Держаться (Holding On)

Тишина — первое, что Виктор замечает. Она гнездится в унылых углах; оседает в пустом кресле, стоящем за завтраком напротив его собственного; подменяет звук тяжёлых шагов, следующих за ним из комнаты в комнату. Нет Джейса, напевающего себе под нос во время возни с изобретениями; нет тепла, греющего бок долгими вечерами. Только тишина. И Виктор. Совсем один. Он верит, что справится. Он провёл в беззвучии подавляющую часть жизни — в годы без Джейса — и был им вполне доволен. Но отныне тишина больше не желанная подруга. Теперь она грызёт его. Давит со всех сторон, заполняя пространство, оставленное мальчиком, мёртвой пустотой, которую Виктор не может изгнать. Просто не знает, как. И всё же пытается. Мелкие, бессмысленные заботы — его спасение. Переставлять книжные полки, чтобы потом вернуть их на прежнее место, — годится. Подогнать инструменты на верстаке, попутно измерив расстояние между ними, — самое то. Жаль, помогает недолго. Он хватается за старые чертежи, возвращается к наполовину завершённым проектам, но беспокойные руки не в состоянии сосредоточиться на чём-то одном. Мысли вращаются по заданной траектории, как ты ни бейся. С немалым разочарованием Виктор осознаёт: он ждёт. Ждёт Джейса. Всегда Джейса. Он не хочет позволять своим размышлениям устремляться так далеко, но это неизбежно, как рефлекс. Он задаётся вопросом, хорошо ли Джейс адаптируется, оправдала ли Академия его ожидания. Правильно ли питается, преуспевает ли на занятиях и в генерировании собственных идей. Заводит ли друзей. Возможно, уже завёл. Внутри ползёт рябь, искажая привычное и родное до уродливого, незнакомого. Он должен надеяться, что Джейс процветает в окружении людей, видящих его одарённость. Но побеждает эгоизм. Если место Виктора займёт кто-то другой… Он даже представить это не в силах. Дурная фантазия комкается и отбрасывается. Отвратительно, стыдно — думать так. Он не имеет права. Не имеет права ощущать пронзительную боль в груди, чахнуть под тяжестью тоски, настолько осязаемой, что кажется, будто вот-вот сломаются рёбра.  Он смешон. Надо отвлечься. Виктор меряет шагами квартиру; включает свет, затем выключает, затем включает снова, точно это спугнёт пустоту. До изнеможения работает, лишь бы не проваливаться в тишину. Но, старайся не старайся, правда остаётся правдой. Джейса рядом нет. И Виктор не знает, как без него жить. * Наступает вечер пятницы. Он не понимает, что ему с собой делать. Безучастно сидит в гостиной; на коленях — раскрытый книга. “История”, кожаный переплёт. Слова складываются в абстрактные фигуры. Уже четвёртый раз он читает одно и то же предложение, но едва ли постигает смысл. Взгляд приклеивается к часам каждые пару минут — стрелки ползут слишком медленно. Следует лечь спать. Самое разумное решение. Самое разумное? Как же. Одиноко лежать в темноте, пялиться в потолок, пока мысли тянутся к Джейсу, — увольте, ни за что. Он беспокойно ёрзает на старом бугристом диване, притворяясь погружённым в чтение. Грудь сладко стягивает предвкушение.  Часы бьют полночь. Раз. Два. Виктор не двигается. Тело наливается свинцом, зато разум, заточенный нервной, почти неистовой энергией, остёр до блеска. Завтра суббота, а значит, Джейс может приехать домой на выходные. Наверное. До отъезда в Академию тот ничего ему не обещал. Бледный, молчаливый, вошёл в ворота без каких-либо слов — лишь сгорбился, словно готовясь к удару. И после ни весточки. Никаких писем. Никаких сообщений. Только мучительная тишина. Возможно, Джейс всё-таки свыкся. Обосновался. Пустил корни; нашёл свою опору среди мраморных залов и бесконечных лекционных аудиторий, среди студентов, жадных до знаний, строчащих уравнения, гонящихся за открытиями. Возможно, за неделю понял, что страх перед Академией был именно страхом. Иррациональным, эфемерным и, оглядываясь назад, совершенно глупым чувством. Не более. Мысль пронзает Виктора ножом. Он проводит рукой по лицу. Сознаёт: поздний час вкупе с усталостью того и гляди доведут его до истерики. Всё-таки надо попытаться поспать. Хотя бы немного. Разочарование легче пережить отдохнувшим. Не успевает он встать, тишину разрывает звук. Стук. Не вежливый или мягкий, костяшками пальцев, — настойчивый, необузданный, прокатившийся по маленькой квартире удар кулака по дереву. Виктор вздрагивает всем телом; сердце подскакивает к горлу. Смотрит на дверь, застыв: громоподобное стучание не прекращается. Первым включается инстинкт самосохранения. Поздно ведь, очень поздно для посетителей. Во всяком случае, для посетителей с добрыми намерениями. Или… Надежда вспыхивает в нём, непрошеная, неконтролируемая. Он слетает с дивана. Кровь шумит в ушах, пока ноги пересекают комнату с рекордной скоростью. Чем ближе он к двери, тем стихийнее ломится в неё некто. Отрывистый ритм отчаяния поднимает в нём волны тревоги. Дрожащие пальцы находят замок. Открывать? Или нет? Щелчок — дверь отперта. За ней Джейс.  Задыхающийся, мокрые от пота вихры липнут ко лбу. Грудь вздымается с каждым вдохом. Стоит, покачиваясь, на пороге; глаза широко раскрытые, безумные и такие золотые. — Джейс… Не даёт закончить: ринувшись вперёд, сталкивается с ним в проёме, хватает за талию с ожесточением, до синяков. Виктор отступает было на шаг, но, опомнившись, вцепляется в косяк, желая устоять на месте. Тут же вскидывает руки, автоматически, рефлекторно; притягивает сотрясаемого крупной дрожью мальчика в свои объятия. —  Джейс, что… — запинается. Слова толкаются во рту, кое-как выстраиваясь во фразы, и вылетают друг за другом на крыльях ошеломлённого недоумения. — Что случилось? Как ты здесь оказался? Всё в порядке? Тебе нехорошо? Джейс зарывается лицом в изгиб его шеи — горячее прерывистое дыхание жжёт кожу. Руки сминают ткань халата так сильно, что белеют костяшки. — Я не мог ждать, — хрипло, напряжённо. — Только появилась возможность уехать, я… Я побежал на станцию. Взял первый же билет. Мне просто… — замолкает; плечи содрогаются. — Мне просто нужно было вернуться домой. Солнечное тепло разливается в груди Виктора. Домой. Он тихо выдыхает и крепче обнимает Джейса, прижимается щекой к слипшимся кудрям. — Глупый ты мальчишка, — бормочет нежно, освобождённо. — Тебе следовало дождаться утра. Ты выглядишь ужасно. Будто вот-вот упадёшь. — Не мог, — шепчет Джейс надтреснутым голосом. — Я не мог ждать так долго. Я пытался, но… Не заканчивает. Но Виктор понимает. Точнее, чувствует. В том, как Джейс держится за него — как утопающий за спасательный круг. В том, как тело, секунду назад напруженное до стального звона, обмякает в его руках. В том, как дыхание, поверхностное, учащённое, выравнивается с каждым новым глотком кислорода. Джейс всё ещё нуждается в нём. За время их разлуки ничего не изменилось. Пока не изменилось. Виктор закрывает глаза в совершенно эгоистическом ликовании. Он счастлив. — Пойдём, — зовёт, прижавшись губами прямо к ушной раковине Джейса. — Давай-ка заведём тебя внутрь, м? Джейс кивает — и не двигается. Виктор сам проводит его через порог. В камине пляшет огонь. Они уютно устраиваются в углу дивана. Джейс не разрывает объятия — ни по пути в гостиную, ни теперь. Руки сомкнуты на талии намертво, словно акт сепарации положит конец его цельности. А может, и существованию. Смиренно улыбнувшись, Виктор привлекает Джейса ближе, обнимает сильнее, вновь подчиняясь воле мальчика. Он не против подчиниться. Совсем не против. * На протяжении выходных Джейс следует за ним подобно второй тени. Кажется, его привязанность усилилась втройне (если подобное вообще возможно, учитывая степень глубины их слияния, предшествующую расставанию), едва ли давая Виктору обрести хоть мгновение покоя в пределах и без того слишком маленькой квартиры. Каждый раз, когда он пытается отойти от воспитанника, покинуть колдовской круг, очерченный волей Джейса, даже на краткий промежуток, тот стремится вдогонку — и неизбежно настигает. А после льнёт; с отчаянием, близким к боли. Руки беспрестанно тянутся — коснуться ладони Виктора, обвиться вокруг запястья, запутаться в подгибах рубашки, — будто жаждут ежесекундного подтверждения, что он здесь, всё ещё во плоти, всё ещё настоящий. Виктор рискует спросить об Академии только раз, ранним утром воскресенья. — Как твои занятия? — мягко подначивает, выглядывая из-за чашки. — Профессора — они хорошо к тебе относятся? Взгляд Джейса на секунду отрывается от пола, на котором он сидит, по-турецки скрестив ноги, с тем расчётом, чтобы щекой подпирать колено Виктора. Пальцы сжимают ногу чуть настойчивее, и мальчик уклончиво поводит плечами. — Да всё в порядке, — бросает он. — Это… неважно. Виктор хмурится. — Джейс… — Я не хочу об этом говорить. Сказано твёрдо. Не зло — устало. Измотанно. Поэтому Виктор не давит. Ставит чашку; ныряет пальцами в спутанные кудри, разглаживая их с неспешной, намеренной осторожностью. Долгий дрожащий выдох — и укрощённый Джейс склоняется перед ласкающей рукой, точно мотылёк, очарованный пламенем.  Оставшаяся часть дня проходит так же. Джейс немногословен. Если заговаривает, то уж точно не об Академии. Не рассказывает о лекциях, о других студентах или о собственных научных экспериментах. Нет, гораздо больше долгих бесед его интересует процесс запоминания каждой детали в облике Виктора. И прикосновения к нему при первой мало-мальски удобной возможности. Пальцы обрисовывают костяшки, обводят линию челюсти, пересчитывают родинки, рассыпанные по лицу. Это подавляет. Почти душит. Но Виктор не сопротивляется: не способен. Джейс взирает огромными умоляющими глазами, полными немого страха. В касаниях, в шёпоте, в шелесте вздохов — во всём — Виктор слышит подавленный вопль. “Не оставляй меня!” Господи, как же больно. Тяжесть давит на грудь безжалостно и остро. Это… Это его вина. Тревога Джейса, ненасытная потребность в утешении, то, как мальчик вздрагивает, когда он отодвигается даже на ничтожный дюйм, — всё это исходит от него, его несостоятельности, его безволия. Неспособности по-настоящему отпустить Джейса, расти и жить автономно. Поэтому он даёт в себя вцепиться. Даёт приникнуть, свернуться калачиком на диване, в кровати — где бы они ни были. Разглаживает скорбные складки на лбу трепещущими пальцами, шепчет в волосы тихие заклятья успокоения, прижимает к себе крепче, чем дозволено совестью. Неважно. Неважно, что там дозволено. В понедельник утром Джейс снова исчезнет. И сейчас — в украденные у судьбы мгновения — Виктор даст ему всё необходимое. И именно сейчас — в момент блаженства, взятого взаймы, — границы того, что он должен и не должен давать, начинают размываться. — Я пойду с тобой. Виктор моргает. Негромкое заявление застаёт врасплох. Он оглядывается на Джейса, готового проследовать в ванную, и сводит брови в явном замешательстве. — Что? Джейс смотрит на него сверху вниз — спокойно, непоколебимо. Повторяет: — Я пойду с тобой. Виктор растерянно фыркает. — Джейс, я собираюсь принять ванну. — Я знаю, — буднично отвечает тот. Ни проблеска смущения, ни дразнящей ухмылки. Лишь олимпийское спокойствие; богоподобная уверенность. Живот Виктора скручивает что-то неприятное. Он фыркает опять, качая головой, словно пытается развеять некий дурман. — Ты же не серьёзно. Выражение Джейса не меняется. — Серьёзно. Комната вдруг съёживается; воздух напитывается электричеством, как перед грозой. Виктор таращится на Джейса, ожидая кульминации нелепой шутки, но её не происходит.   — Джейс, — медленно произносит он, всё ещё убеждённый, что, должно быть, понял мальчика превратно, — ты не разделял со мной купание с тех пор, когда тебе исполнилось — сколько? Двенадцать? Джейс невозмутимо пожимает плечами: — И что? — И то, — подчёркивает Виктор, вновь разулыбавшись; правда, на этот раз скорее нервно, чем весело. — Теперь ты слишком взрослый для подобного. — Это не имеет значения. — Конечно, имеет, — настойчиво возражает, начиная беспокоиться. — Мы не должны… Я имею в виду, это не… Это не… — Не — что? — Джейс повышает тон; в голос просачивается разочарование, за которым позванивает нечто более тонкое, уязвимое. — Непозволительно? Неправильно? Виктор вскидывается, охваченный внезапным гневом. — Да! И то и другое! — Почему? — резко бросает Джейс, сузив глаза. — Почему так? — Потому что, — Виктор чуть задыхается, потрясённый тем, что ему вообще приходится объясняться. — Потому что ты вырос, Джейс. Мы не должны… Теперь всё иначе… — Всё так, как и было, — парирует Джейс. — Как и должно быть. А ты ведёшь себя будто чужой. Будто я не знаю тебя всю свою жизнь. — Я назвал причину, — Виктор стискивает зубы, стараясь сохранить самообладание. — Ты повзрослел. А я не… Я не могу… Джейс подвигается ближе, фактически прижимая его к двери ванной. — Мне без разницы, вырос я или что-то там ещё, Виктор. Тебе не нужно ничего от меня скрывать. Смех вырывается из Виктора хриплым карканьем. — Дело не в скрытности. — Тогда в чём? Виктор открывает рот — и закрывает обратно. Слова перепутываются прежде, чем он соображает, какие из них стоит выпустить наружу. — Это… — беспомощно мотает головой. — Это неправильно, Джейс. — Почему? — с вызовом. — Потому что я хочу проводить с тобой время? Потому что скучаю по тебе? Почему ты выворачиваешь всё это наизнанку? — Ничего я не выворачиваю! — выкрикивает Виктор. Пульс варварски грохочет в ушах. — Просто говорю нет, Джейс. Нет. Проси о чём угодно, но этого я тебе не позволю. Хватит. Отойди. Джейс игнорирует приказ; лишь шумно, рвано дышит — и кажется, что его плечи разрастаются с каждым выдохом и вдохом. Виктор очень старается выстоять перед этим напором. — Я сделал всё, о чём ты меня просил, — хрипло выдавливает Джейс, раздувая ноздри. — Учусь в Академии, любезничаю с теми самыми людьми, которых ты всегда ненавидел. И ты всё ещё мне отказываешь?  Виктор ожидал этого. Он ожидал — но сейчас, получив заслуженный укол, отшатывается в сторону. Душу съедает вина. — Почему? — дрожащим шёпотом вопрошает он. — Почему ты не можешь меня подождать? — Потому что не хочу быть отдельно от тебя! — взрывается Джейс; голос грубый, отчаянный. — Ни сейчас. Ни завтра. Ни на одну чёртову секунду. Его плечи сникают: битва окончена. — Потому что ты не оставил мне выбора, — тоже шёпотом. — Мне снова придётся покинуть тебя, а я… Я не хочу. Так что просто, прошу, пожалуйста, позволь. Виктор должен сказать нет. Теперь он видит предельно ясно: текущий миг — последний шанс доказать Джейсу, доказать себе, что он способен на это, способен провести черту там, где её никогда раньше не было. Сердце болезненно бьётся о рёбра — барабанный гул, пробирающий до самого нутра. “Просто скажи нет, — пришпоривает он себя, стискивая кулаки. — Докажи, что можешь. Просто скажи это”. Но Джейс прижимается к нему. И Виктор чувствует тепло, обезволивающее тепло большого тела, еле уловимую задержку чужого дыхания. Каждый неглубокий вдох кажется украденным с губ Джейса, и голова кружится от близости, и сознание плывёт, опьянённое ею; ошеломлённое ею. Он всегда был слабым, слабым человеком. — Хорошо, — шепчет Виктор, побеждённый. Ему бы казниться; испытывать сожаление, на худой конец. Но всё, что есть в нём, — облегчение. Джейс замирает от удовлетворения, едва слово слетает с языка. Виктор не успевает осознать свою капитуляцию: рука мальчика нащупывает дверь; распахивает ту, практически внося его внутрь. Ванная комната крошечная, не развернуться, клубящаяся паром от воды, приготовленной заранее. Туман окутывает обоих, вьётся вокруг, словно призрак.    — Джейс… — ноюще просит Виктор сам не зная чего. Голос подводит: на талию ложатся ладони, удерживая на месте, точно Джейс боится, что он сорвётся и сбежит. — Я знаю, — тихое бормотание, в котором дотлевает былая паника. — Просто дай мне… Виктор мог бы отказаться. Должен был отказаться. Но ноги царапает край ванны, и Джейс так близко, слишком близко. Жар курящейся купели меркнет по сравнению с теплом, источаемым смуглой кожей. Дыхание становится поверхностным, загнанным, теряется в желейном воздухе.        Джейс не ждёт разрешения. Движения обдуманны, благоговейны — он раздевает Виктора ласковыми, опытными касаниями. Виктор вздрагивает; не от тепла, от невыносимой нежности, которую ему предлагают. Джейс сбрасывает собственную одежду так же непринуждённо, ни разу не разорвав тонкую нить, связывающую их взгляды. Нет никакой спешки; одна безмолвная уверенность, что эта граница — как и прочие — скоро растворится. С бережной силой Джейс погружает их в ванну, не расторгая объятий. Вода объемлет тела своей горячей тишиной. Сердце Виктора яростно колотится под её толщей; каждый удар полнится чувством вины.    Он должен оттолкнуть Джейса. Должен встать и уйти. Но не делает этого. Как истинный глупец, даже не принуждает себя попытаться. Вместо законного сопротивления — сдача оружия. Он закрывает глаза. Не жар тому виной, не утомление. Просто так легче не видеть. Легче игнорировать линии, которые Джейс пересекает снова и снова, притворяться слепцом. Чего не замечаешь — того и нет на самом деле. Да же? Легче тонуть в молчаливой лжи. Она не подведёт. Она поможет выжить. * Проходит год. Дни сливаются в тягучий поток, однообразный, неизменный; каждый из них — отголосок предыдущего. Виктор обнаруживает, что считает часы до выходных, до мгновения, когда стук в дверь разорвёт паутину тишины. Жалкое существование, он знает. Жизнь вращается вокруг отрывистых моментов, которые Джейс соизволяет ему подарить. Но это всё, чем он обладает; благодаря чему превозмогает одинокое небытие. Субботу и воскресенье Джейс проводит дома; исключений из правила нет. Энергия внешнего мира следует за ним искрящимся шлейфом. Теперь он свободно делится историями о последних проектах, властолюбцах-профессорах, лабораторных открытиях, заставляющих его глаза сиять неподдельным волнением. Слова озаряют тёмные уголки квартиры, вдыхают жизнь в тусклые комнаты, где Виктор томится недели напролёт. Он самозабвенно внимает; мягкая, задумчивая улыбка изгибает губы, пока Джейс взахлёб рассказывает обо всех событиях, произошедших за пять последних дней. В нём расцветает гордость, тёплая, неоспоримая. Но также есть и боль. Тихая, неозвученная, терзающая всякий раз, стоит Джейсу начать повествование. Потому что Джейс всегда будет возвращаться домой с этим сверкающим шлейфом, пахнущим миром, свободой, будущим, а он никогда не займёт место рядом, не отправится в прекрасное далёко рука об руку. Никогда не увидит, насколько Джейс популярен и успешен; никогда не услышит, как тот обсуждает научные гипотезы со своими сверстниками-однокашниками; никогда не засвидетельствует триумф очередного открытия и золотистым заревом счастливых глаз любоваться тоже не сможет. Он — якорь, брошенный у берега, а Джейс уплывает всё дальше и дальше. Но он возьмёт хотя бы что-то. То, что предлагают. Каждое обронённое слово, каждое ускользающее прикосновение, каждый пристальный взгляд — Виктор коллекционирует их подобно редчайшим сокровищам; прячет в тайниках своего сердца. Знает: лучше не просить большего. Знает: его роль в жизни Джейса — точка; фиксированная, неподвижная, ждущая; всегда ждущая. Этого недостаточно. Никогда не будет достаточно. Но это всё, что у него есть. И Виктор подбирает крохи. * В нынешнюю пятницу Джейс приезжает поздно. Дух города всё ещё с ним: машинное масло, металл и что-то сладковатое; вдобавок — ноты изысканного одеколона, цепляющиеся за его одежду в последнее время. Только Виктор успевает поприветствовать воспитанника, тот падает на диван с довольным вздохом. Вытягивается во всю ширь, будто заявляет своё право на окружающее пространство. Ни теряя ни секунды, выпрастывает ладонь, маняще сгибает пальцы. В глазах — мягкая мальчишеская потребность. Виктор к ней до сих пор не привык. Как всегда нуждающийся, думает он. И неохотно улыбается. Чуть замешкавшись, всего на мгновение, он уступает — потому что, разумеется, делает это регулярно. Опускается рядом. Едва усаживается, талию по-хозяйски обвивает рука: Джейс тянет его к себе, пока зазор между их телами не оказывается устранён. Виктор чувствует тепло, источаемое юношей; широкая грудь вздымается и опускается ровно, спокойно. Большой палец рассеянно поглаживает ему бок — жест почти собственнический.  Виктор вздрагивает. — Жестокая выдалась неделя, — стонет Джейс, потирая лицо свободной рукой. Вторая крепко обнимает Виктора. — Но… О, ты не поверишь, что случилось. Виктор тихонько хмыкает, разрешая себе немного опереться на него, увлечённого чашкой дымящегося чая. — Что задумал на этот раз? — поддразнивает, взяв скептический тон. Джейс усмехается — искорки знакомого озорства — и тотчас меняет выражение с лукавого на сдержанное. Приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Сводит брови — Виктор сразу это отмечает. — Ну, я… Э-э… — потирает затылок; взгляд в сторону, как у виноватого ребёнка. — Да ничего особенного. Просто… всякие дела в лаборатории, знаешь. Рутина. Виктор наклоняет голову: любопытно, очень любопытно. — В лаборатории? — повторяет он. — Ты, кажется, был весь на иголках ещё минуту назад. — Да понимаешь, — натянутый смешок. — Сейчас столько всего происходит. Новые проекты, сотрудничество. Знаешь же, как бывает. Виктор задумчиво мычит, совсем не убеждённый. Наблюдает: Джейс ёрзает, избегая зрительного контакта, точно студент, пойманный на невыполненном домашнем задании. — В последнее время Мэл уделяет этому много внимания, — роняет внезапно, будто чтобы заполнить паузу. Украдкой косится на Виктора — и тут же отводит взгляд. — На неделе она часто заходила. Говорит, нравится видеть плоды нашей работы. Хотя я подозреваю, что ей одиноко в этом своём зале совета. Виктор замирает. Дыхание сбивается; он торопливо глотает чай, маскируя реакцию.    Имя, постоянно всплывающее на поверхность, — Мэл Медарда. Она часто фигурирует в рассказах Джейса. Проскальзывает тут и там, упоминается мимоходом, никогда задерживается под софитами, однако присутствует неизменно. Он не знает, почему обеспокоен. Тревожиться нет резона. Но кожу от её имени всё равно покалывает. — Похоже, она весьма заинтригована, — ровно, даже отстранённо. — Она гениальна, — легко отвечает Джейс, не обращая внимания на его состояние. — Я имею в виду, она просто… Многое видит насквозь. Понимаешь? Её слова о прогрессе, о будущем… То, как она говорит… Ощущение, что она знает, каким будет мир, на десять лет вперёд. Уклончивое хмм — Виктор тщится сохранить нейтральное лицо. Он наслышан о клане Медарда, о силе и влиянии этой легендарной семьи. Раньше он не размышлял о них всерьёз, не оценивал масштабы власти; кроме разве что анализа политических манёвров. А вот Джейс презентует Мэл с несомненным восхищением, и в глазах его искрится огонь, которого Виктор никогда прежде не видел. — Она интересовалась моей деятельностью, — продолжает Джейс. — У нас состоялась пара-тройка встреч. И, знаешь, у неё есть необходимые связи… Она вся в идеях, — неопределённо водит рукой, словно отмахивается от того, что только что поведал. — Конечно, рано ещё загадывать, но… Но это что-то значит. И Виктор расстроен больше, чем хочется признавать. — Вы строите совместные планы? — Да, — ухмылка. — Она поразительно предприимчива. То и дело задаёт вопросы, подталкивает к исследованиям гипотез, которые я бы и не рассматривал. Даже о финансировании заговорила, ну, для некоторых моих проектов. Сказала, верит в работу, что я делаю. Виктор с трудом сглатывает. Держаться, главное — держаться. — Это… достойно уважения, — слова выдавливаются через силу. Джейс не чует напряжения, слишком поглощённый собственным волнением. — Правда? Мэл даже пошутила, что, если я когда-нибудь захочу переключиться с науки на политику, она позаботится о вакантном месте. Ты можешь себе представить? Я — в политике? Смеётся, тепло и беззаботно. Виктор наклеивает улыбку — шаткую, пустую. Что с его настроением, почему этот разговор всё только портит? Джейс сызмала восхищался гениальностью, искал её в других, а Мэл — что ж, Мэл гениальна. Для горечи, едко разлившейся в желудке, нет никаких причин. Абсолютно никаких. — Она просто… внимательная, — задумчиво говорит Джейс. Откидывается на спинку дивана, неосознанно прижимая к себе Виктора ещё крепче. — Она помнит мельчайшие детали — например, какой кофе мне нравится или что я всегда забываю свои заметки в лаборатории. Клянусь, порой она проницательна прямо-таки до ужаса — почти так же, как ты. Но, хей, я не жалуюсь. Приятно, когда на твоей стороне больше одного игрока, верно? Пальцы втыкаются в чашку — ещё немного, и керамика треснет. Джейс безмятежно болтает; голос живой, насыщенный эмоциями, но Виктор теперь едва его слышит. Каждое упоминание о ней — игла, прокалывающая кожу; жжение, медленно изводящее нутро. “Прекрати, — велит он себе. — Успокойся, Виктор. Не устраивай сцен”. Но Джейс по-прежнему улыбается. По-прежнему сияет от того глубокого волнения, которое, как глупо считал Виктор, рождали лишь их совместные выходные. Боль яростно вонзает в него когти — и вдруг он разбивается вдребезги. — Ну, почему бы тебе тогда не отправиться к ней? — резко, отрывисто, словно лезвием по воздуху; в каждом звуке — шипящий яд. И — мёртвая тишина. Джейс замолкает, споткнувшись на неоконченной фразе. Ухмылка блекнет, превращаясь в нечто изумлённое, обескураженное. Разбухшее сердце передавливает Виктору гортань. Тяжесть собственной вспышки обрушивается на него без промедления; всепоглощающий ужас овладевает разумом.  — Я… Теряет дыхание. Все мысли — врассыпную; в голове правят бал беспорядок и паника. — Я не это имел в виду… Запинается: голос дрожит. Только бы вырваться из Джейсовой хватки. Только бы вырваться. — Я… Прости, Джейс, я не знаю, почему это сказал, я… Сознание заволакивает муть; сердце бешено выстукивает; он пытается найти слова, нужные слова, любые слова, чтобы исправить это, обернуть всё вспять. Только бы вырваться… Но Джейс не даёт. Хватает за талию, с силой тащит к себе. Виктор задыхается, теряет опору — Джейс усаживает его на колени, удерживая на месте крепче самых хитроумных пут, словно он растворится, если ослабить давление. — Джейс, — очередная попытка. — Джейс… Напрасно: под этим взглядом Виктор лишается воли. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло, я только… Я не хотел… — Виктор, — мягко прерывает Джейс; в голосе — спокойная уверенность. — Дыши. Виктор замирает. Коловращение цветастых пятен, разрозненных звуков — карусель реальности крутится слишком быстро, и всё же он делает вдох, поверхностный, судорожный. Мнётся в нерешительности; поднимает на Джейса глаза. И обнаруживает не гнев. Тот улыбается. Не шутливо, не насмешливо. Ласково, тепло, почти… радостно. Виктор моргает, совершенно растерянный. Улыбка Джейса становится шире, хватка твёрже. В ней не ощущается жестокости: он просто притягивает Виктора к своей мощной груди. Мгновение оба сидят в тишине — Виктор, дрожащий, сбитый с толку, и Джейс, смотрящий на него, как на нечто драгоценное, совершенно уникальное. А после, словно приняв решение, юноша подаётся вперёд. Тёплые губы трогают щёку — чистый, любящий поцелуй. Задерживаются ровно настолько, чтобы похитить способность Виктора дышать. Он столбенеет. Сердце совершает кувырок. Джейс целует снова — нежнее, прямо под глазом. Целует ещё — в переносицу. Виктор шокированно выдыхает. Ни пошевелиться, ни помешать происходящему не может: тело его предаёт. Млеет под каждым касанием губ — и напрягается в ту же секунду, когда касания обрываются. Джейс и не думает прекращать: прижимает Виктора к себе; чуть наклоняет ему голову, целует в лоб, в подбородок, неспешно, бережно — сокровенная ласка, буквально кричащая о безграничной привязанности. Джейс будто запоминает его, будто наносит на карту возлюбленные черты с помощью одних лишь поцелуев. Виктора сотрясает дрожь. Рассудок стенает, требуя наверстать упущенное, но тело… Тело беспрекословно подчиняется действиям Джейса, упиваясь ими вопреки голосу разума.    Спустя бесконечность Джейс, кажущийся наконец удовлетворённым, отстраняется. Глаза тёплые, прищуренные в тихом наслаждении. Теперь он улыбается раскованно, победно — душераздирающе, поскольку нет в том ни подколки, ни сомнения. Взгляд, полный любви, жаждущий любви. — Боже, ты прелесть, — произносит хрипло, преступно низко. Руки скользят вниз, обхватывают пальцы Виктора. Последний поцелуй достаётся костяшкам — непринуждённое завершение торжественного обряда; самая очевидная вещь в мире. Виктор не в силах отвести взгляд. Лицо розовеет; ладони, пленённые Джейсом, дрожат. Он не понимает. — Ч-что ты творишь? До него вдруг доходит, насколько компрометирующая у них поза. Он на коленях у Джейса, достаточно близко, чтобы чувствовать ровное биение его сердца. Достаточно близко, чтобы ощущать в этом пугающую интимность. Словно они… любовники.  Осознание накрывает внезапно. Щёки вспыхивают алым пламенем. Смех Джейса, грудной, мягкий, рождает в нём жаркий трепет. Не давая собраться с мыслями, тот целует вновь: нежно прикасается губами к подбородку, будто не имеет возможности вытерпеть даже секундное отсутствие близости. — Знаешь, — грубовато, дразняще, — для кого-то столь резкого… ты ужасно мил, когда бесишься.   Румянец расползается по коже с удручающей быстротой: лицо, кончики ушей, шея — всё заливает насыщенный кармин. Встревоженно фыркнув, Виктор шлёпает Джейса по груди — скорее раздражённый толчок, нежели что-то весомое. — Ты невыносим, — бубнит себе под нос. И понимает: зря старается. Прежний запал теперь не более чем догорающая спичка. Джейс лишь усмехается. Ловит руку Виктора, не позволяя ему отдалиться; переплетает их пальцы. Удерживает рядом, словно хочет подчеркнуть: ты часть меня, моя вторая натура. Хитрая улыбка, тёмные от веселья глаза — Джейс наклоняется ещё ближе, понижает голос до шёпота: — А ты неотразим. Для меня. Ты знаешь это? Виктор цепенеет. Каждая мышца натягивается как струна; глаза расширяются в чистой панике. — Я... Я не такой, — лепечет, едва не съезжая с коленей. Слабо упирается руками в широкую грудь, стремясь отвоевать дистанцию. — Не будь смешным, Джейс, прекрати... — Эй, эй, — осаживает Джейс нежно, но покровительственно, точно успокаивает испуганное животное. — Расслабься, я же не кусаюсь, — улыбка вмиг становится до невозможности коварной. — Если только сам меня не попросишь. Виктор издаёт бессвязный звук — нечто среднее между гневным возгласом и стоном неверия; лицо горит. Он пытается вырваться — опять. — Ты невозможен… Отпусти меня! — Тшш, — мурлычет Джейс, трогая кончиком носа его висок, — видимо, чтобы напоследок потрепать и без того расшатанные нервы. — Эй, тише. Я же только вернулся домой. Ну хватит, не отталкивай меня так… Виктор вздрагивает; дыхание сбивается, когда разум наконец обрабатывает слова. Сердце замирает. Руки, всё ещё прижатые к груди Джейса, прекращают на неё давить. — Останься, — бормочет тот, околдовывая теплом, которому невозможно сопротивляться. — Я скучал по тебе. Решимость ломается. Виктор, пылающий от смущения, отступает — Джейс торжествующе улыбается, поглаживая его спину медленными кругами.    — Вот так, — бархатно шепчет он. — Видишь? Так ведь гораздо лучше, правда? Виктор жалко хмыкает; утыкается в плечо Джейса, желая спрятаться от мучительного стыда. Он ненавидит лёгкость, с которой юноша его обезоруживает; ненавидит то, как простое прикосновение разрушает скрупулёзно выстроенные стены. И ненавидит себя, потому что отчаянно жаждет близости. Потому что сейчас понимает как никогда ясно, что близость эта преходяща. Он знает: скоро безграничная привязанность Джейса, тепло, так щедро им даруемое, перестанет принадлежать исключительно ему. Всё достанется ей. Мэл, гениальной, предприимчивой и блестящей. Олицетворению всего, с чем Виктор никогда себя не связывал. Чем никогда не обладал. Но в этот момент Джейс здесь; он обнимает его так, будто в мире их только двое. И боль внутри Виктора меркнет. * Очередные выходные приносят с собой привычное тепло присутствия Джейса. Где-то между недопитыми чашками чая, не нарушая спокойного ритма их повседневности, юноша упоминает о грядущем гала-вечере. Торжество, организованное Академией, — престижная выставка, на которой студенты представляют последние инновации членам совета, учёным и потенциальным покровителям. Многие видят в ней возможность доказать свою ценность, обзавестись финансированием, получить признание или шанс на сотрудничество. В текущем году работы Джейса демонстрируются впервые. Имя, идеи, бесчисленные часы труда будут выставлены на всеобщее обозрение. Джейс упоминает об этом вечером, обманчиво небрежно, но Виктор понимает сразу: его присутствие для воспитанника крайне важно. Перед ним встаёт дилемма. С одной стороны, хочется сходу и наотрез отказаться — возвращение в альма-матер, даже на один вечер, похоже на приглашение в свою жизнь тех самых призраков, от которых он так долго пытался убежать. А с другой… Джейс смотрит на него с серьёзным, характерно упрямым, очаровательно мальчишеским выражением лица, делающим все попытки сказать “нет” заведомо невозможными, и Виктор обнаруживает, что соглашается, толком не успев сообразить, почему. К моменту его появления празднество бурлит вовсю; люстры мягко рассеивают свет, покрывающий переполненную залу золотистой пыльцой; воздух гудит от разговоров и смеха. Виктор мнётся у входа, крепко стиснув набалдашник трости.  Не следовало приходить. Он чувствует ошибочность собственного решения мгновенно — словно эхо в комнате, полной голосов; стопроцентно присутствующее, но невидимое, теряющееся на заднем плане. Возбуждённая болтовня, заливистый хохот, блеск торжества в каждой паре глаз — всё кажется чрезмерно громким, излишне ярким, до безумия живым. В отличие от Виктора. Он тень, бледная, тонкая, незаметная в окружающем её великолепии. Здесь собраны умы острые, порывистые, фонтанирующие идеями, заряженные неисчерпаемым потенциалом. Они напоминают его самого — но в молодости, до того, как разочарование притупило грани мечты, а одиночество вросло в кости.    Теперь он тень. Пробираясь сквозь толпу, Виктор опускает голову, сутулит плечи. Он здесь чужой. Отныне. Вероятно, навсегда. Вдруг в многослойном шуме он слышит голос Джейса. Звучный, тёплый, безошибочно узнаваемый. В сердце заходится что-то хрупкое и болезненное. Глаза начинают выслеживать источник голоса раньше, чем Виктор осознаёт, притягиваясь к единственному человеку, заставляющему его ощущать себя связанным с этим миром. И вот Джейс; сияющий, пышущий энергией. Почти осязаемое волнение исходит от него, пока он оживленно жестикулирует перед небольшой кучкой собеседников. Широкая улыбка; прекрасно поставленный, глубокий голос. Виктора настигает знакомое ощущение — напоминание о том, насколько пустой станет его жизнь без Джейса. Он сжимает губы. Место юноши здесь, среди блеска и амбиций. Среди людей, в глазах которых горит неугасаемый огонь. Скай права: Виктор его обременяет. Желание уйти когтями впивается в грудь. Зря притащился, незваный гость. Суматоха, веселье, бесконечный хор голосов, жизнь, бьющая ключом, — реальность, иллюстрирующая то, как сильно он потускнел; как далеко ушёл от искры, некогда поддерживавшей в нём радость бытия. Он яростнее стискивает трость. Возможно, если ускользнуть сейчас, никто не заметит. Но тут, точно влекомые невидимой силой, родные глаза находят его, неловко топчущегося в противоположном конце залы. Виктор замирает. Лицо Джейса тотчас озаряется восторженным светом. Подобную реакцию он и представить себе не мог: будто лишь его вид превращает вечер в нечто особенное. Улыбка растягивается во всю ширь, добирается до самых глаз, украшая их морщинками-лучиками. И Виктор ощущает себя пригвождённым, распятым, обнаженным так, что перехватывает дыхание, словно Джейс одним только взглядом лишил его тщательно оберегаемых покровов. Юноша с непринуждённым обаянием покидает компанию, роняя напоследок короткие фразы, которые Виктор не улавливает, потому как единственное, на чем он способен сосредоточиться, —широкие, упругие шаги, направленные к нему через колышущееся людское море. Охваченный паникой, он пятится назад — бессознательная попытка раствориться в тени, прежде чем внимание Джейса проявится во всем своём изобилии, станет подавляющим. Но поздно. — Виктор! Его имя на губах Джейса звучит так броско и так уверенно. Виктор даже не успевает подумать о том, чтобы сделать ещё шаг назад, — Джейс оказывается рядом. Обвивает большими тёплыми руками; притягивает к себе. Виктор застывает, напуганный откровенным проявлением привязанности, но Джейс не отпускает. Держит надёжно, почти отрывая от пола. На мгновение мир замолкает. Джейс наконец отстраняется, улыбаясь до того радостно, что Виктор машинально удивляется, как человек может вместить столько чувства и не лопнуть. — Ты действительно здесь, — юноша понижает голос, будто хочет убедиться, что никто больше их не слышит; будто момент принадлежит только им. Испытывая странное смятение под обожающим взглядом, Виктор тихо сглатывает. Затем тоже улыбается: — Я сказал, что приду. Я не из тех, кто нарушает свои обещания, ты же знаешь. Улыбка Джейса становится невероятно нежной. Без всякого предупреждения он наклоняется и быстро целует Виктора в щёку — радость, кажется, слишком велика, чтобы её сдерживать. — Джейс! — шипит Виктор; толкает Джейса в грудь, неловко нахмурившись. Тот лишь смеётся, совершенно не смущаясь, и уже собирается что-то сказать, как вдруг... Кхм. Деликатное — и, без сомнений, намеренное — покашливание вынуждает их обоих отвлечься. Виктор напрягается; рука Джейса падает с его талии. Они выпрямляются синхронно, почти комично — и в поле зрения появляется Мэл Медарда, элегантная и собранная — ни дать ни взять настоящий политик. Идеальная бровь вздёрнута в беззаботном веселье; золотые украшения, вплетённые в волосы, и ослепительно сверкающие одежды заставляют её сиять словно нечто сакральное, неприкосновенное. Джейс, как и подобает джентльмену, быстро приходит в себя. — Мэл, — приветствует с игривой усмешкой, беря её за руку. Учтиво целует костяшки пальцев. — Я уже начал удивляться, где ты пропадаешь весь вечер. Думал, я тебе наскучил. Губы Мэл изгибает ответная улыбка, глаза блестят. — О, если бы я когда-нибудь заскучала в твоём присутствии, Джейс, ты узнал бы об этом. Я просто люблю эффектные появления. — Весьма справедливо, — бросает Джейс, приподняв уголки рта. Виктор молча наблюдает за ними, и что-то жгучее больно стягивает его живот. По правде говоря, он никогда не видел Джейса таким с кем-то ещё. На протяжение многих лет поведение мальчика с чужаками всегда было одинаковым — вежливое безразличие в лучшем случае, откровенная враждебность в худшем. Но это? Кокетливое подначивание, тепло, непринуждённое очарование... Джейс никогда ни на кого так не смотрел. Уродливое, омерзительное чувство возвращается, наваливается с новой силой, куда более жестокой и невыносимой, чем прежде. Взгляд Мэл обращается к Виктору. Острый и любопытный, он будто пытается что-то прочесть, проникнуть под кожу. В нём нет злого умысла, но Виктор всё равно ощущает себя под прицелом. — А вы, очевидно...? Джейс без особых усилий принимает подачу. — Это Виктор, — говорит он весело. ­— Мой… — замолкает, подыскивая нужное слово, и тут же с ухмылкой озвучивает выбор: — …наставник. Глаза, изучающие Виктора, загораются непонятным огоньком; улыбка приобретает прохладную отточенность. Тон же остаётся ровным, безукоризненно вежливым. — О, — понимающе тянет Мэл. — Тот самый Виктор. Итак, наконец-то я встретила человека, о котором Джейс, похоже, не перестанет говорить никогда. Виктор моргает, поражённый; щёки заливаются краской. Он качает головой с нескрываемой тревогой. — Это... не может быть правдой, — растерянно. Улыбка Мэл расцветает, во взгляде мелькает расчётливый огонёк. — Вы удивитесь, — замечает небрежно. — Он взял в привычку поминать вас по любому поводу. Честно говоря, я почти устала слышать ваше имя. Джейс настолько его затёр, что даже само звучание начинает раздражать. Джейс смеётся, смущенно потирая затылок. — Да ладно тебе, Мэл. Однако она не намерена так просто оставлять эту тему. Её внимание переключается на Джейса, цепко, почти пронзительно, а после возвращается к Виктору. — Наставник, — размышляет, склонив голову, словно пробует на вкус что-то незнакомое. — Вот как мы это называем? Виктор ощетинивается от интонации — по-светски легкомысленной, но с едва ощутимым подтекстом, точно Мэл знает тайну, которой не знают они. — Я — да, — отрезает, звуча слишком категорично, слишком оборонительно. — Весьма уместно, — задумчивое хмыканье. — Помогаете ему обходить острые углы, да? Что ж, видимо, у Джейса есть манера привязываться к... удивительным людям. Виктор вцепляется в трость. Он рано научился распознаванию определённых сигналов — незначительных изменений тембра, двоякого смысла выбранных слов, эмоций, зашифрованных во взглядах. Ясно как день: Мэл питает к нему неприязнь. Не в том явном, прямом значении, какое свойственно обыкновенному презрению, нет. Более тонкую, выверенную, просчитанную неприязнь, присущую лишь опытным игрокам политической арены. Джейс, не нашедший в реплике ничего криминального, усмехается и вмешивается в диалог, опережая Виктора: — Мэл, перестань его дразнить. Не то отпугнёшь раньше, чем он увидит, насколько очаровательной ты можешь быть на самом деле. — Отпугну? — Мэл приподнимает бровь. — Не думаю, что кого-то вроде Виктора так уж легко выбить из седла. Уверена, время, проведённое в Академии, отменно его закалило. Слова действуют как завершающий удар, подтверждая все горькие мысли, роившиеся в разуме. Конечно, она знает. Знает, что именно представляет из себя Виктор по мнению Академии, и не боится обратить это знание в оружие. Он распрямляет плечи. Проблеск уязвимости исчезает под маской обманчивого спокойствия. — Что ж, верно, жизненные трудности этому лишь способствуют, — благовоспитанная улыбка, не доходящая до глаз. — Полагаю, роскошь клановых привилегий и фамильного состояния доступна далеко не каждому. Выражение лица Мэл не меняется, но Виктор замечает тень в её взгляде — почти неуловимое изменение, подтверждающее: укол достиг цели. Джейс, удивлённый, тихонько посмеивается. — Не знал, что тебя так сильно волнуют светские сплетни, — большая ладонь ложится на поясницу Виктора. — Хотя в отношении семьи Медарда, наверное, трудно их игнорировать.  Вылинявшая, истёртая по краям улыбка кое-как удерживает на плаву — и Виктор продолжает улыбаться. — Трудно игнорировать тех, кто оставляет след везде, куда бы ни пошёл, — взгляд возвращается к Мэл. — А репутация советницы бежит впереди неё самой. — Прошу вас, — та чуть склоняется в притворном уважении. — Зовите меня Мэл. Воздух между ними чуть ли не дрожит: сгущается напряжение, причину которого Виктор не совсем понимает. Она атаковала первой; осторожный, обдуманный выпад, замаскированный под вежливость. Да, он не догадывается, в чём корни её мотива, однако чувствует себя обязанным ответить тем же. Предгрозовое затишье прерывает Джейс. — Уже сближаетесь, да? — острит, лукаво косясь то на одного, то на другую. — Осторожнее, Виктор. Она очень резвая. Ты на полпути к завершению вербовки. Мэл смотрит на Джейса, и что-то в ней меняется. Улыбка, сдержанная, хладнокровная, сходит на нет под воздействием тихого тепла, которое Виктор ощущает сразу. Он знает этот взгляд. Потому что видел его раньше.  Советница вновь смеётся, на сей раз искренне. Протягивает руку; ласково гладит Джейса по плечу. — Можно ли меня винить? Как ты и сказал, я обладаю прекрасным чутьём на потенциал. — О, знаю, — усмехается Джейс. — Тебе не потребовалось много времени, чтобы вонзить в меня свои когти. — Вонзить когти? — повторяет Мэл с насмешливой досадой. — Я просто вижу талант там, где большинство других сомневается. — Да, точно. Первый кадр: я ночами просиживаю в лаборатории; следующий: появляешься ты, обещаешь финансирование и поддержку совета, прежде чем я успеваю осознать, что происходит. — Мне нравится действовать быстро, — отвечает Мэл, плавно скользя пальцами по чужому запястью. — Когда что-то выглядит многообещающим, я предпочитаю не терять времени. Глаза юноши искрятся весельем. — А я не имел ни единого шанса на сопротивление, — поддразнивает он. — Думаю, ты обвела меня вокруг пальца уже во вторую нашу встречу. Мэл, не сводящая с Джейса взгляда, нежно бросает: — Мне хватило первой. Виктор молча наблюдает за ними обоими. Боль в груди с каждым словом становится всё сильнее и сильнее. Он осознаёт с ужасающей ясностью — эти двое подходят друг другу, естественно и безупречно, словно созданы по одному лекалу. Половинки эталонного целого. Мэл смягчается в присутствии Джейса, как влюблённая дева: острые грани шлифуются чем-то чувственным, откровенным; Джейс, в свою очередь, с лёгкостью впитывает внимание Мэл: природное обаяние, идеально гармонирующее с её стальным самообладанием. Вместе они сияют. Великолепные. Ослепительные. И правда этого открытия стоит сейчас перед ним, такая суровая, что он не может от неё отвернуться, как бы отчаянно ни хотел, не может притвориться слепцом, не видящим истины, давно известной остальным. Виктор не принадлежит их миру. Больно. Боже, как больно. Больше, чем должно бы. Больше, чем он когда-либо предполагал. Залу затягивает мерцающее марево. Слишком шумно, слишком светло, слишком жарко. Трудно что-либо разглядеть. Смех Джейса сливается со смехом Мэл, безмятежный, задорный, свободный. Горечь закипает в Викторе подобно страшному яду. Ещё миг, и она толчками извергнется наружу — мерзкая, постыдная мешанина чувств, которую теперь не удержать; не загнать обратно это отвратительное месиво из обиды, зависти, какой-то безумной тоски… Его тошнит. Она пробивает себе путь, расстреливая оболочку самоконтроля, угрожая превратить её в решето, и потому нужно срочно уходить. Прямо сейчас. Нужно убираться прочь, убиратьсяпрочьубиратьсяпрочьубиратьсяпрочь... — Виктор? — голос Джейса прорывается сквозь бешеное колотьё в голове. — Ты в порядке? Виктор опускает подбородок. Встретиться взглядом с Джейсом? Нет, ему не хватит смелости. Мало ли что будет выражать его лицо. Тот ведь заметит, непременно заметит и неизбежно всё поймёт… — Я… — он запинается; горло болезненно сжимается. Заставив себя проглотить нарастающую панику, выдавливает: — Мне нужно подышать. И, прежде чем Джейс успевает дотянуться до него, разворачивается на каблуках. Спасается бегством. * Виктор продирается через толпу с целенаправленной настойчивостью, низко свесив голову, сосредоточив взгляд только на ближайшем выходе. Тепло залы иссушает его, точно лихорадка, беспощадная, удушающая, давит на череп невыносимым гулом. Он не останавливается посмотреть, следует ли за ним Джейс: не доверяет себе, чтобы не начать цепляться за привычное, спасительное враньё. Поэтому бежит, бежит и не смеет оглядываться. Боль тычет сердце раскалённым кинжалом, когда он, спотыкаясь, выбирается наружу и падает в объятья ночной прохлады. Глухая тишина садов Академии поглощает его целиком. Он резко вдыхает. Раз, другой, опираясь на каменные перила; пальцы стискивают холодную твердь с отчаянием, до побелевших костяшек. Этого не может быть. Это не должно быть настолько больно. Настолько сильно. Катастрофически. Но ужасная правда, всплывшая сегодня вечером, правда, которой он самозабвенно избегал, разрывает каждую его клеточку, превращаясь в нечто сумасшедшее, в то, что больше нельзя отрицать. “Ты ревнуешь, — шепчет жестокий голос из глубин сознания. — Ты сам заставил его уйти. Сам напросился на это”. Виктор зажмуривается, отгоняя дикую мысль, словно хочет задушить тьму одной лишь силой. Но, как ни старайся, она дышит под кожей, просачивается в щели между костями, бьётся, точно второе сердце, и не желает отступать. — Виктор? Боже мой, ты в порядке? Голос выводит его из состояния шока. Всё внутри подбирается; страх скручивает живот узлом, когда он поворачивается к источнику. Сэйло. С последней встречи утекло очень много воды, но этот мужчина остался прежним — шикарным, утончённым и чересчур проницательным. — Ах, это и вправду ты, — резюмирует Сэйло. Взгляд блуждает по Виктору в течение долгой секунды, после которой начинает выражать что-то близкое к озабоченности. — Господи, ты белый как полотно, — добавляет пришедший, наклонив голову. — Тебе, вероятно, плохо? Может, позвать кого-нибудь? — Нет, — излишне жёстко отрезает Виктор. Бурная реакция слегка выбивает Сэйло из колеи: озабоченность сменяется удивлением. Однако тут же его вид становится заинтригованным. Виктор, выругавшись про себя, пытается одолеть панику, тяжело и часто дыша. — Я в порядке, — отталкивается от перил, горя желанием уйти. — Честно, не стоит из-за меня суетиться. — Как скажешь, — скептическое хмыканье. Чужие глаза скользят по Виктору медленно и оценивающе — так, что начинает зудеть кожа. Взгляд липкий, жгучий. Хочется бежать от Сэйло без оглядки или хотя бы увеличить расстояние между ними настолько, насколько вообще возможно. Он уже почти поверил, что его наконец-то оставили в покое, когда старый знакомый ни с того ни с сего заговаривает вновь: — Давно не виделись, верно? Виктор коротко кивает: — Верно. — Вижу, годы были к тебе добры, — замечает Сэйло, рассматривая его с почти непристойным интересом. — Полагаю, ты выглядишь лучше большинства из нас. — Не знал, что ты ведёшь учёт, — сухо парирует Виктор. — О, я думаю, многие люди в Академии сдали… свои позиции. В той или иной степени, — Сэйло делает шаг вперёд, оказавшись достаточно близко, чтобы Виктор мог учуять густой запах одеколона, исходящий от дорогого пальто. — Ты всегда был диковинкой, Виктор. Немного резковатый, да, но всё же Академии не хватало твоей, эээ… уникальности. Изучает волосы Виктора, ставшие куда длиннее, нежели он носил в студенческие годы. — О, посмотрите-ка на это. Ты отрастил волосы. Виктор встаёт на дыбы мгновенно. — Не подозревал, что мои привычки в уходе за собой будут представлять для советника большой интерес. — Тебе идёт, — голос Сэйло сочится напускным обаянием. — Мне кажется, ты ощущаешься чуточку мягче. Виктор борется с сильным желанием поморщиться. — Спасибо, — холодно отвечает он. Нужно покончить с этим дурацким разговором. По какой-то причине инстинкты кричат: уходи, уходи, пока диалог не мутировал во что-то извращённое. Но, прежде чем он успевает хотя бы немного пошевелиться, Сэйло придвигается вплотную. Так близко. И тянет руку к его волосам. Прикосновение неторопливое, ласкающее. Кончики пальцев скользят по прядям, словно имеют на это полное право. Тело Виктора реагирует раньше разума: он отшатывается назад столь резко, что врезается плечом в перила. Дыхание прерывается, сердце колотится в горле, беспардонная наглость вторжения потрясает до глубины души. Руки Сэйло зависают в воздухе на долгий миг — а затем он отпускает их. — Что… Какого чёрта ты делаешь? — выпаливает Виктор. — Ты действительно красивый, — бормочет Сэйло почти рассеянно, будто озвучивает факты сам для себя. — И всегда был красивым, признаю. Но сейчас… Ты просто восхитителен. Виктор вздрагивает; мурашки ползут по телу там, где его коснулись. Кипящее отвращение затапливает внутренности, смешиваясь с вернувшимся шоком, с осознанием абсолютной неправильности происходящего. — Не трогай меня, — выплёвывает он, задыхаясь. Улыбка советника держится как приклеенная. — О, ну хватит, — шёпотом. — Не играй со мной в ледышку. Я лишь любуюсь тем, что вижу. Виктор повышает голос: — Я сказал, не трогай меня. Сияющая физиономия Сэйло тускнеет. Маска благодушия отбрасывается; расслабленность черт трансформируется в уродливую гримасу, лишенную всяческого притворства, выражающую исключительно гнев, и он рычит: — Ты как был, так и остался неблагодарным маленьким созданием. А после с яростной силой дёргает Виктора к себе. — Отпусти меня, — губы немеют, дыхание учащается, по позвоночнику прокатывается волна первобытного страха. — Отпусти, или я закричу… Но он шепчет это, шепчет, погибая от ужаса. — А, ясно, — кривится Сэйло. — Всё ещё играем в недотрогу, да? Виктор предпринимает попытку вырваться из захвата — безуспешно. — Не знаю, о чем ты, но разговор окончен. — Слушай, хочу кое в чём признаться. Никогда не понимал этого до конца, — ухмылка Сэйло обращается в оскал. — Как кто-то вроде тебя вообще смог попасть в Академию? Забыв обо всём, Виктор цепенеет. — Ни связей. Ни имени. О деньгах и говорить нечего. Бесполезный калека из Нижнего города, — Сэйло качает головой. — И тем не менее, каким-то загадочным образом, вопреки всем обстоятельствам, тебя приняли. Ну разве не чудо? Страх Виктора моментально угасает — взамен вспыхивает злость. — Что ты имеешь в виду? — цедит он сквозь зубы. Сэйло вновь улыбается. — Неужели я должен объяснять? Собрав во взгляде всю свою ненависть и остатки испуга, Виктор вскидывает подбородок. Сэйло принимает это за приглашение. — Послушай, Виктор, мы оба знаем, как строится карьера в местах навроде Академии. Заслуги, например, могут помочь только до определённого момента. До момента, когда тебе больше нечего предложить. Но шарм? Или некая… доступность? — оскал стервенеет. — Вот это доведёт тебя куда угодно. Намёк — пощёчина, оставившая Виктора ошеломлённым. — Ты думаешь... — голос дрожит; пальцы сводит судорогой. — Ты думаешь, я... Сэйло издаёт фальшиво-участливый смешок. — О, не скромничай. Все мы видели, как скоро профессора тебя приняли. Видели, как они стремились наставлять и спонсировать нового студента, какое проявляли радушие. Бедный блестящий мальчик, которому больше некуда идти? Совсем один в учреждении, управляемом людьми с огромной властью? — он наклоняет голову. — Скажи мне, Виктор, сколько частных уроков потребовалось? Сколько поздних вечеров в их кабинетах? Водопад ледяного омерзения обрушивается на Виктора, вышибая воздух из легких. — Ты... Горло сдавливает невидимая рука. Вспенившаяся кровь ревёт в ушах, гонимая чем-то безумным, чем-то, что вот-вот сожрёт его целиком и не подавится. Сэйло слегка наклоняется. Голос — приглушённое шипение змеи: — Ты обменял своё тело на место в Академии, Виктор? Поэтому сумел проползти наверх? — взгляд бесстыдно шарит по нему вверх-вниз, вверх-вниз. — Если я прав, то... зачем останавливаться сейчас? Я определенно способен сделать так, чтобы это стоило твоего времени. Желудок выворачивается наизнанку, горло жжёт желчь. Виктор чувствует себя больным. Больным, оскорблённым и злым одновременно. — Ты отвратителен, — шепчет он. Разъярившись, Сэйло подтаскивает его ещё ближе. — Джейс знает о твоих проделках? — вопрошает тихо, с садистским наслаждением. — Знает, каким человеком восхищается? К какой привязался грязи? Кровь Виктора застывает в жилах. Он давится воздухом. Что-то царапает грудь — ярость ли, стыд ли; что-то слишком запутанное, чтобы подобрать этому имя. Пульс зашкаливает; всё тело трясётся. Но, прежде чем он успевает произнести хотя бы слово, хоть как-то отреагировать, случается странное. Размазанное пятно движения. Внезапное смещение в пространстве. А потом… Жуткий треск — Сэйло падает навзничь. Сначала Виктор даже не замечает. В тот момент, когда хватка исчезает с его руки, он отступает назад к перилам, прерывисто дыша. Впивается ногтями в холодный камень. Пока к нему мало-помалу возвращается самообладание, кровь грохочет в голове, как боевой барабан. Он на мгновение зажмуривается. Сознание кружится, перемалывая то, что произошло, что подразумевалось, что Сэйло хотел сказать… И наконец, сквозь дымку собственных мыслей, он слышит это. Неповторимое чавканье кулаков, встречающихся с беззащитной плотью. А за ним — низкий, гортанный звук; стон боли или гнева, он не может точно понять. Ещё один глухой удар; скрип костяшек, бьющихся о чужую кость снова, снова и снова. Глаза Виктора резко распахиваются. Джейс. Он видит его, нависшего над Сэйло; шквал силы и бешенства; широкие плечи, вздымающиеся в неукротимой ярости. Советник под ним, распластанный на земле; руки подняты в жалкой защите, но Джейс беспощаден, нанося удары один за другим со всей страстью одержимости. Виктор замирает, в который раз обомлев от шока. Силится понять — когда Джейс сюда попал? Много ли услышал? Неважно. Потому что прямо сейчас Джейс не останавливается, а Сэйло больше не сопротивляется. Просто корчится от ужаса и боли, неспособный сделать ничего, кроме как принять роль жертвы. На периферии мелькает кто-то посторонний. Мэл. Застыла поодаль; глаза расширены; губы раскрыты; одна рука слегка приподнята, словно девушкой владеет неосознанное желание вмешаться. Однако Мэл не двигается. Пригвождённая к месту, заворожённо наблюдает за разворачивающейся экзекуцией. Чужое бездействие помогает Виктору выйти из транса. — Джейс, — сорванно зовёт он, подталкивая себя вперёд. Хватает Джейса за руку, стремясь оторвать от Сэйло. Безрезультатно. Всё равно что пытаться сдвинуть гору: тот совершенно не поддаётся. — Джейс, остановись, — сжимает предплечье сильнее, чуть встряхивая юношу, — ты же убьешь его, прошу! — Ага, — фыркает Джейс, занося кулак. С головой погруженный в собственную ярость, легко отмахивается от Виктора, едва его признавая. Следующий удар достигает цели с тошнотворным хрустом, от которого сводит живот.  — Прекрати! — кричит Виктор. Но Джейс не слышит. Он раздувает ноздри, жадно вбирая воздух. Широкая грудь поднимается и опускается с каждым новым ударом. Никакого колебания, никакого контроля — только чистая, необузданная жестокость, чудовищная жажда расправы. Виктор никогда его таким не видел. Из Сэйло вдруг вырывается странный всхлип. Невнятный, булькающий. Почти как предсмертный вздох. Виктора пронзает молнией. “Останови его! Срочно!” Он больше не думает. Просто движется. Со всей силой, на которую способен, бросается между ними; врезается Джейсу в бок. Должно быть, помогает угол столкновения: тот теряет равновесие. Спотыкается о Сэйло, а затем, увлекаемый инерцией, падает на скамейку, стоящую рядом. И тут же вскакивает на ноги. Как дикий зверь, готовый к нападению, он не сводит глаз с Сэйло, лежащего у его ног, в грязи, истерзанной кучей. Но, прежде чем Джейс успевает подумать о новой атаке, Виктор встаёт перед избитым советником, заслоняя того собой. — Хватит, — руки взлетают, чтобы прижаться к вздымающейся груди Джейса. Под ними очумело долбится сердце. — Хватит, Джейс. Джейс на него даже не смотрит. Всё тело мальчика дрожит; мышцы напряжены до такого предела, что Виктор чувствует их вибрацию. — Я не закончил, — хрипло выдавливает Джейс. — Я, блядь, ещё не закончил, просто дайте мне... Виктор скользит ладонями вверх, обхватывает его закаменевшее лицо, направляя взгляд обратно к себе. Большие пальцы касаются острых краев челюсти. Смуглая кожа обжигающе горяча на ощупь; мокра от крови, пота и гнева. — Джейс, — бормочет тихо, умоляюще. — Взгляни на меня. Поначалу Джейс сопротивляется. Глаза, будто два взведённых курка, всё ещё прикованы к распростертому на земле Сэйло. Да, Виктор никогда не видел Джейса таким. Настолько подавленным, настолько поглощённым злобой, глухим к голосу разума. Горло стискивает паника. — Пожалуйста, — шепчет он. И тогда Джейс преображается: зрачки расширяются, пожирая насыщенно-карюю радужку, пока не остаётся ничего, кроме слепой черноты, раскалённой от ненависти. —  Он... — слова запинаются друг о друга; голос ломается. — Он сказал... Сказал, что... он... — Я знаю, — выдыхает Виктор. — Я знаю, Джейс. Но ты должен остановиться. — Я убью его нахер, — выплёвывает Джейс. — Он ведь пытался… Он пытался… — Теперь я в порядке, видишь? Мы можем уйти? Можем мы просто уйти, пожалуйста? — Я убью его, — повторяет, уже плача. Слёзы Джейса лишают Виктора дыхания, заставляя испытывать боль настолько лютую, что перенести её попросту невозможно. Джейс разваливается на части, Джейс в ярости, Джейс страдает, а Виктор не знает, как до него достучаться, как оттащить от края пропасти, как одолеть съедающую его тьму. Он совершает единственное, что приходит в голову. Целует Джейса. Это должно было случиться быстро, целомудренно, подобно тем поцелуям, которые Джейс всегда дарил ему, но Виктор тает от первого же прикосновения. Беспомощно стонет в губы Джейса, робко прижимается к нему. Забывшись, чуть приоткрывает рот — вкус соли, железа и кожи втекает внутрь, приятно давит на язык. Ловит губами рваные выдохи Джейса, остолбеневшего, не реагирующего ни на одно из его действий. Едва Виктор находит в себе силы отстраниться, попадает под прицел огромных глаз, пылающих неведомым чувством. — Ты не отвлечёшь меня этим, — рычит Джейс. Виктор целует его снова. И снова. И снова. В губы — в верхнюю, нижнюю, в каждый уголок; ещё, и ещё, и ещё; всё нежнее и нежнее. — Милый, — шепчет он между поцелуями. — Любовь моя, вернись ко мне. Джейс стонет в ответ, столь низко и голодно, что по спине пробегают мурашки, а ноги начинают дрожать. Окончательно сдавшись, тянется к Виктору: пальцы находят изгибы его бёдер, собственнически впиваются в них, притягивая того вплотную. Ни дюйма свободного пространства; тела их буквально склеиваются, спаянные жаром, охватившим обоих. Трость валится под ноги с гулким клацаньем, но никого это, кажется, не волнует. Их рты смыкаются в поцелуях вновь и вновь; влажное ласковое чмоканье перемежается резкими, отчаянными вдохами. Виктор чувствует, как Джейс содрогается под его руками, как трепещет от слишком большой любви, слишком большой ярости, слишком большого всего. — Виктор, — стонет ему в рот надломленно и хрипло. Стон выворачивает Виктора наизнанку, заставляя хотеть продолжать, продолжать растягивать мгновение, отдавать Джейсу себя. Если это означает, что мальчик останется здесь, рядом с ним, навсегда рядом с ним, он готов. Но тут их воздушный пузырь протыкает сдавленный хрип. Сэйло. Мир внезапно возвращается — далёкий гул голосов, медный привкус крови, ночная прохлада. Виктор отшатывается; ужас обрушивается на него девятибалльной волной. Что он натворил? Взгляд сию же секунду устремляется к Мэл. Советница неподвижно стоит на краю разыгравшейся сцены, охваченная тем же ужасом. Никакой маски самообладания, никакой вуали безразличия — только грубое, нефильтрованное отвращение, вонзившееся в Виктора, точно острие ножа. Взгляд Мэл — на него, на них — уничтожает в нём остатки наивной веры в благополучный исход. Она будто стала свидетельницей чего-то противоестественного, чего-то мерзкого. Будто при ней совершили непростительное зло. Джейс бросается к Виктору, простирая руки, чтобы обнять его лицо, — но он, охваченный отвращением к самому себе, отталкивает воспитанника, прежде чем тот успевает подойти чересчур близко. — Нет! — протестующе выкрикивает Джейс, пытаясь снова схватить его. — Не останавливайся, нет… Продолжай, пожалуйста, прошу, Виктор! Виктор сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, приветствуя отрезвляющее жжение. Отрывисто командует: — Ты должен отвести советницу Медарду внутрь. Застыв, Джейс отчаянно трясёт головой. — Нет, — голос слегка дрожит. — Нет, я тебя не оставлю. Виктор собирается с духом; сглатывает комок вины, застрявший в горле. — Это не просьба, — отрубает он. — Веди её внутрь. Джейс смотрит на него, не веря своим глазам. — Сейчас, Джейс! — рявкает Виктор. Тот вздрагивает, потрясённый резкостью тона. Замирает на какое-то мгновение. Не дышит. Лишь вперяется в Виктора взглядом, судорожно ища хотя бы искорку отклика, хотя бы что-нибудь, что придало бы всему этому смысл. Но Виктор не даёт ему ничего. Лицо Джейса искажает боль. Дыхание прерывается, словно он получает неожиданно сильный тычок в солнечное сплетение. Впервые ярость покидает его полностью, оставляя после себя детскую беззащитность. — Не уходи, — молитвенно шепчет он. — Просто… просто дождись меня. Виктор, заледеневший, непроницаемый, хранит молчание. И Джейс подчиняется. Вслед им Виктор не смотрит. Знает: если увидит, как мальчик оглядывается через плечо, как подрагивают разбитые руки, будто желая опять потянуться к нему, то просто сломается. Поэтому он отворачивается. Уставясь в одну точку, ждёт, когда тяжёлые шаги начнут затихать и сад вновь погрузится в беззвучную тьму.