Зимнее утро

В жизни пристава Василеостровской части было немало бессонных ночей, по разным поводам - приятным и не очень. Но в последнее время их стало слишком уж много. Холодное и темное зимнее утро не располагало к благодушным размышлениям. Давала о себе знать усталость, перенапряжение последних часов и невозможность отделаться от навязчивых мыслей, заполнивших голову. Участок, до недавнего времени такой родной и знакомый, сейчас давил на него своей казенной обстановкой. Домой бы… но что дома? Так же постыло и одиноко. Тарас Петрович заварил чай, добавил в него листочки черной смородины, и комната наполнилась летними ароматами. Пристава на мгновение охватила ностальгия по летним денькам, когда он ещё не был знаком с Анастасией Андреевной. Как беззаботно и радостно ему жилось! Служба, которая не давала ему закиснуть, приятная усталость по вечерам, сменяющаяся к утру после здорового крепкого сна кипучей энергией, отсутствие сомнений, терзаний и постоянного страха за ее жизнь… Привычная жизнь холостяка-полицейского, изредка окрашенная короткими, ничего не значащими романами. Иногда Тарас по ней скучал. И всё же какой далекой и чужой она казалась ему теперь! Он и сам себе казался порой незнакомцем. И все эти перемены уложились в какие-то несколько месяцев. Он наполнил чаем два стакана - себе и ей - и с наслаждением отпил из своего, в который уже загодя был насыпан сахар. В голове немного прояснилось, кровь в жилах стала вновь ощущаться горячей и живой. Он содрогнулся от мурашек, пронявших его с головы до ног. Ужасно хотелось прилечь, снять сапоги и мундир. Но участок под утро совсем выстыл, а возиться с топкой печи не хотелось. Довольно с него и горячего чая. Он тихонько приоткрыл дверь кабинета, где на диване крепко спала причина его душевных терзаний. Анастасия - нет, Настенька, ему нравилось так называть ее про себя - свернулась клубочком, укрытая его шинелью. В его кабинете, на его диване. Эта мысль доставляла ему удовольствие. Но как бы ни умилялся он этой картине, а придется будить барышню. Скоро придут урядники, и до этого момента нужно будет успеть украдкой выйти с ней с черного хода и проводить домой. - Анастасия Андреевна, - голос даже ему самому показался чересчур хриплым, и он, прокашлявшись, повторил: - Анастасия Андреевна! Она пошевелилась, укутываясь еще плотнее в свое импровизированное одеяло. Тарас протянул руку и нерешительно коснулся ее плеча. - Пора, утро на дворе, - почти шепотом произнес он, боясь напугать ее. Но она, конечно, не испугалась, - она ничего не боялась, его храбрая девочка, - а открыв глаза и увидев его, улыбнулась своей чудесной улыбкой, от которой он всегда таял. - Желаете чаю? - он и сам не знал, почему продолжает говорить приглушенным тоном, будто их в пустом участке кто-то мог услышать. - Благодарю, - она, опершись на локоть, протянула руку к дымящемуся стакану. - Горячо, осторожно, - опять полушепотом. Было в этом ее пробуждении что-то настолько интимное, не предназначенное для его глаз, что он неожиданно для себя почувствовал, как лицо заливает краска. Она была слишком близко, непозволительно близко, и он жадно вдыхал знакомый аромат ее волос, со сна более густой и теплый, дурманящий, чем обычно. Взгляд её был еще наполовину затуманен сном, ресницы полуприкрытых век подрагивали. Тарас боялся дышать, боялся шевелиться, чтобы не разрушить хрупкую предрассветную грёзу. Он целовал уже эти нежные розовые губы, и будто бы понарошку в Вытегре, и вполне взаправду, не сдержавшись, в парке, когда она его оттолкнула и даже ударила по щеке. Он мог поцеловать её и сейчас… От нее веяло теплом и сонной негой, и он в который раз за это утро подумал о мягкой постели и одеяле. Вот только теперь Настя была рядом с ним в этих мыслях, и было это так хорошо и правильно, что захотелось сгрести ее в охапку, и чтобы она непременно смешно запищала от неожиданности, а потом… Эта мысль его испугала, отрезвила по-настоящему. Внутри распалялся жар, и ничего хорошего - он знал! - в этом не было. Разорвать оцепенение, скинуть с себя дурман… Тарас резко поднялся с корточек и тряхнул головой, но бессонная ночь и отсутствие ужина и завтрака тут же напомнили о себе головокружением, и он тяжело опустился в противоположный угол дивана. Анастасия подскочила к нему на коленях прямо по мягкому сиденью, отчего покачнулась и вынуждена была ухватиться за его плечо. - Тарас Петрович, что с вами? Вы нездоровы? И снова ее глаза и губы слишком близко, только к этому еще добавилось ее дыхание, маленькие горячие ладони, которыми она ощупывала его лоб и щеки, и чувство внутри, словно там разжигали свои костры черти. Последняя попытка. Резко и почти грубо он отвел ее руки от своего лица, собирая в кулак последнее самообладание, встал и - благодарение богу! - твердой походкой прошел к своему рабочему столу и сел в кресло. Она вскочила за ним, и он тут же устыдился своей несдержанности: в ее прекрасных и таких любимых глазах плескалось беспокойство. Беспокойство за него. В груди снова потеплело, но это был уже не обжигающий запретный жар, а ласковое согревающее тепло, разливающееся по его продрогшему усталому телу. Она обошла кресло со спины и опустила руки ему на плечи. И тут усталость окончательно и как-то разом навалилась на него и подчинила себе. - Вам необходимо прилечь, Тарас Петрович, - он слышал ее голос будто издалека. - Нужно проводить вас домой, пока не вернулись урядники… - Нет-нет, нужно прилечь и отдохнуть. Пойдемте, пойдемте… - Анастасия ласково поглаживала его плечи. Он покорился, и она чуть ли не за руку отвела его обратно к дивану, заставила снять сапоги и лечь, накрыла шинелью. Что-то говорила, но пристав не слышал слов, наслаждаясь каждым мгновением её заботы о нем. Погас свет, и он мгновенно провалился в блаженную темноту, и снилась ему их общая теплая постель, объятия под одеялом, и настины полузакрытые веки с подрагивающими ресницами…