Привет

— Привет. Человечек с копной полусгоревшего сена на голове приближается. Ладони под лямками рюкзака, сбоку, в такт шагов, болтаются наушники. Хочется улыбнуться. — Привет, Илья. — Не занят? Мира обводит полым взглядом пустую парковку. Качает головой: — Да нет. — Да нет, занят, или да нет, не занят? — Б-больной ублюдок. От Илюхиного оскала сразу теплеет в воздухе. — А твои где? — Разбирают п-полёты. Из-за угла здания студии доносится характерный шум буйного аналитического пиздежа. Всё по стандарту, по классике. — А ты? — Уже, вот, п-прилетел. Пока хватит. — Понимаю, — кивок, затяжка из одноразки, выдох, пар уплывает в чистое небо. — Гулять пойдёшь? Они убредают куда-то. Пейзажи Миру не интересуют, а вот Илья… Илья идёт. Рядом. Вразвалочку. Не слишком далеко, не слишком близко. Иногда колебания сходятся, и они сталкиваются боками, чуть-чуть, руки задевают друг друга в полёте. Коситься на Илью неудобно, Мира просто виснет с повёрнутой головой. Что-то говорит, вроде бы. Звуки какие-то есть в ушах точно. Какие? Хуй пойми. — …прикинь, да? И этот еблан, значит… Пока это происходит, ноги своим ходом выводят к отелю. Что-то знают, явно. — Пошли ко мне, Илюх? Холл. Коридор. Лифт. Коридор. Мирин номер. Илья заходит первым, Мира за ним, смотрит в клеточную сетку рюкзака на спине, пытается проглядеть сквозь. Не видно. — Давай помогу, — ладони сами накрывают плечи. — Девайсы не помни только. Рюкзаки на полке, кроссовки у порога, большие и не очень, окно привычно зашторивается от вязкого ненужного солнца. Илья валится в кровать, Мира опять за ним. Щёлк пульта, на плазме румынские новости. Ничего не понятно, нихуя не интересно. Интересно другое. — Т-ты… Хотел что-то сказать, забыл: Илья на спине, в расстёгнутой рубашке, под джерси топорщится грудь, поросшее сдобное лицо клонится набок. Две зияющие черноты смотрят в ответ. — Бля. Мира не замечает, как жмётся телом. Обнимает руками мягкое предплечье, такое объёмное, что рук мало, всего мало. Илья ему улыбается. Сдвигается навстречу. — Хочешь? — Хочу. Хорошо, что номер одиночный. Что шторы тёмные, плотные. Можно вырубить плазму обратно, остаться в полутьме. И целовать Илью. Долго. Длинно. Обводить языком губы, дёсны, каждый зуб, считать, вспоминать цифры. Встречаться языками, вдыхать, глотать слюну, чёрт знает чью уже. Гладить щетину на скулах, чувствовать пухлые ладони на талии, под лонгсливом, выпутываться из всего, раздеваться, раздевать. Только без спешки. Медленно. Потянуть время, потерять память, себя в Илюхином теле. Теперь это редкость. Илья обезоруживает, распластывает по постели. Ползёт вниз. Шея. Кадык. Дёрг. Ключица. Сосок. Стон. Ещё. Живот. Пупок. Всхлип. Везде язык, мокрый след, подушечки пальцев по Мире, в Мире. Член топнет во рту. Смерть. — Ил-люх… Мира припадочный. Хрипит, дыбит грудь, течёт головой по подушке. Ноги объяты Ильёй, руки во взбитых волосах, под ними жар, хлюпы, ещё хлюпы, пальцы проваливаются туда же, вместе с членом. И взгляд сквозь чёлку. Чёткий. Спокойный. Вбирающий. Невозможный. Мира не может. Никогда не мог. — Илюха-а-а… Илья высасывает всё. По капле. До капли. Взбирается по Мире, обыденно улыбается, целует. Делится остатками. — Псих. И всё затихает. Почти. Пока вроде расслабленные глаза не натыкаются на смятое в ногах спирито-авроровское шмотьё. Бирюзовый чернобел, мешанина. И что-то внутри заводит мясорубку под рёбрами. Ну разве нельзя было просто взять и… справиться? Как все нормальные люди? Нет? Ебаная развалюха. — Мир. Не еби себя. — А? Он же ничего не сказал вслух. Или… — Я слышу, как ты самоуничтожаешься изнутри. Это не к добру. — Да ну п-просто… — Нет, — теперь уже Илюхина рука вплетается в волосы, тихонько, по давно известному маршруту. — Ты всё можешь. Просто… так бывает иногда. Жизнь — хуйня. От собственного вздоха Мире мерещится эхо. Он тычется носом Илье в шею. — Выеби м-меня, а? — Мира. — П-пожалуйста. Или я тебя? — Тебе играть завтра. Ты же знаешь, что бывает после такого. Особенно когда ты… — Кто? — Мирослав Колпаков. И спорить не с чем. И неохота. Охота лишь дышать Илюхиной кожей, гладить редкие волоски на грудине. И положить хуй. В конце концов, всё не так уж и плохо. Пока.