Арахисовая паста

Утро выдалось серым — не пасмурным, а просто мягким, как бумага старой книги. Город ещё не проснулся окончательно: редкие шаги на тротуарах, трамвайные рельсы блестели после ночного дождя, воздух пах холодом и мокрым асфальтом. Сону, как обычно, стоял у своей остановки с чашкой горячего зелёного чая и блокнотом в руке. Он любил такие утра — когда всё словно замедляется, и можно разглядеть детали: отражения в лужах, лёгкий пар от дыхания прохожих, первые золотистые листья на ветвях. А ещё — людей. Тех, кто ничего не говорит, но почему-то остаётся в памяти. Ким заметил его сразу. Тот стоял у трамвайной остановки, немного в стороне, словно не хотел быть частью общей суеты. Платиновые волосы спадали на лоб мягкой чёлкой, из-под неё — отрешённый взгляд куда-то вдаль. Кожанка, цепи, потёртые ботинки и чёрный плеер в руке. Всё в нём напоминало кадр из старого токийского аниме — что-то вроде «Наны». Он словно пришёл из мира, где у каждого второго в плейлисте рок, а у каждого поцелуя — привкус никотина и непрошенной тоски. Или — из показа Вивьен Вествуд в поздние девяностые: стильный, резкий, немного странный. Клетчатые брюки сидели слишком идеально, а из-под куртки торчала свободная рубашка с порванным краем, на запястье — старый ремешок вместо браслета. Сону невольно отметил, насколько они разные. Он сам — тёплый, простой, с мягкими чертами и привычкой носить одежду в цветах земли. Его часто называли «солнцем», хотя он сам чувствовал себя скорее ветром — тихим и незаметным. Как персонажи «Гибли» — добрые, немного рассеянные, с улыбкой, в которой всегда есть место грусти. Несколько остановок они ехали в одном вагоне. Ни слова, ни взгляда. Просто присутствие. На следующий день всё повторилось. И на второй. Они стали просто частью будничного фона друг для друга. Как рыжие деревья за окном или песня из плейлиста, которую слышишь каждое утро. И только через неделю всё немного изменилось. Сону стоял за стойкой в кофейне, когда в дверь тихо вошёл этот парень. Те же волосы, та же куртка, только взгляд был чуть более уставшим. Он ничего не сказал — просто подошёл к столику у окна и сел с характерным звуком. Ким молча приготовил капучино по заказу, поставил перед ним и, немного поколебавшись, сказал: — «Ты выглядишь как персонаж из “Наны”». Парень чуть поднял брови в удивлении, затем — легкая, почти призрачная улыбка уголками губ. — «А ты — как персонаж “Гибли”». — «Это хорошо?» — «Это… да». Ответ прозвучал спокойно. И в простоте было что-то важное. Тонкое, почти что неуловимое. Как ветер, проходящий мимо, едва касаясь кожи, покрывая её множеством мурашек. С тех пор он приходил почти каждое утро. Не каждый день — иногда пропадал на пару дней. Сону невольно начинал искать его взглядом в трамвае или в толпе у стойки. А затем он снова появлялся — с тем же отрешённым выражением лица, в чуть мятой куртке, с наушниками, из которых доносился ритм, стучащий где-то глубоко внутри. Они не разговаривали много. Иногда — одно слово, иногда — вежливый жест. Всё остальное происходило в тишине, которую ни один из них не хотел нарушать. Сону замечал, что у него всегда холодные пальцы, даже если на улице было тепло. Что он пьёт кофе медленно, словно пытается разобраться, нравится ему или нет. Что он садится только у окна и никогда не смотрит в экран своего телефона. Сону начал оставлять маленькие детали. То сердечко на пенке, то крылышко, нарисованное сиропом, то записку на салфетке — не с посланием, а просто с цитатой из аниме. Иногда из «Наны», иногда из «Гибли». Он не знал, читает ли тот их, но всё равно продолжал. Вивьен Вествуд, Sex Pistols, Seven Star, кофе с молоком и пирог с клубникой, а также лотос — вещи, которые нравятся Нане, не меняются. Для непостоянной персоны, как я, она слишком крутая. — «Сегодня дождь», — тихо сказал Сону, когда подал ему кофе. — «А вчера было солнце», — ответил тот и на секунду задержал взгляд на лице Кима. — «Ты любишь дождь?» Парень слегка пожал плечами. — «Наверное. Он не требует ничего, просто идёт». — «А солнце?» — «Солнце… иногда слишком яркое». Разговор закончился, даже не успев толком начаться, но остался глубоко внутри — как капля первого дождя, легко упавшая на ладонь. Когда Сону в какой-то очередной день подал ему кофе, он вдруг заметил на его шее серебряную цепочку — простую, но с массивным кулоном-глобусом. Узнаваемый силуэт, блеск и дерзость. — «Ты знаешь, кто такая Вивьен Вествуд?» — спросил Ким, словно невзначай. — «Знаю, она была громкой. И настоящей». — «Как и ты». — «Нет, я просто прячусь за её вещами. А она — была собой». Однажды он пришёл слишком поздно, вечером. Сону как раз закрывал кофейню, когда услышал, как гулко звякнул дверной колокольчик. Он поднял глаза — и не удивился. Просто улыбнулся, немного устало. — «Ты успел на последний кофе», — сказал Ким. — «Я не за кофе», — ответил он тихо. И снова — пауза. Но не неловкая, а наполненная. Как пауза между треками в хорошем альбоме любимой группы. — «Как тебя зовут?» — наконец спросил Сону. — «Ни-Ки. А тебя я уже знаю, тебя тут все знают». Он не спеша сел у стойки, Сону налил ему чай — просто так, без лишних вопросов. Зелёный, как линзы Нишимуры. Ни-Ки взял чашку и на мгновение блаженно прикрыл глаза. — «Ты действительно похож на ветер», — сказал он спустя минуту.  — «Так тихо и спокойно быть может только он». Сону ничего не ответил. Просто посмотрел на него с той самой улыбкой — мягкой, немного грустной, но искренней. Как в фильмах Гибли, когда персонаж прощается и уходит, не сказав ни слова. С того вечера всё продолжилось также — медленно, осторожно, тихо и спокойно. Но между общей тишиной появилось что-то новое. Не слова, не прикосновения. Просто — присутствие. И этого пока было достаточно.

***

Ни-Ки не пришёл. Сону ждал — не специально, не в ожидании, а как ждёшь утренний свет, который, как всегда, должен просочиться сквозь шторы, но тут его перебивают гнусные тучки. Просто ставил чашку чуть левее, чтобы она стояла на «его» месте. Просто поднимал глаза всякий раз, когда гулко звенел дверной колокольчик. Просто не рисовал сердечко на пенке — потому что не было для кого. Ни-Ки не пришёл на следующий день. И на второй. На третий Сону всё же сел в тот самый трамвай. Не чтобы искать — скорее, чтобы быть ближе к чему-то привычному. Ким ехал, без особого интереса глядя в окно, и вдруг заметил знакомую фигуру на скамейке у остановки. Ни-Ки сидел, привычно ссутулившись, с капюшоном на голове и одной рукой прикрывая лицо. Сону вышел, даже не раздумывая. Подошёл медленно, чуть на расстоянии. — «Привет», — сказал он. Ни-Ки поднял глаза. Они были покрасневшими, лицо — болезненно бледным. — «Простыл», — хрипло ответил Нишимура без приветствия, словно оправдываясь.  — «Плеер сломался, а без него тишина слишком громкая». Сону понятливо кивнул и протянул руку. — «Пошли. У меня есть мёд, имбирь и плед в клетку». Они шли молча. Дождя не было, но воздух был влажным, шаги звучали словно в замедленном кадре кино. Ни-Ки периодически сухо кашлял, а Сону просто шёл дальше рядом. Дома у него было до безумия чисто. Просто, но уютно: тёплый мягкий свет, несколько экзотических растений на подоконнике, книги, аккуратно сложенные у стены. Ни-Ки сел на пол, облокотившись о диван, пока Сону умело готовил чай. Затем Нишимура взял в руки ярко-желтую чашку и, кажется, впервые улыбнулся по-настоящему — не уголками, не мимолётно, а глубоко, с каким-то внутренним облегчением. Словно тепло возвращалось в него через дешевую керамику и запах мяты. — «Ты как всегда», — прошептал Рики.  — «Спокойный, как ветер». Сону сел рядом. Не слишком близко. Просто — рядом. — «А ты как всегда», — ответил Ким.  — «Будто из другого мира». — «И всё же ты позвал меня в свой». Ни один из них не сказал больше ничего, но в какой-то момент плечи почти соприкоснулись. Совсем чуть-чуть. Почти не заметно. Но и этого касания оказалось достаточно, чтобы что-то внутри обострилось. Когда чай уже остыл, а окно покрылось лёгким запотеванием, Сону тихонько спросил: — «А без плеера ты всегда чувствуешь тишину?» — «Только когда мне грустно», — признался Ни-Ки.  — «С музыкой она не такая резкая. А с тобой — она мягкая». Той ночью Рики остался. Заснул на диване, уютно укутавшись в клетчатый плед. Сону же просто сидел рядом, держа в руках блокнот, но так и ничего не рисуя. Просто слушал, как дышит человек сбоку, которому он всё чаще хотел сказать «оставайся».

***

Ни-Ки проснулся от запаха, не сразу поняв, где он вообще находится. Воздух был насыщен тёплым, почти уютным ароматом: поджаренный хлеб, сливочное масло, жар немного карамелизованного сахара, и тонкая нота фруктов, словно из июльского лета. Нишимура резко распахнул глаза и минуту просто лежал, тупо глядя в потолок. В комнате было тихо, только где-то на фоне едва слышно играла музыка — лёгкий джаз, приглушённый, с ленивым саксофоном. Свет пробивался сквозь неплотно закрытые коричневые шторы. Тот самый рассеянный, утренний, золотой и мягкий. Ни-Ки рывком скинул с себя плед, натянутый до подбородка. Оказался он в одной из чужих, слишком мягких и простых футболок. Парень спешно прошёл босиком по холодному полу в кухню и остановился у дверного косяка. Сону стоял у тостера, сосредоточенный, словно собирал что-то очень важное. На плече красовался сползший рукав тёплого бежевого свитера, волосы были чуть взъерошены, а на щеке — отпечаток подушки. Он выглядел не как бариста, не как чьё-то солнце, а просто как человек. Тихий и настоящий. На столе уже стояла тарелка: два идеально неровных тоста — один покрыт арахисовой пастой, на которую сверху была небрежно выложена вишнёвая ложка джема, чуть растекшаяся к краям. Второй — наоборот: джем внизу, паста сверху, словно они поменялись ролями. Рядом парил чай — жасмин и чабрец, с долькой апельсина. Ещё был грейпфрут, нарезанный толстыми дольками, и маленькая банка мёда с деревянной палочкой. Никакой суеты, всё выглядело так, словно готовилось для кого-то очень ценного. Сону медленно обернулся и улыбнулся. Тепло. Почти также, как в первый день. — «Ты похож на совсем другого человека», — сказал он вдруг, не смущённо, а словно с восхищением. Ни-Ки моргнул. — «В смысле?» — «Без всей этой… Без макияжа. Ты будто вышел из “Ветер крепчает”, а не из “Наны”». — «Меньше анархии, больше трагизма?» — «Меньше стены, больше тебя». Ни-Ки сел за стол, так и ничего не ответив. Просто взял тост — с арахисом сверху — и медленно откусил с характерно аппетитным хрустом. Сладость джема тут же ударила ярко, почти что резко. Но ореховая паста под ней смягчила всё — словно кто-то взял твой острый крик и превратил его в шёпот. Немного солоновато, липко и насыщенно. Вишня — терпкая, почти как вино. Хлеб — золотой, чуть пережаренный по краям. — «Это вкусно», — сказал Нишимура после недолгой паузы, немного задумчиво.  — «Как будто ты знаешь, что мне нужно именно это, даже если я сам в этом не уверен». Сону слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Просто налил ещё чаю и подвинул чашку ближе. — «Ты — как этот тост», — тихо сказал Ни-Ки.  — «Надёжный внутри, немного сумбурный снаружи. Сладкий, но не приторный, и всегда сбалансированный». Он сделал маленький глоток чая. — «А я — второй. Джем под пастой, чтоб никто не увидел. На вид — горький, а внутри — ягодный, слишком сладкий. Иногда липну к тем, кто не просил». — «Но с тобой вкус сильнее», — мягко сказал Сону. Ни-Ки поднял взгляд. — «А с тобой — мягче», — ответил он.  — «Без тебя — слишком остро». Тишина между ними больше не была неловкой. Она была просто похожа на любимую музыку, которая играет в голове после того, как пластинка закончилась. Сону подал ему вторую кружку. Их пальцы соприкоснулись — чуть дольше, чем нужно, но Ни-Ки не отдёрнул руку. А Ким ничего не сказал, просто смотрел на него так, словно и правда видел. Не образ. А его.

***

Парк был полон осени. Листья, что только недавно были зелёными, теперь стали злотыми и красными, словно огонь, что тихо, но решительно съедал их изнутри. Воздух был лёгким, немного пронзительным. Сону и Ни-Ки стояли в тени огромного дуба, рядом с парой, которая держалась за руки. Даже это простое зрелище было в какой-то степени чуждое для них. Казалось, они оба не такие, как все. Они были чем-то отдельным, унесённым и далеким. Ким почувствовал, как сердце начало биться немного быстрее, а дыхание стало совсем неровным. Невозможно было не заметить, как тела были всё ближе друг к другу, как пальцы постепенно скользили, чуть неуверенно касаясь, как они оба чувствовались чуждыми и одновременно похожими.  Сону вдруг понял, что ещё никогда не был так близко к кому-то, и не имел ни малейшего представления о том, как всё будет дальше. Ни-Ки же стоял рядом, не двигаясь, как всегда замкнутый, с холодной, но всё же мягкой аурой. Платиновые волосы чуть развевались от лёгкого ветра, глаза скрывались за темными очками, что словно отделяли его от мира. Но даже через этот барьер, Ким чувствовал его.  Ни-Ки был рядом, он всегда был здесь. И это было нечто совершенно другое. Больше, чем просто присутствие. — «Ты знаешь», — тихо сказал Сону, отрываясь от взгляда в сторону. — «Я часто думаю, что ты и я совсем разные. Но иногда кажется, что мы всё-таки в одной истории». Ни-Ки молча повернул голову, глаза оказались как-то совсем близко. За очками была тень, но Сону ощущал во взгляде что-то уязвимое, совсем человеческое и абсолютно настоящее. — «Мы все в одной истории», — сказал Нишимура, голос был чуть хриплым. — «Просто иногда мы не понимаем этого, пока не наступит момент, когда мы должны быть рядом». Ким почувствовал, как сердце пропустило один удар, а пальцы вдруг сами потянулись, чуть задевая Ни-Ки. Жест был таким непринуждённым, что его трудно было назвать решительным. Скорее, это был шаг, не осознаваемый в полной мере. Вроде бы не ожидание, а просто нечто. Не осознание, а ощущение. Когда пальцы почти слились в одно, когда расстояние между ними стало абсолютно ничтожным, когда каждый воздух и каждый шаг казались слишком громкими в этой тишине, Сону вдруг понял, что не может больше быть таким осторожным. Он повернулся к Ни-Ки, чуть наклонив голову. Легко. Сильно. И взглядом, который не умолкал. Рики не отдёрнул резко голову, не сделал шаг назад. Он остался. Также, как Сону. Также уязвим, также, как он, не понимая, что будет дальше, но зная, что сейчас нужно именно это. И вот — губы встретились. Это был не момент страсти. Скорее, момент мягкости. Сначала робко, почти незаметно, как лёгкий ветер. Лишь мгновение, но оно было всем. Ким ощущал вкус Ни-Ки — сладковатый, с лёгкой горечью, как кофе без сахара, который они пили последние несколько дней. Дыхание было близким, что казалось, оно было уже его собственным. Сону почувствовал, как время остановилось. Листья падали, кто-то вдалеке заливисто смеялся, а внутри них, в поцелуе, в дыхании, было только… они.  Он и Ни-Ки. Весь мир был за пределами момента. Когда они отстранились, их глаза снова встретились. Они просто стояли друг перед другом, не нуждаясь в словах. Всё было сказано. Всё было давно прочувствовано. — «Это… было не так, как я себе представлял», — сказал Ким, смеясь в самый последний момент, немного неловко. — «Я знаю», — тихо ответил Ни-Ки, улыбка была почти невидимой, но такой правильной.  — «Я тоже. Но это было… легко». Несмотря на все различия, несмотря на то, что они шли разными путями, Сону вдруг понял, что их дороги удачно пересеклись.  И он был рад.

***

Когда Сону увидел Ни-Ки впервые, ему показалось, что тот просто эксцентричен. Очередной городской фрик: цепи, винтажный лоскутный жакет, булавки на лацканах, подкладка, словно вывернутая наружу. Но затем взгляд цеплялся за деталь: старая брошь в виде короны. Не пластиковая, не дешевая — тяжёлая, серебряная, как из антикварной лавки. Символ Вивьен Вествуд, и в нём — что-то почти интимное. Он не просто одевался, как Вивьен — он её чувствовал. Словно одежда была бронёй. Или, наоборот, единственным способом не исчезнуть. — «Это винтаж?» — как-то спросил Ким, кивнув на брошь. — «Мама подарила. Когда уезжал, сказала — если потеряюсь, пусть хотя бы стиль останется». — «И ты потерялся?» — «Наверное, но красиво же». Нишимура не носил одну и ту же вещь дважды. Но всегда — что-то с подписью: брошь, пуговица, подвеска с глобусом, клетка, фалдовый силуэт, асимметрия. Ни-Ки не был моделью, он был словно вырезан из показа, или из мира, где стиль — это только крик. Иногда Сону казалось, что Рики говорит не словами, а складками ткани, прорезями и швами наружу. И Ким слушал. Постоянно. Ветер был холодный, но не резкий — скорее, осторожный. Он тянулся между домами, застревал в антеннах, шуршал где-то внизу, на улице. Крыша дышала старым бетоном, пахло ржавым металлом и сигаретами — не свежими, выкуренными давно. Сону сидел, поджав ноги, локти упёрлись в колени, пальцы были сцеплены в замок. Он глядел вперёд, на тёмный горизонт, где окна чужих квартир мигали чужими жизнями. Но краем глаза всё равно чувствовал Ни-Ки. Тот сидел рядом, словно прислушиваясь к шуму города — или к шуму внутри. Ни-Ки был странно тихим. Не уставшим — нет. Скорее… отделённым. Словно мысли гуляли где-то в другом измерении, а тело — просто дожидалось, пока он вернётся. И вдруг Нишимура зашевелился. Движения были медленные, почти ленивые, но с каким-то нервом. Он расстегнул пуговицу у воротника, затем ещё одну. Протянул руку под пиджак — и вынул брошь. Маленькую, тяжёлую, в форме короны. Потёртая, с мелкой царапиной по краю, но всё равно красивая. — «Возьми», — сказал он и не посмотрел. Сону повернул голову. — «Что это?» — «Ты знаешь». — «Зачем ты мне её даёшь?» — «Потому что если вдруг исчезну — чтобы хоть что-то осталось». Ни-Ки положил брошь в ладонь Сону. Она сразу словно притянула кожу — холодная сначала, потом начала нагреваться от тепла пальцев. Тяжесть была не только в металле, но и в жесте, паузе, в том, как Ни-Ки отвернулся, словно сказал слишком много. Сону долго смотрел на брошь. И думал, что если бы мог — он бы отдал взамен что-то своё. Что-то, что значило бы не меньше. Но всё, что у него было — его молчание. И взгляд. Ким прямо посмотрел на Ни-Ки. — «Я найду тебя, даже если ты не хочешь быть найденным». — «Зря», — тихо.  — «Но спасибо». На секунду тишина стала звенящей. Как после резкого взрыва, когда уши ещё не привыкли к контрасту звуков. А затем всё вернулось: гул города, ветер, далёкий лай, мигающие окна. Только в ладони Сону осталась брошь. И вместе с ней — новая точка отсчёта. Сону крепко держал брошь в ладони, сжав пальцы, словно боясь, что она исчезнет, если он отпустит. Ким не знал, что сказать — да и нужно ли что-то говорить в такие моменты? Город шумел внизу, словно пытался отвлечь, а внутри было только странное, колючее молчание между. И тут резкое: — «На», — вдруг сказал Ни-Ки.  Сону ощутил, как что-то холодное ткнулось в плечо. Он повернулся, Ни-Ки держал в руке чупа-чупс. Тёмно-фиолетовый, как запоздалый июльский закат. Обёртка чуть помятая, но не вскрытая, на ней — “blackberry” каким-то дешевым, некачественным шрифтом.  Сону моргнул. — «Серьёзно?» — «Ты любишь ежевику», — коротко. — «Откуда ты знаешь?» — «Ты всегда сначала угрюмо нюхаешь, а затем широко улыбаешься. Только у ежевики так, она пахнет не сладко, как другие ягоды, а… как воздух перед дождём». Ни-Ки не смотрел на парня. Просто преданно держал леденец, словно это был единственный правильный жест сейчас. И Сону взял, только нарочито медленно. Пальцы коснулись — совсем чуть-чуть, как будто и нет. У обоих всё внутри вдруг дрогнуло. Не взорвалось, не заполыхало — а именно дрогнуло. Тихо. Почти неуловимо. — «Спасибо», — сказал Ким и осторожно снял кислотную обёртку. Запах правда был дождевым. Холодный, тёмный, как какое-то важное напоминание. Ким сунул леденец в рот. И вдруг почувствовал, как всё вокруг словно немного сместилось. Словно этот вкус — ежевика и осенний вечер — зацепился внутри него и остался навсегда где-то в районе ребер. — «Ты всегда так странно появляешься и исчезаешь», — сказал Ким с тихой усмешкой. — «А ты всё хорошо запоминаешь», — ответил Ни-Ки. Они снова замолчали. Город шумел, ночь сгущалась. Брошь осталась в кармане, леденец — во рту. А между ними — что-то, что не назовёшь словами, но что точно нельзя выкинуть или забыть навсегда.

***

Ты как туман в утреннем свете, Легок и тих, как за горизонтом. Я же — ветер, что нежно метит, И следы оставляет на камнях. Ты — как лето, не выцветшее, Тот светлый взгляд — как светлый день. Я — как осень, с дождём в душе, Но рядом с тобой мне не страшен и снег. Между нами — мир без границ, Ты — как тёплый, забытый стих. Я — как тень, что проходит сквозь ночь, Но в руках твоих я живу и дышу. Время, как дождь, нас коснется, Но я не боюсь — буду рядом, всегда. Ты — как лето, а я — как осень, Но вместе мы станем весной, навсегда.