ночью вничью

Ночью на побережье тихо. Бьются волны друг об друга, морская пена ласкает камни, поскрипывают не спящие цикады: они спать не хотят, у Явуза — не получается. Ночью безлюдно, ни одной живой души; а вокруг Явуза все наоборот: людей много, да ни одного с душой. Он устало перебирает тяжёлыми ногами по кривой, ребристой дороге, волоча собственное тело с трудом. Ветер дует, начинается шторм; холодно, но не от этого. По коже — мурашки. Ночью на побережье мрачно. Море больше слушает твою боль, как днем, не убаюкивает печаль, волны не обнимают, напротив, зазывают, набрасываются, шипя, являя свою тьму. Все секреты полудня спутываются во мраке полночи. Явуз сам по себе — один большой секрет, никем и никогда не разгаданная тайна, матрешка, которую не разобрать до конца. Мелко подрагивает глаз, челюсти сжаты, напряжены до предела — можно накалить электричество. Он спотыкается, зацепившись мысом лакированной туфли за камень. Наверное, останется царапина, но это ничего по сравнению с той черной пустошью в голове после взрыва. Явуз не успевает ничего осознать, но не падает, даже едва не сшибает с ног Фидан. Её лицо расслаблено, и во мраке ночи морщины на лице незаметны совсем. Она смотрит на него, пошатнувшегося и так и застывшего, сверху вниз своим холодным, приковывающем к земле взглядом. Ветер играет с ее кудрявыми волосами, щекочет ими лицо. Явузу не то что прикасаться к ее кудрям, на нее даже смотреть теперь — величайший грех. Фидан молчит, но ее молчание громче любого крика, ярче вспышки молнии, понятней любых слов. В этой тишине светлая тоска и разочарование, бури и взрывы, печаль и радость. — Теперь ты доволен? Явуз обессилено опускается на колени, безвозвратно пачкая костюм и руки в песке. — Молчишь, — Фидан констатирует, безэмоционально пожимая уголками рта, — ну, ничего, знаешь, зато я довольна, — на губах появляется легкая усмешка, и, заглянув в ее глаза, мужчина видит привычных пляшущих чертей с вилами, — я добилась своего. Мой племянник жив, а ты – уничтожен, Явуз. Он цепляется пальцами за холодный песок, пытается удержаться, не упасть лицом в грязь. Он ведь всю жизнь пытается только лишь удержаться на плаву, а цель должна оправдывать средства, не средств не хватает. Явуз берет у жизни взаймы, идет ва-банк, отбирает у всех, кто проходит мимо, но тщетно: цена высока, расплатиться можно только кровью. — Если бы я только мог, Фидан...— он обречённо хрипит, слова раздирают горло. — Ты все мог, — отрезает безапелляционно, — ты все можешь, когда любишь, любить – значит отказываться от чего-то, жертвовать. Явуз бегает глазами по ее лицу, то ли желая его впитать, запомнить, то ли ища ответы на так и не высказанные вопросы. — Я люблю тебя, — тихо шепчет на выдохе, срываясь на мольбу. Фидан привычно хмыкаетт. — И я люблю, люблю того, ради кого пожертвовала собой, — в голосе у нее сталь и металл, — а ты пожертвовал мной. Счёт оплачен, но у него их слишком много, сроки давности просрочены, проценты льются рекой. Зеленые сады в глазах Фидан замерзают, хотя губы трогает легкая улыбка. Ветер только усиливается, Явуз чувствует, как сжимаются продрогшие мышцы. Он хочет коснуться ее руки, но вместо запястья — только порыв ветра, уносящий с собой мираж и все мечты, о которых он когда-либо смел или нет думать, а вместо совместного теплого кофе по утрам и разгоряченных тел ночами — холодный могильный камень. Впереди промозглая стамбульская зима и вьюга, а последняя спичка, об которую он так хотел согреться, истлела: он сам же и затушил ее, жестоко, об землю, так, что сам обжёгся. Где-то далеко, на периферии сознания, покрывались инеем пейзажи солнечной Аданы, где Явуз впервые гладил ее тонкие пальцы и касался теплых женских щек, по которым сбегали слезы.