в том, как её вели, как на неё смотрели. Она молчала. Отказалась от звонка. Никому не позвонила. Кому? Матери? Та, скорее всего, пьяна, если вообще дома. Отец умер. Кевин… Нет. Не после последней ссоры. Мисти? Даже думать об этом было смешно. И всё же… Офицер вошёл снова. На этот раз не один. — Привет, — сказала девушка, что шла за ним. Тихо. Почти шёпотом, но он прозвучал громче, чем всё, что Натали слышала за последние часы. Натали подняла голову. В несколько секунд её лицо стало холодным, закрытым. Она напряглась. Лотти Мэтьюс. Белый свитер, мягкие волосы, взгляд — спокойный, чуть встревоженный. Казалась пришедшей из другого мира. Из мира, где люди не воняют потом, где лампы не мигают, и где никого не забирают ночью в участок. — Дай угадаю. Ты это все предчувствовала? — хмыкнула Натали, с привычной защитной усмешкой. Сарказм — это броня. Это невозможно. Они с Лотти не друзья. Они… ничего. Просто иногда рядом. Иногда пересекаются в тех местах, где все остальные боятся быть. Лотти — это чай, белые рубашки, йога. А Натали — это пиво, усталость и сигареты на крыше. Но память предательски подкинула их первую встречу. Ещё до шершней, когда они даже не знали о том что играют в одной команде. Кажется, это было осенью. Натали тогда была на грани — опять. Тогда ещё был жив отец. Мерзкий мужчина напился в очередной раз и снова выкинул что-то страшное. А Нат не выдержала. Просто сбежала из дома. Она так делала достаточно часто, но на этот раз даже не к Кевину. Просто шла по городу, пока ноги не привели к автобусной остановке, где сидела Лотти. — Ты выглядишь так, будто хочешь исчезнуть, — сказала она. Натали хотела огрызнуться. Но села рядом. Они тогда не были друзьями. И близкими тоже не были. Но Лотти молчала как-то по-особенному. Не сдерживала, а давала тишине быть. И Натали… осталась. В ту ночь они болтали почти до рассвета. Лотти говорила про деревья, которые слышат музыку ветра, а Натали — про отца, который когда-то купил ей игрушечный мотоцикл. Лотти слушала. Натали — не чувствовала осуждения. А потом они пошли в аптеку, потому что Натали поранила руку. И Лотти настояла, чтобы та записала её номер. — Просто на случай, если… ну, если будет хуже. Или если ты не сможешь позвонить никому. — Думаешь, я стану тебе звонить? — хмыкнула Натали. — Нет, — просто ответила Лотти. — Но вдруг ты будешь одна. Совсем. Натали тогда молча записала её номер. А вечером, машинально, когда в телефоне нужно было указать экстренный контакт, она не стала думать — просто ткнула имя. А потом забыла об этом. Потому что не думала, что вообще когда-то понадобится. Понадобился. — …Блять, — выдохнула Натали, чуть не рассмеявшись. От абсурда, от усталости, от того, что это — именно она. Молчание повисло, но не давило. Лотти снова не смотрела на неё с осуждением — и именно в этом, наверное, скрывалась её странная, тихая сила. Ни тени жалости, ни намёка на упрёк. Только спокойное, тёплое внимание, как будто она видела Натали целиком — со всеми её срывами, злостью, болью — и всё равно оставалась рядом. И от этого внутри у Натали что-то болезненно сжалось. Такое не случалось ни с кем. Даже с Кевином. Он, если и был рядом, то обязательно бросал пару колких слов, от которых становилось ещё хуже. А Лотти… Лотти молчала. И этим молчанием говорила громче некоторых людей. — Могла бы и не приходить, — бросила Натали, глядя в пол. — Могла, — согласилась Лотти. — Но ты бы пришла за мной. Натали усмехнулась, горько: — Тебя не арестовывают. — Пока нет. И это “пока” звучало как шутка, но за ним пряталась грусть. Натали это почувствовала. Ей захотелось спросить — но не сейчас. Слишком много всего. Когда они вышли на улицу, то холод покрыл их двоих. Город дышал неоном, мокрым асфальтом и равнодушием. Натали закурила. Пальцы дрожали. Лотти стояла рядом, руки в карманах, молчала. Ни одного вопроса. Ни “что случилось”, ни “зачем ты туда попала”, ни “как ты до такого дошла”. Это бесило и… успокаивало одновременно. — Спасибо, — пробурчала Натали, выпуская дым вверх, как мантру. Лотти посмотрела на неё. Глубоко. Прямо. Но мягко. — Не за что. Ты всегда можешь позвонить мне. И Натали не знала, как на это ответить. Потому что это была правда. Потому что, когда всё рушится, когда нет никого, кто вытащит — она всё равно думает о Лотти. — Ты даже не спросишь, что случилось? — пробурчала она спустя минуту. — Если захочешь, расскажешь, — спокойно ответила Лотти. — Ты слишком правильная. Это даже раздражает. — Это просто выбор. Мне легче слушать, чем лезть. Натали прикрыла глаза. — Я сделала глупость. Не потому что хотела. Просто… не знала, куда ещё себя деть. — Пауза. — Хотела почувствовать хоть что-то. Лотти не сказала ничего. Открыла свой автомобиль на котором приехала сюда. — Я не думаю, что ты плохая, — только и сказала она. — Думаю, ты устала. А усталость иногда маскируется под злость. — Звучит как цитата из твоей книжки, — усмехнулась Натали. — Ага. Но иногда эти книжки всё-таки попадают в точку. Они замолчали. Не потому что не знали, что сказать — просто слова больше не были нужны. Молчание, неожиданно, оказалось тёплым, почти уютным. Оно не давило, не тянуло вниз, как раньше. Оно окутывало, как мягкий плед в прохладный вечер — бережно и деликатно. В этом молчании была тишина понимания, нежности и принятия. Тишина, в которой сердце стучит чуть спокойнее. А потом Лотти отвезла Натали. Но не туда, где ту ждала пустота. Не в дом Скатторчио, где пахло одиночеством и застарелыми упрёками, где мать, вероятно, снова спала лицом в подушку, не заметив её исчезновения. Нет. Не туда. Она повезла её к себе. В большой дом Мэтьюс с итальянским ремонтом, где пахло корицей и лавандой, где окна были прикрыты тяжёлыми шторами, а свет был мягким, как дыхание во сне. Лотти не сказала ни слова, когда Натали прошла внутрь — только осторожно взяла её верхнюю одежду, кивком указала на диван и пошла ставить чайник. Всё — как будто между ними давно существовала невидимая договорённость. Она укрыла Нат пледом — таким мягким, что он казался облаком, — и протянула чашку чая. Без слов. Без инструкций. Только с заботой. В этом жесте было больше любви, чем в сотнях признаний. Больше доверия, чем в любом объятии. Натали села, медленно, будто боялась разрушить хрупкость момента. Её пальцы дрожали, когда она взяла чашку, и Лотти заметила это. Молча подошла ближе — и, не говоря ни слова, коснулась её руки. Тёплая ладонь поверх холодных пальцев. Неуверенное, почти случайное касание, но Натали не отдёрнулась. Наоборот. Она посмотрела на неё — долго, внимательно. И в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Как будто она впервые увидела Лотти — не как ту, кто всегда рядом, а как женщину, чьё присутствие лечит. Словно впервые поняла: эта тишина между ними — не пустота, а возможность. Лотти осторожно провела пальцами по запястью Натали — так, как трогают что-то хрупкое, уязвимое. Не с желанием, а с благодарностью. Как будто ей доверили сокровище. И только после этого мягко забрала чашку, поставила на стол, снова укрыла её пледом, пригладила выбившуюся прядь волос у виска. — Звони мне почаще, — прошептала она едва слышно. Натали медленно кивнула. А потом — неожиданно даже для себя — потянулась ближе. Неуверенно, будто спрашивая разрешение. Лотти не отстранилась. Она позволила ей. И тогда Натали тихо, почти осторожно положила голову ей на плечо. И всё. Им не нужно было больше ничего. Не было страсти, не было спешки. Только этот момент. Мягкое тепло их тел, ритмичное дыхание, и пальцы Лотти, медленно скользящие по чужой ладони, переплетаясь с ней. Будто они всегда были вместе. Будто именно так должно было быть. Они не говорили о чувствах — чувства говорили за них. В тишине, в прикосновениях, в том, как Лотти чуть крепче прижала Нат к себе, будто хотела защитить её даже от собственных снов. И в ту ночь Натали уснула, впервые позволив себе быть слабой рядом с кем-то. Впервые позволив себе чувствовать. А Лотти осталась рядом. Не потому что надо, а потому что иначе не могла. А иногда одного этого достаточно, чтобы начать дышать.