serpentine

Соленый ветер, пришедший с океана, путается в длинных волосах, развевая их над раскаленной улицей. Лето в их городке всегда было таким — влажным и жарким отчего футболка прилипала к позвоночнику, стоило только высунуться из дома. Но Каору высовывался. Каждый день он оказывался в одном и том же месте, с одним и тем же предметом в руках, делая вид, что не ждет одного оболтуса, который всегда любит опоздать минут так на десять, чтобы потом гордо промямлить, что он гулял с очередной девушкой. Каору в это не верил. Девочек вокруг Коджиро было много, но только потому, что он сам пытался слить тем еще Дон Жуаном. Если бы у него была хотя бы одна девушка, то навряд ли они бы каждый вечер проводили сдирая с локтей корочку едва заживших ран, навряд ли они бы проводили дни напролет переписываясь, навряд ли бы вообще общались. Хотя, Каору в принципе удивлен, что его терпения хватает, чтобы общаться с Коджиро. Казалось, что за столько лет общение могло бы и испариться, превратиться в пыль, но вместо этого они будто становятся лишь ближе, ныряя из одного хобби в другое вместе, находя удовольствие в одних и тех же вещах, несмотря на то, сколь они разные. — Йоу. Долго ждешь? — спрашивает Коджиро, лениво опираясь на поручень рядом с Каору. Тот задумчиво смотрит на часы. — Ну, учитывая, что я люблю приходить раньше, то уже десять минут и двадцать во… тридцать секунд, — он смотрит на друга исподлобья, чтобы тот прочувствовал всю глубину его неудовольствия. — Что на этот раз? Все женщины планеты перепутали тебя с макакой, а Окинаву с зоопарком? Коджиро смотрит в глаза Каору, потом вздыхает, вскидывая руки, и отводит взгляд. — Завидуешь, слепыш? Ну ничего-ничего, когда-нибудь я найду себе девушку, и устрою тебе с кем-нибудь свидание. Постарайся только не отравить ее своим ядом, хорошо? Коджиро подмигивает, а Каору чувствует, что вскипает. И ведь даже не знает от чего! От упоминания своих слабостей, в виде плохого зрения, про которое знает в школе только Коджиро, ведь зачастую в школе он ведет себя, как собака-поводырь? Или потому, что тот в который раз предполагает, что Каору никого себе не найдет? Ха! Какая глупость. Ведь на прошлый Валентинов день ему пытались подарить шоколад практически столько же раз, сколько и Коджиро. Правда, он ничего из этого не принял, чтобы не давать беспочвенных надежд. А может это просто то, с какой легкостью Коджиро говорит про девушек. Неужели ему нужен кто-то, кроме него? Разве его уже недостаточно, чтобы быть полностью счастливым? Они и так проводят все свое время вместе, так зачем им кто-то третий, четвертый… Каору кажется, что в их компании появится кто-то третий, то это должен быть кто-то особенный, а не очередная девочка, поведшаяся на пустые обещания Коджиро. — Тц, еще бы я пошел на свидание с кем-то, кого выберешь ты, — фыркнул Каору, ногой подкидывая к себе скейт. — У тебя же нет вкуса. — Это потому что мне нравятся легкие на подъем, веселые и милые девушки, а не дерзкие зануды? — Коджиро усмехается, отрываясь от поручня. Каору отчего-то чувствует горечь где-то в глотке. Он сразу понимает на кого это намек, и вроде осознает, что за этим не стоит ничего серьезного, просто их вечное желание поспорить. Но он и правда не может представить с Коджиро кого-то… спокойного, рассудительного, возможно, да, немного занудного. Кого-то вроде него самого. Он чувствует, как вдруг каменеет нутро. Неприятное, тяжелое чувство, когда приходит осознания чего-то, о чем думать не хочется. И Каору пытается отодвинуть эту мысль на задний план, но едва ли выходит. Коджиро, кажется, это замечает. Его загорелое лицо вдруг округляется, он выглядит взволнованным, даже нежным, что-то хочет сказать, но Каору этого не дает ему сделать. Он кидает доску на землю, запрыгивает на нее и по инерции едет куда-то вдоль тротуара. — Я хочу скатиться со склона сегодня, — говорит он твердо, смотря в сторону гор, поросших зелеными деревьями. Высокие, рваные, они медленно поглощают закатное солнце, падающее на их хребты. — Ты-то на ровной земле падаешь, а собрался наверх. Не очень мне хочется принести твоей маме груду твоих костей, — Коджиро тихо подходит сзади. — Так и представляю, она мне предлагает с вами поужинать, а я протягиваю ей пакет и говорю, что ужинать мы будем вдвоем. Каору усмехается, стараясь не выпустить на волю смешок, возникнувший где-то внизу живота. — Вот уж не думал, что ты из моей смерти устроишь подкат. И к кому? К моей собственной матери! Коджиро, кажется, на секунду смутился, но тут же ввязывается в очередную словесную авантюру. — Твоя мать прекрасная женщина, — его голос становится непривычно низким. — Умеет создавать шедевры. Каору надеется, что за его розовыми волосами не видно покрасневших ушей. Еще больше надеется, что это было продолжение шутки, а не что-то серьезное. Потому что его глупое сердце пропускает удар, и игнорировать это становится все сложнее. — То, что она тебя кормит, когда ты заваливаешься ко мне домой, еще ничего не значит, — юноша быстро переводит тему и тут же отталкивается ногой от земли. — Кто последний до подножья, тот сраный лузер. Он быстро уезжает, слыша, как Коджиро ругается вдалеке, рассказывая, как нечестно поступает Каору, а ему хочется лишь рассмеяться в этот момент. В его волосы проникает теплый ветер, нещадно трепя и путая их, шум океана сливается с голосом Коджиро и звуком колес, бьющихся об асфальт, а в воздухе пахнет летом. Каору хочется, чтобы этот момент длился вечно, чтобы жизнь вдруг замерла и они остались вдвоем в этом моменте. Свободные и счастливые. Естественно, Каору приезжает первым и останавливается с крутым разворотом. Он горделиво смотрит, как запыхавшийся Коджиро приближается к нему, гневно сдвинув брови. — Я был первым, горилла, — Каору показывает язык своему другу, заставив того закатить глаза. — Ты играл изначально нечестно, слепыш, — юноша вытер пот с лица. — Стартанули бы мы одновременно, я бы был далеко впереди. Каору решил не отвечать на этот выпад, справедливо подумав, что Коджиро вполне мог бы обогнать его, но не сегодня. Не сейчас. Сейчас, да, возможно он был немного нечестен, но что с того? В следующий раз с ним так поступят в ответ, они будут пререкаться вновь и все пойдет на круги своя. Как и должно быть. — Поедешь со мной? — Каору кивает на склон, но неожиданно натыкается на сдвинутые брови друга. — Я хочу тебя подстраховать. Чтобы кости было удобнее собирать, если что, — Коджиро усмехается, но голос его едва заметно подрагивает. Так, словно сейчас он сдает тест по японскому, а не собирается просто скатиться с горы, катаясь на скейте едва ли неделю. — Ха, так и знал, что ты струсишь, — бросает Каору и показывает язык. Коджиро же смотрит на него как маленький щенок. Он в принципе похож на щенка: большие удивленные глаза, незакрывающийся рот и характер, благодаря которому он следует за Каору по пятам. Не то, чтобы его это сильно раздражает, спустя столько лет он уже привык, но подмечать все равно не устает. — Да-да, конечно струсил, — юноша толкает ногой бревно и тут же усаживается на него. — Будь аккуратнее, хорошо? Каору удивляется серьезности в его голосе, но коротко кивает, вновь чувствуя, как горят кончики его ушей. Коджиро, будь он неладен, иногда вдруг выдает эти долгие взгляды, эту странную заботу от которой внутри все переворачивается и дрожит, как будто он какой-то неврастеник. Конечно, ради собственной гордости можно было бы списать на волнение перед крутым заездом, но Каору не привык врать, по крайней мере, самому себе. Он реагирует так на Коджиро, и он не знает, как с этим справиться. Через несколько долгих минут Каору таки добирается до смотровой площадки. Тут проложена небольшая, но крутая асфальтированная дорожка для прогулок. Благо сейчас, в разгар рабочего дня, тут никого нет, поэтому хотя бы нет рисков покалечить кого-то еще кроме себя. Он смотрит вниз на серпантин. Повернет немного не туда и свалится на землю, если не врежется в дерево. Орать, чтобы Коджиро прибежал и помог, придется громко. Поэтому лучше постараться быть аккуратным. Немного сомневаясь он встает на доску и летит вниз, присаживаясь на первом повороте, аккуратно в него вписываясь. Несмотря на нервы, все, что Каору чувствует — это эйфория, словно у него за спиной выросли крылья, которые у него отняли при рождении. Он практически сваливается с дорожки, шатаясь на доске, плохо входит в повороты, отчего сердце падает в пятки, но это едва ли имеет смысл сейчас. В его груди порхают бабочки, пока он неконтролируемо несется к подножью горы. Правда, все развивается настолько стремительно, что Каору не сразу понимает, что пора тормозить. Только когда он слышит голос Коджиро, не разбирая его слов, он пытается снизить скорость, но на таком участке и с таким небольшим опытом это едва ли возможно. А впереди дорога, за которой, через низкую решетку, океан. Поэтому, если ему повезет и он не попадет под машину на скейте, то больно врежется в ограждение, если не перевалится через него, сломав себе что-нибудь и оказавшись на все лето прикованным к постели. Он зажмурился. Принял неизбежное. Его лето кончилось благодаря его же собственной дерзости и желанием покрасоваться перед Коджиро. Дурак, ну дурак. И столкновение случается. Он чувствует, как его торс пронзает боль и как он начинает падать на землю. Только вот удар кажется куда более слабым, чем должен. — Черт, — Коджиро кряхтит,. — Никогда больше не буду тебя спасать, слышишь. Каору понимает, что лежит он на своем друге, который благородно подставил свою грудь, чтобы смягчить удар. Конечно, получился он все равно не слабым, юноша чувствует, что несколько синяков будут напоминать о себе, но он хотя бы цел и невредим. Благодаря Коджиро. А еще он теплый. Даже нет, горячий, но даже душнота окинавского лета не делает этот жар неприятным. Наоборот, Каору хочется задержаться на нем еще ненадолго, хотя бы на пару секунд. И он остается, потому что смеется. Смеется над тем, что чуть не переломал все свои кости, что его доска болтается не пойми где, что под ним лежит недоуменный Коджиро. У Каору в венах, кажется, все еще течет неразбавленный адреналин, а он чувствует себя настолько живым, будто родился только что. — Эй, ты головой не стукнулся, Каору? — недовольно бурчит юноша, ерзая внизу. — Ты чего смеешься? Совсем сдурел? Каору вытирает выступившие от смеха слезы, вовсе не замечая, что вместе с этим размазал по лицу грязь. — Нет, просто… такой хороший день, знаешь? — отвечает он первое, что пришло в голову, на что Коджиро поднимает бровь. — Точно стукнулся. И сошел с ума, — несмотря на слова он прижимает к себе Каору чуть ближе, и тот укладывает голову ему на грудь — Просто давай полежим еще немного так, ладно? — шепчет Каору. Коджиро неловко ерзает, но не движется, давая своему другу насладится шумом проезжающих машин, шелестом листвы и стуком сердца, отбивающего неровный влюбленный марш.