По распоряжению Малфоя

Наши самые большие уроки приходят не через победы, а через поражения.

◎ Джон Вуден

🎵Linkin Park – Leave Out All The Rest

Ещё одна мелочь, о которой она снова забыла — необходимость кормить ребёнка три раза в день, а то и больше. Каждый раз, когда казалось, что она с чем-то справилась, появлялась ещё одна проблема, требующая внимания. И эта новая реальность начала укореняться в жизни быстрее, чем она успевала к ней привыкнуть. Выяснив, что весь кулинарный талант Димси ограничивался умением заваривать чай, Гермиона устало вздохнула и направилась в ближайшую лавку. По дороге в очередной раз мысленно ругая себя за пустой холодильник, в котором одиноко ютились банка варенья и упаковка масла. Вернувшись, Гермиона принялась за единственное блюдо, которое всегда получалось идеально: яйца с беконом. На горячей сковороде вспыхнул жир, и тяжёлый мясной запах медленно расползся по кухне. Кофе вскипел почти одновременно, вплетая в воздух терпкие нотки. Закончив и облокотившись о кухонную столешницу, принялась наблюдать за тем, как Скорпиус аккуратно ест: каждый его жест был точен и безупречен, как всегда. Димси, напротив, вертел ушами, весело болтал ногами и, кажется, пачкал всё вокруг гораздо активнее, чем ел. Контраст между ними заставил на миг улыбнуться. Гермиона надеялась, что за четверть часа ничего страшного не произойдёт, поэтому оставила Димси и Скорпиуса присматривать друг за другом и, не вдаваясь в объяснения, трансгрессировала. Магазинчик редких изданий и магических артефактов встретил привычным звоном колокольчика, мгновенно снимая напряжение. За прилавком, заваленным бумагами, словно дозорный на крепостной стене, сидел Терри. Он терпеливо выслушал рассказ и нехотя согласился заменить её на неделю, подчеркнув, что как раз собирался взять отпуск на основной работе. Переговоры заняли не более четверти часа. Гермиона коротко поблагодарила Терри и без лишних слов трансгрессировала домой. Она даже не успела как следует сориентироваться в пространстве, как в нос ударил едкий запах гари, а в глаза — горячий дым, заставивший их слезиться. Горела занавеска, треща и осыпая пол искрами; пламя угрожающе ползло к книжному шкафу, впитывая в себя кислород комнаты. На полу, среди клубов дыма, без сознания лежал Скорпиус, а над ним, всхлипывая и тщетно пытаясь его растолкать, склонился Димси. Не раздумывая, метнулась вперёд, чувствуя, как жар обжигает кожу. Порывшись в кармане, выхватила палочку — и на комнату обрушился водяной поток, с шипением гасящий пламя. Холодные тяжёлые капли, перемешанные с сажей, больно хлестнули по лицу, оставляя грязные полосы на коже. — Что произошло?! — почти закричала она на Димси. Эльф всхлипнул: — Молодому господину стало плохо. Он кричал... потом бах... и огонь... Нащупав пульс и убедившись, что Скорпиус жив, испытала новую волну паники и облегчения. — Почему ты не перенёс его в Мунго?! — голос Гермионы сорвался на истерический выкрик. Эльф жалобно заскулил, вцепившись в уши. — Димси клялся... — всхлипнул он. — Димси не смеет перемещать без спроса... Мисс сама велела... На секунду земля под ногами словно треснула. Она сама оставила их одних. Сама не сказала, куда уходит. Сама не подумала о возможной опасности. Беспечность, которую она позволила себе, могла стоить жизни. — Можешь перенести нас? — спросила с хрипотцой в голосе, едва удерживая себя от того, чтобы не проклясть вслух собственную глупость. Эльф быстро закивал головой. В больнице оказалось, что у Скорпиуса был обычный для детей волшебников всплеск неконтролируемой магии. Колдомедсестра объяснила, что это совершенно нормальное явление, которое легко контролируется зельем раз в месяц, но настояла на госпитализации мальчика. Оставив Димси присматривать за Скорпиусом, Гермиона вернулась домой. Квартира встретила запахом гари, влажной сыростью после тушения пожара и тяжёлой, вязкой тишиной с едва сдерживаемым раздражением. На Малфоя — просто потому, что на кого-то нужно было злиться. На Димси — за слепую исполнительность. И, сильнее всего, на себя. Но злость была лишь слабой попыткой заглушить страх, который не отпускал. Всё обошлось — в этот раз. Но что будет в следующий? Всё внутри подталкивало к привычному — расчертить план, выстроить список, восстановить контроль над хаосом. Только жизнь — это не шахматная партия, где можно просчитать каждый ход наперёд. Поэтому вместо того чтобы снова глушить тревогу попыткой всё контролировать, позволила себе искать ответы. Понемногу. Шаг за шагом. В руках оказалась книга, полученная от Джинни. Сначала она нашла подтверждение словам медсестры: у детей волшебников всплески магии действительно были нормой, особенно в периоды сильного стресса. Листая страницы дальше, наткнулась на отдельную главу о последствиях. О том, как длительное подавление магических всплесков без должного ухода могло привести к развитию обскура — редкого, страшного явления, когда магия сворачивалась внутрь и начинала уничтожать своего носителя. От этой мысли стало по-настоящему холодно. Захлопнув книгу, Гермиона взглянула на своё отражение. Усталость, жирные волосы, тёмные круги под глазами, грязная одежда — всё это напоминало времена войны, когда забота о себе казалось роскошью. — Ну, здравствуй, старая военная подруга, — тихо сказала она своему отражению. Но ребёнок — это не новая война. Хоть и было что-то схожее: та же неотступная тревога, те же бессонные ночи, та же невозможность предусмотреть всё. И всё же это не означало, что собой можно пренебрегать. Она выделила час на то, чтобы просто привести себя в порядок. Горячая вода обжигала кожу, смывая пот и прогорклый запах дыма. Шершавые гранулы клубничного скраба скользили по телу, стирая усталость вместе с огрубевшей кожей. Масло для волос заставило пряди лечь лёгкими волнами по плечам, окутывая приятным ароматом. А завершившее образ белое платье окончательно вернуло ощущение контроля над собой и реальностью. Когда и дом наполнился свежим воздухом, когда исчезли запах дыма и липкий налёт на стенах, Гермиона на секунду замерла посреди гостиной. Всё было убрано, исправлено, возвращено к привычному виду. Но внутри всё равно осталось чувство, что чего-то важного не хватает. Она не стала разбираться в этом ощущении — просто взяла палочку и трансгрессировала в больницу. Скорпиус крепко спал и выглядел гораздо лучше: щёки тронул лёгкий румянец, дыхание стало ровным и спокойным. Рядом, устроившись в кресле, мирно посапывал Димси, "ответственно" неся свой пост. Гермиона вышла в коридор, поймав себя на мысли: "Вчера у меня был один ребёнок. Сегодня их уже двое. Если так продолжится, к концу недели меня саму госпитализируют в Отделение магических расстройств с диагнозом «Прогрессирующая благородная невменяемость»." Усмехнувшись, она направилась туда, куда тянуло с самого утра. В палату Малфоя. Малфой лежал неподвижно. Белая, почти прозрачная кожа, тусклые волосы, безмолвие, в котором было больше боли, чем покоя. На его теле больше не было бинтов — вместо них обычная белая футболка. Это сразу бросалось в глаза: футболка никак не соответствовала строгим стандартам больничной одежды. А значит, сегодня его навещал кто-то ещё. Гермиона расположилась в кресле, предварительно придвинув его ближе к кровати, и уставилась на Малфоя долгим, тяжёлым взглядом. Она и сама не знала, зачем пришла, и уж точно не планировала вести односторонний диалог с коматозником, но слова вырвались сами: — Ты знаешь, что ты сволочь? — тихо произнесла, словно выговаривая самую простую истину. — Настоящая, законченная сволочь. Она переплела пальцы в замок, чтобы удержать их от желания стукнуть по мирно вздымающейся груди. — Упрямый, трусливый, белобрысый хорёк. Всё за всех решил, как всегда. Ни спросил, ни объяснил... Просто навалил всё это на меня. Сглотнула. Гнев царапал горло изнутри. — Ты думал, я справлюсь, да? Или тебе вообще было наплевать? — голос дрогнул, но она тут же резко выдохнула, сдерживая надвигающуюся истерику. — Лежишь тут весь правильный... Она откинулась в кресле, запрокинув голову к потолку. — Мне страшно, слышишь? Страшно до одури. Я ничего не умею. Я не знаю, как правильно. Я делаю всё через чёрт знает что и каждую минуту боюсь, что завтра он проснётся — а я не смогу его защитить. Снова посмотрела на него. Беззвучный, беззащитный. Такой же упрямый и уязвимый, как и она сама. — Я понимаю, почему ты выбрал меня, — заговорила, не сводя взгляда с его лица. — По-своему ты был чертовски логичен. Настоящий слизеринец: всё просчитал, всё предусмотрел! — в конце голос сорвался в негромкий крик. — Ты знал, что я не смогу отказать, когда на кону — ребёнок. Что я не откажусь от того, кто в беде. Горько усмехнулась. — Но знаешь что? Ребёнок — это не домовые эльфы в Хогвартсе. Это не абстрактные идеалы. Это ответственность, которая давит на грудь так, что дышать тяжело. Замолчав, прикусила губу, чувствуя, как сердце снова стучит в висках. — Я даже могу понять, почему ты не поставил меня в известность. Она наклонилась ближе, почти вполголоса: — Но знаешь, чего я не понимаю? Тишина между ними натянулась, словно струна. — Я не понимаю, почему ты молчал все эти годы. Её пальцы сжались в кулак. — Почему ты так и не сказал ни слова. Ни тогда, в башне старост, в наше чёртово совместное Рождество... — голос дрогнул. — Ни в любой другой день, когда ты провоцировал меня, доводил, играл, смеялся... только чтобы я сорвалась и наконец обратила на тебя внимание. Она выдохнула сквозь зубы. — Твои письма, красноречивы до боли. И каждый раз, когда я не думаю о том, как не угробить твоего сына... я думаю о них. Она прикрыла глаза на миг, чтобы не выдать дрожь в голосе, возвращаясь мыслями к тому самому Рождеству. Рождественская ночь. Двое старост факультетов сидели в полумраке общей гостиной, неторопливо потягивая огневиски — предусмотрительно переданный Забини, чтобы было чем проводить ещё один длинный год. Перед ними на низком столике лежали тарелки с едой, которую приготовили эльфы и доставили прямо в башню: стол в общем зале решили не накрывать ради двух оставшихся в Хогвартсе студентов. Удивительно, как после войны только им двоим оказалось некуда возвращаться. Гарри собирался провести Рождество с семьёй Уизли, но Гермиона не смогла присоединиться. Отношения с Роном рассыпались ещё летом: когда ушёл первый шок от войны, стало ясно, что их держало вместе лишь общее горе, а не любовь. Слишком много времени уходило на то, чтобы подстраиваться под Рона, успокаивать его страхи, подтверждать его значимость. А она больше не хотела тратить себя на кого-то ещё. Трещание поленьев заполнило комнату, а тепло, касающееся кожи, усиливало эффект алкоголя. Малфой, устав бесконечно вставать, чтобы курить у окна, в какой-то момент просто устроился у самого камина. Он сидел, лениво привалившись к креслу, и, затягиваясь сигаретой, рассеянно наблюдал, как тонкие струйки дыма втягиваются в тёмную глотку каминной трубы. В этом странном, почти безразличном ритуале было что-то завораживающее — настолько расслабленное и отрешённое, что Гермионе вдруг захотелось понять, что он чувствует в такие моменты. Когда Малфой снова потянулся за сигаретой, она, не задумываясь, молча вытянула руку вперёд. Он скосил взгляд, не сразу поняв, что именно она просит. Потом, чуть усмехнувшись, медленно протянул сигарету, с той ленивой наглостью, за которую его боготворила женская половина Хогвартса. — Грейнджер, — с усмешкой, — не думал, что у тебя когда-нибудь появится желание травить себя добровольно. — Я думаю, это не хуже, чем глотать огневиски в таких количествах. — О, у меня хотя бы есть врождённый талант к самоуничтожению. А ты, Грейнджер, слишком правильная. Скучная. Приняв вызов, она прикурила от палочки, втянула дым — и тут же закашлялась от резкого, едкого вкуса. Малфой, не удержавшись, расхохотался: — Мерлин, ты даже умирать от табака умудряешься по учебнику! — хрипло рассмеялся он, забрав у неё сигарету. Они сидели на полу у камина: он привалился спиной к креслу, вытянув ноги, а она устроилась напротив, скрестив ноги по-турецки. Между ними валялись обёртки от шоколада и почти пустая бутылка огневиски. Огненные отблески гуляли по его лицу, подчёркивая резкие скулы и ленивую усмешку. — Вот так делают, неуч, — протянул он, затягиваясь. — Смотри и учись. Он удержал дым за губами, а потом чуть наклонился вперёд, оставляя между ними всего фут расстояния. Тёплый, тягучий дым скользнул в пространство между ними, обволакивая кожу, волосы, врываясь в лёгкие. Гермиона сначала замерла, ошарашенная близостью, а потом машинально сделала вдох. Дым обжёг горло, наполняя тем горьковатым привкусом, который теперь был неразрывно связан с его запахом: табак, огневиски и мятные леденцы. Малфой смотрел на неё из-под ресниц, лукаво и испытующе, ждал, сломается ли она под этим странным испытанием. Она встретила его взгляд дерзко, с вызовом, хотя сердце бешено колотилось. Его пальцы чуть коснулись её подбородка — лёгкое, почти невесомое движение, больше жест внимания, чем прикосновение. — Дыши, Грейнджер, — шепнул он, затягиваясь и выпуская новую порцию дыма ей в лёгкие. Они сидели так — неподвижно, в полумраке, затерянные среди треска поленьев и замершего времени. И прежде чем Гермиона успела обдумать, что творит, потянулась вперёд и коротко коснулась его губ своими — лёгким, растерянным, почти детским поцелуем. Малфой не отшатнулся. Наоборот — его губы едва заметно улыбнулись, и он, лениво, нехотя, ответил ей на поцелуй — тёплым, вкрадчивым прикосновением. Когда она отпрянула, он чуть наклонил голову набок и тихо произнёс: — Не думал, что ты окажешься настолько благодарной, Грейнджер. Хотя, знаешь, существуют способы выразить признательность и... поинтереснее. Голос был мягким, но в каждом слове звучал неприкрытый намёк — тягучий, как густой дым в комнате. Гермиона закатила глаза и, хрипло рассмеявшись, пробормотала: — Иди к чёрту, Малфой. Ни на следующее утро, ни когда-либо после они об этом не заговорили. Словно в ту ночь ничего не было — ни прикосновения, ни странного тепла в груди, ни опасной близости, на волосок отделявшей их от катастрофы. Послышались лёгкие шаркающие шаги по больничной плитке. Гермиона подняла голову. В дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял Скорпиус — бледный, тонкий, в мешковатой больничной пижаме, с заспанными глазами. — Как ты себя чувствуешь? — спросила тихо. Мальчик кивнул, поколебался, опустил глаза, собираясь с духом, а потом вдруг спросил: — Ты тоже боишься его потерять? Она на секунду замерла. Он впервые обратился к ней на «ты» — без барьера, без формальностей, как будто протянул невидимую нить между собой и ею. В груди что-то дрогнуло, болезненно и тяжело. Гермиона вытянула руку, подзывая его к себе. Скорпиус подошёл медленно, осторожно и, не спрашивая разрешения, уселся к ней на колени и уткнулся в плечо. Она обняла его, вдыхая запах больничной одежды, дыма и мяты, и прошептала: — Безумно. Но дело было не в великом чувстве, не в той любви, о которой пишут в книгах. Всё было проще: это был страх остаться одной — но ещё больше страх, что он останется один. — Мы обязательно вернём папу, — выдохнула она, прижимая его ближе. Скорпиус что-то прошептал в ответ и через пару минут уснул. Гермиона осторожно поправила выбившуюся прядку с его лба, невольно задержав ладонь на тонких светлых волосах. Он был таким хрупким в этот момент, таким беззащитным. Слушая эти едва слышные вдохи, она в очередной раз думала о том, что, несмотря на напускную взрослость, Скорпиус оставался всего лишь ребёнком — уставшим, испуганным, таким же потерянным, как и все в этом мире. Под тихие звуки чужого сна Гермиона позволила себе забыться, с ощущением, что завтрашний день обязательно принесёт что-то хорошее.