Бескозырка

С балкона третьего этажа двор кажется на удивление маленьким. Маленькая песочница под грибком с облезшей краской на шляпке, маленькая горка с хлипкими ступеньками, маленькие лавочки возле подъезда. Даже ковер на веревке рядом с брусьями, который Таисия Кирилловна из пятой квартиры вывесила на просушку, видится совсем небольшим, размером с прикроватный коврик. Мария Тимофеевна протирает очки и усаживается поудобнее в кресле-качалке: стрелка часов на серванте почти доползла до двух, а это значит, что скоро возле гаражей за кирпичной стеной по ту сторону двора появятся Гришка и Костик из четвертого подъезда. Стенка давным-давно разрушилась, обзавелась проплешинами, как поеденный молью ковер, и через дырки в ней можно подглядывать за жизнью гаражного кооператива и его обитателей. Мария Тимофеевна уже выучила их расписание: в два часа приходят Костик и Гришка в засаленных рабочих комбинезонах, долго возятся с мотором стареньких "Жигулей", пробуют гудок, пугая окрестных голубей, и громко переговариваются друг с другом. В три их сменяет Пашка из шестого подъезда — у него "Жигулей" нет, но есть видавший виды мотоцикл «Ява» без глушителя. Пашка важно ходит по двору, словно петух по насесту, проверяет — все ли смотрят? Стоит ли устраивать показательные выступления? Помимо Марии Тимофеевны с балкона на него во все глаза глядят Таисия Кирилловна и Зинаида Степановна из седьмой квартиры. И Пашка начинает представление: поправляет потрепанную кожанку, потуже завязывает на затылке красную бандану, позванивает цепями на груди. В любую погоду он неизменно ходит в кожаных крагах и кожаных же сапогах с цепями, что гремят при ходьбе не хуже костей какого-нибудь Кощея. Затем, убедившись, что целиком и полностью завладел вниманием достопочтенной публики, Пашка выкатывает свой мотоцикл и отчаянно газует. «Тры-ты-ты-ты», — орет «Ява», и клубы пыли окутывают гонщика, как жидкий дым — рок-звезду на концерте. «Совсем совесть потерял, расшумелся!» — кричит Таисия Кирилловна, или Зинаида Степановна, или Мария Тимофеевна (смотря чья очередь). Пашка ухмыляется, обнажая желтые металлические зубы, обьезжает двор, не забывая гордо посматривать по сторонам, и, наконец, загоняет мотоцикл назад в гараж. Ритуал соблюден — нарушитель спокойствия обозначил свое присутствие и теперь никого не потревожит до завтрашнего дня, можно расходиться. Мария Тимофеевна снова протирает очки: стекла быстро потеют, и мир вокруг становится нечетким, призрачным. До пяти часов на балконе больше нечего делать: только после ужина появится детвора и начнет играть в песочнице, вот тогда можно и снова занять наблюдательный пост. Мария Тимофеевна кивает Зинаиде Степановне, мол, увидимся. С Таисией Кирилловной она временно не общается, обиделась, что та не поделилась мазью от боли в ногах, хотя обещала. Невестка Таисии Кирилловны работает медсестрой в поликлинике и таскает разные чудесные мази и притирки для своей свекрови. Таисии Кирилловне все эти чудо-средства не пойми зачем, она жилистая, худая: вены на ногах проступают контурами рек и озер — станешь колоть и попадешь с первого раза. Только мазь зря расходовать. И бегает она шустрее почтальонши, а что ноет, так это больше на публику. Показательные выступления, как Пашкина езда на мотоцикле. У Марии Тимофеевны же ноги пухлые, как поднявшееся тесто, стоит надавить и останется ямка, которая потом еще долго не исчезает. И гудят они, и ноют, словно Мария Тимофеевна весь день ходила по полям и лесам, хотя и прошлась-то она от кухни до комнаты и обратно, чайник к визиту дочери поставить да колбасы с сыром нарезать. «Мам, давай я тебя к врачу отведу,» — каждый раз говорит Лена, испуганно рассматривая надутые икры Марии Тимофеевны, но та лишь машет рукой. Какие ей врачи в семьдесят пять лет? Никогда в поликлинику не ходила, нечего и начинать. Да и зачем: стоит включить телевизор, и вот они помощники — доктора Малышева и Мясников, улыбнутся с экрана и посоветуют волшебную таблетку. Или у соседок спросить можно, у той же Таисии, будь она неладна. Пообещала им с Зинаидой Степановной раздобыть чудо-мазь и не раздобыла, обманула, карга старая. Вот Мария Тимофеевна и обиделась: нечего обещать тогда было. Ненадолго обиделась, конечно. Всего на пару дней, а там можно будет и помириться. Ей-то что, прочитает, чем лечиться в газете или посмотрит программу «Здоровье», без совета не останется, но все же обещания надо держать, ее еще в детстве этому учили. Как и Таисию, кстати. Чайник свистит на плите паровозным гудком, и Мария Тимофеевна ковыляет на кухню. Ишь разорался. Чайник у нее старый, носик давно облупился, рисунок с красными вишнями на боку потускнел, но Марии Тимофеевне другого не надо — этот дорог, как память. Брали посудину лет пятнадцать назад в универмаге на центральной площади, вместе с мужем Иваном Николаевичем, царствие ему небесное. К годовщине свадьбы, между прочим. Дочь тогда только охала, мол, совсем мать из ума выжила — какой-то чайник, нет чтобы стиральную машину современную купить или поездку на море, все вон ездят, сейчас модно. Мария Тимофеевна тогда знатно повеселилась: какое ей такое море? Они с мужем люди простые, деревенские, курортов отродясь не видали и ехать за тридевять земель смотреть на большую лужу не собирались. Иван Николаевич с ней согласился. Он всегда соглашался, покладистый был. Неконфликтный, как сейчас говорят. Царствие ему небесное. Мария Тимофеевна торопливо крестится. В бога она особо не верит, но кто знает, как там на небесах все устроено. Чего зря гневить высшие силы. Мария Тимофеевна выключает газ, и чайник замолкает. Вот так-то лучше. Мысли обращаются к покинувшему ее супругу. Иван Николаевич смотрит на нее со стены напротив серванта. Фотография старая, а Иван Николаевич — молодой, снимок сделан сразу после возвращения из армии. Служить ему довелось на корабле, а потому на фотографии Иван Николаевич в матроске с отложным воротником и в бескозырке с черными ленточками. Через ленточку вьется название корабля — Ленин. Мария Тимофеевна помнит, что из-за бескозырки и обратила внимание на будущего мужа. Они на танцах в сельском клубе познакомились, куда Марию Тимофеевну притащила сестра после долгих уговоров. «Ну пошли, ну чего тебе стоит. Составишь мне компанию!» — увещевала востроглазая Шурка тихоню-Машку. У Шурки был свой интерес — она давным-давно положила глаз на местного красавца и ловеласа Володьку, но идти в клуб одна все же опасалась. После долгих упрашиваний Мария Тимофеевна сдалась: надела свое лучшее платье: крепдешиновое, синее в белый горошек, залила волосы лаком и отправилась, как она выразилась, подпирать стену клуба. Танцы ей не нравились, а ухаживания казались скучными и неинтересными, Мария Тимофеевна больше любила шить под стрекот швейной машинки, и чтобы рядом никто не мешался. Но в тот раз она уступила сестре, не стала спорить. И была вознаграждена — на первый же танец Марию Тимофеевну пригласил высокий парень в тельняшке и бескозырке. Танцевал он из рук вон плохо, оттоптал Марии Тимофеевне все ноги, но это оказалось неважным — развевающиеся черные ленточки бескозырки заворожили Марию Тимофеевну так, что и спустя годы она помнила тот вечер в клубе, шарканье туфель по полу и ощущение подступающего счастья, стоило лишь протянуть руку. Иван, так коротко представился парень, вызвался провожать ее до дома. Они шли, держась за руки, цвела сирень, ветер трепал край ее тонкого крепдешинового платья, синего в белый горошек. Мария Тимофеевна озябла, а потому дрожала от вечерней прохлады, когда ей на плечи лег мужской пиджак. Старенький, с дыркой на рукаве. — Чтоб не мерзнуть, — пояснил Иван смущенно и тут же отвернулся. Ленточки бескозырки качнулись в воздухе, будто бабочка взмахнула крыльями. И Мария Тимофеевна поняла, что готова представить с этим парнем и совместный быт, и долгую жизнь. Они тихо, без лишнего шума, поженились, и спокойно стали жить вместе. Потом родилась Лена. Выросла, переехала в город, отучилась на инженера, вышла замуж. Появилась Зиночка, внучка. Справляться с огородом становилось все трудней, и было решено продать дом в деревне, перебраться в город, поближе к дочери. Поначалу в квартире все казалось непривычным и неправильным, Мария Тимофеевна только швейной машинкой и спасалась, а потом ничего, освоилась. Завела себе подружек среди соседок, появились свои обычаи и ритуалы вроде наблюдения за жизнью двора с балкона и чаепитием в пять часов вместе с дочерью и внучкой. Иван Николавич же так и не привык, тяготился в четырех стенах двухкомнатной хрущевки, часто и помногу курил, хотя в деревне едва ли расходовал пачку за неделю. На вопросы досадливо морщился, отгораживался от жены и дочери газетой. Надсадно кашлял: сперва по ночам, потом уже и днем. И все курил, курил. «Вырвали его из родной земли с корнем, вот и погубили, — сказала как-то Лена Марии Тимофеевне за чашкой чая. — Не следовало его увозить из деревни». Та только пожала плечами — выбора у них все равно не оставалось. Сигареты и свели Ивана Николаевича в могилу, вот уже пятый год пошел, как его не стало. В выданной в поликлинике бумажке в качестве причины смерти значилась обструктивная болезнь легких, но Мария Тимофеевна знала, что умер ее Иван от тоски по дому. Первый год она и на могилу к нему ездила вместе с дочерью, а после перестала. Не хотелось смотреть ни на мраморный, словно чужой, памятник с выбитыми на нем буквами, ни на пышные венки на свежевыкрашенной ограде. Пусть муж останется в памяти молодым и сильным, в матроске, с двумя ленточками на бескозырке. Теперь ей самой едва хватает духа дойти от комнаты до кухни, не больше, зато на Ивана можно смотреть хоть весь день. Мария Тимофеевна разливает чай по чашкам. Лена приходит ровно в пять, непривычно возбужденная, радостная. Мария Тимофеевна знает этот сияющий взгляд: дочь что-то задумала, и ей не терпится с ней поделиться. Интуиция не обманывает, стоит Лене сделать один глоток, как она выпаливает: — Мам, я тебе путевку в санаторий выбила! В Сосновый Бор. Через неделю поедешь, завтра с утра анализы придут на дом брать из поликлиники. Мария Тимофеевна не спеша ставит чашку на блюдце, непонимающе смотрит на дочь. Санаторий? Анализы? — Ну у тебя отеки с ног не сходят, — тараторит Лена, — а в больницу ты ни в какую ложиться не хочешь, вот я подумала, почему бы тебе не отдохнуть на природе? Свежий воздух, речка рядом. Почти как в деревне. Очки, наверно, снова запотели, потому что мир вдруг сделался на удивление нечетким. Мария Тимофеевна силится расслышать, что говорит ей дочь, но слова доносятся словно сквозь толщу воды. — Мам? — Лена трясет Марию Тимофеевну за руку. — Мам, с тобой все хорошо? Санаторий. Мария Тимофеевна представляет бесконечно длинные коридоры, сверкающий белый кафель, стройные ряды кушеток с капельницами и еду на пластиковом подносе. Подтянутые улыбающиеся медсестры просят ее не волноваться, измеряют давление дважды в день, проводят до бассейна и обратно. Никакого шума. Никакого Пашки с его мотоциклом, и Костика с Гришкой, и споров с Таисией Кирилловной. И Иван Николаевич не будет с легкой укоризной и грустью смотреть на нее со стены напротив серванта. Никакого стрекота швейной машинки под гудение телевизора. Что же тогда остается? Мария Тимофеевна жалобно смотрит на дочь. — Леночка, может, не надо? Мне и тут хорошо. Лицо у дочери сморщивается, словно сушеный абрикос. — Мам, ну вот опять ты. — Голос становится колючим, злым. — Я ж для тебя стараюсь. Ты знаешь, чего мне стоило эту путевку выбить? Они на дороге не валяются, между прочим, там очередь из желающих. Мария Тимофеевна опускает разом отяжелевшую голову. Ну что она в самом деле, как маленькая. Это же ненадолго, правда? На неделю? На две? — Двадцать один день. — Напряжение в голосе Лены чуть ослабевает. — Трехразовое питание. И главное, в лесу, мам. Представляешь, как тебе полезно будет? Вылезешь из своей норы, с людьми пообщаешься. Сама б поехала, если б не работа. Мария Тимофеевна кивает. Пусть и три недели, никуда от нее Таисия Кирилловна и остальные не денутся. Лена уходит с победным выражением на лице, напоследок напоминая, что завтра придут брать кровь из вены. Ее дочь всегда добивается желаемого. Мария Тимофеевна ложится спать. Она закрывает глаза и думает об Иване Николаевиче, и о том, что каждый прожитый день приближает ее к нему. Когда-нибудь они снова встретятся, снова зацветет сирень, и ленточки на бескозырке затрепещут под порывами ветра. Утром медсестра из поликлиники долго и упорно жмет кнопку звонка в квартиру Марии Тимофеевны. Ей никто не открывает. И только за окном слышно, как переругиваются Костик и Гришка возле гаражей, газует мотоциклист Пашка, оставляя позади себя клубы дыма, Зинаида Степановна поливает флоксы с георгинами, и нестройные детские голоса поют где-то вдалеке: "С какого парень, года, с какого парохода и на каких морях ты побывал, моряк?»