*
22 апреля 2025 г., 11:02
В тишине спортзала получилось что-то вроде «АПП-ХУЭЭЭЭРР». Или «АПХ-РРРРР». В общем, что-то такое. Громко и влажно, и отдало обратно эхом от высокого потолка и стен.
Цукишима не чихнул — он взорвался. Слизь вылетела двумя струями: одна на кроссовок, вторая на спину Кагеямы. Цукишима неловко размазал выпавшие сопли с губ на подбородок, напряженно вдохнул и оглушительно чихнул снова.
На этот раз на его футболку, пальцы, руки выпали влажные красные лепестки.
— Извините, — пробормотал он, вытирая лицо подолом футболки, и быстрым шагом вышел из зала.
У Хинаты всё упало. Микаса из рук и сердце в кишки.
Не может быть.
— Продолжаем тренировку, — сказал Дайчи, ударил мячом по полу и распорядился: — Ямагучи, Кагеяма, Танака — на подачу. И Асахи, ты тоже иди. Остальные — на приём.
— Фу, — скривился Кагеяма. — Эй, тупица. Посмотри.
Кагеяма повернулся к Хинате спиной и растянул своё поло, держа его за ворот. Хината посмотрел. Под лопаткой влажно блестело тёмное пятно.
— Ты… гмм. Ты влажный.
— Я в туалет, — мрачно сказал Кагеяма Дайчи, брезгливо оттягивая футболку от тела.
Хината пошёл на приём, но мысли уже давно улетели из спортзала. Одну подачу он принял на заднюю линию, две перевел за сетку, и один раз получил в нос. Вроде, с подачи Танаки.
Кагеяма вернулся из туалета с большим мокрым пятном на спине — видимо, пытался замыть сопли. И выглядел Кагеяма крайне озабоченно, так, что один раз в задумчивости дал пас баскетбольному кольцу.
После тренировки, когда Хината уже вышел из клуба и двора школы, и собирался сесть на велик, его догнал Кагеяма, и они пошли вместе вдоль забора:
— Эй, ты, дебил. Есть дело.
— Ну?
— Он там плакал.
— Там это где?
— Ну там.
— Кто?
— Он.
— Да кто именно? — взбесился Хината и от злости споткнулся о педаль велика.
— Ну этот. — Кагеяма неопределенно мотнул головой. — Я слышал, как он вздыхает и хлюпает в кабинке.
Хината замешкался на секунду и выпалил:
— Я так и знал! Кагеяма, надо что-то делать.
— Подарить ему носовой платок?
Хината яростно вдохнул и пнул щебенку.
— Ты не понимаешь. Если ничего не изменится, Цукишима умрёт.
— Что? — без разгона взбесился Кагеяма и топнул по асфальту. — Вот же козёл, а?! Он только-только начал стабильно принимать мои высокие пасы, и сейчас вздумал подыхать? Ну чертила. Да я его сам прибью, если он помрёт.
— Я знаю, что это, — уверенно сказал Хината. — Слушай. Я слышал об этом. Говорят, в этом виновата… Это самое… Ээ… Хана… Гммм… Хонак… Хонаками? Или… Ханамаки. Да, вроде так.
— Это же тот, из Аобы. Вот урод, — зло проговорил Кагеяма. — А казался таким хорошим парнем. Он специально хочет загасить наш центр перед отборочными!
— Я точно слышал, как вчера Цукишима кашлял в ритм «вперёд, вперёд Сейджо». Тут всё. Ему точно пипец.
У Хинаты похолодело в горле. Нет, так оставлять ничего нельзя. Они должны спасти Цукишиму.
Кагеяма достал телефон из кармана. Хината тоже покосился на экран. Семь вечера. В принципе, они еще могут успеть.
Не сговариваясь, они сделали полицейский разворот и ускорили шаг. Хината знал, куда идти. Мимо двери дома Ханамаки он проезжал каждый день.
Они прошли через аллею и центральную площадь, поднялись на авеню, прошагали к углу, поднялись на крыльцо и позвонили в звонок.
Ну, Ханамаки. Ты сейчас ответишь за клумбы из горла и «вперёд, вперёд Сейджо».
Никто не ответил. В смысле, на звонок.
Ребята переглянулись, кивнули друг другу, Хината прислонил свой велик к стене, и они толкнули дверь.
Она оказалась незаперта, и они вошли внутрь. Было тихо, только со второго этажа слышался мерный шум воды.
Парни оглядели прихожую, гостиную и кухню — было чисто. Слишком чисто. Даже стерильно. Как будто кто-то специально смыл улики. Они поднялись по ступенькам на второй этаж, стараясь ступать тихо. Двери в спальни были открыты, и в одной из комнат они обнаружили спортивную форму, висящую на напольной вешалке, и на цыпочках протиснулись туда.
Кровать, тумба, шифоньер. Письменный стол. Коврик для йоги поперек комнаты. На окне — три кактуса.
— Почему их три? — напряженно сказал Хината, заглядывая за занавески на подоконник.
— Хмм… Три… Три буквы. К-Е-Й. Это точно не совпадение, — догадался Кагеяма. — О! Смотри!
Кагеяма ткнул пальцем в настенный календарь. Красным фломастером была обведена дата первого марта. У Хинаты ёкнуло в груди.
— Первое марта! Это же… Это… Это!.. Это же день рождения Мацукавы. Их блокирующего.
— Но ты не забывай, — прокурорским тоном сказал Кагеяма, покачивая пальцем, — это ещё первый день, когда Цукишима начал кашлять.
Не может быть! Хината кинулся к письменному столу, а Кагеяма открыл чужую тумбочку. На него сразу вывалился град носков. Разных. И ни одной пары! Будто он открыл портал в текстильный ад. Кагеяма спешно затолкал их внутрь, и тут его позвал Хината:
— Смотри! Я нашёл! Нашёл!
Кагеяма справился с последними носками, вскочил и подошёл. Хината ткнул пальцем в тетрадь, и Кагеяма прочитал:
«ЦУКИШИМА БУДЕТ СЛОМЛЕН».
— О, Господи, — сказал Кагеяма. — Это угроза. Но закодированная. Это шифр. Надо понять, как его прочитать.
— Да, — горько подтвердил Хината. — Если прочитать наоборот, то получится Нелмолс-Тедуб Амишикуц. Уверен, это древнее заклинание изгнания из сборной.
— И смотри, — ткнул Кагеяма пальцем на другую страницу. — Тут написано: «вперёд, вперёд, Сейджо».
Они в ужасе переглянулись.
В этот момент парни поняли, что мерный шум прекратился. Заскрипели половицы за стеной. Открылась дверь. В ней показался Ханамаки. Голый. С полотенцем на поясе. Зеленым.
— Шт… шт… Вы что тут делаете? — Ханамаки схватился за полотенце, которое уже начинало сползать, и испуганно отступил на шаг назад. С его волос и тела на пол падали мокрые капли.
— Почему у тебя зеленое полотенце? — с наездом начал Кагеяма. — Это цвет Сейджо. Ты за них, да? Отвечай!
— Оно было единственное сухое! И, и, и, вы с ума сошли?! — почти заорал Ханамаки, все еще сражаясь с падающим полотенцем. — Как вы сюда вообще попали?!
— Через дверь, — сухо пояснил Хината, всё еще сжимая в руках тетрадь с шифром. — Но ты теперь не отвертишься.
Он показал пальцем на заклинание.
— Вы нормальные вообще?! Вы психи! Мы просто готовимся к играм с Карасуно! Про вас там тоже написано!
— У тебя не выйдет отмазаться, — напористо продолжил Кагеяма, подошёл к Ханамаки ближе и ткнул пальцем ему в грудь. — У тебя волосы на сосках.
— И… что?
— Это подозрительно.
— Это физиологично! — заорал Ханамаки.
— …И зелёное полотенце, — продолжил нажимать Хината.
— Это совпадение!
— Как удобно, — фыркнул Хината, не веря ни единому слову.
Ханамаки вдохнул, выдохнул, собираясь с мыслями. Завязал полотенце потуже, но все равно не выпускал из рук. Он прошёл в середину комнаты и сел на кровать:
— Так, ребятки. Ну-ка пошли вон из моего дома. Или я позову Ойкаву, — пригрозил он, зыркая на Кагеяму. — Он придёт и отшлёпает вас.
— Ага! — Заорал Кагеяма. — Ойкаву? Так ты с ним связан?!
— Он мой капитан…
— АГА! Признание получено. Он работает не один, Кагеяма! У них преступная группировка по истреблению центральных блокирующих.
— Так, ладно, ребята, — вздохнул Ханамаки и пригладил торчащие мокрые волосы. — Что вам от меня надо? Зачем вы ко мне завалились?
Хината и Кагеяма снова переглянулись. Кагеяма неловко переступил с ноги на ногу. Он замочил носок в луже от ступней Ханамаки.
— Цукишима умирает, — сказал Хината. — Из-за тебя.
— Из-за… меня? — не понял Ханамаки.
— Да. Из-за Ханамаки, — пояснил Кагеяма. — Сегодня на тренировке он чихнул букетом.
— Вы, ребята, реально, — полные идиоты, — пораженно сказал Ханамаки, качая головой. — Это ханахаки.
— Что это за болезнь, — упрямо сказал Хината.
— Это мифическая болезнь. Ее не существует. Может, он просто простудился.
— Что именно происходит и как это вылечить? — наседал Хината.
Ханамаки беспомощно оглянулся по сторонам и тяжело вздохнул. Хинате показалось, что он попытался поднять руку и уже сложил три пальца, чтобы перекреститься, но усилием воли положил ее обратно на колени.
— В мифах считается, что когда человек безответно влюблен, в нем начинает расти цветок. И чтобы это вылечить, его надо полюбить в ответ.
— Он что, влюблен в тебя?! — воскликнул Хината.
Ханамаки немного помолчал, собираясь с мыслями, и сказал:
— Ну что вы, парни. Тогда бы у нас было всё взаимно. Дело точно не во мне. Вам, кстати, домой не пора?
Они все втроём замолчали.
Тишину нарушил Хината:
— Спасибо, Ханамаки — сказал он. — И ты прости за… полотенце.
— И волосы на сосках, — добавил Кагеяма. — Они очень даже… ничего. Такие… шелковистые.
Ханамаки проводил их к выходу, парни немного прошли вперед, и остановились посреди улицы. Кагеяма наступил в лужу и промочил вторую ногу.
— Ты любишь Цукишиму? — сказал вдруг Хината.
— Не очень, — признался Кагеяма.
— А надо. На всякий случай. Вдруг он влюблен в тебя?
У Кагеямы похолодело в носках. И в груди.
— Не может быть! А как же ты?..
— Я не собираюсь мешать вашему счастью. Главное, чтобы вы были живы, — торжественно сказал Хината, задумчиво глядя в небо.
— А если… А вдруг он любит тебя? Думает, что любит тебя?!
— Да он не может любить меня!
— ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — заорал Кагеяма. — В смысле, он. Тебя.
Хината отшатнулся в ужасе.
— О, боже, — сказал он. — А вдруг…
Хината накинулся на Кагеяму с открытым ртом, оттягивая щеки пальцами:
— Похмотхи! Похмотхи! Ты хто-то видих? Ты видих хветы?
Кагеяма включил фонарик на телефоне и внимательно заглянул Хинате в рот, держа второй рукой его за челюсть.
— О, чёрт, я что-то вижу! Да! Я вижу!
— Хто это? Хто?! Эхо хахахахи?
— Это… Мм. Эээ… Это что, опухоль? Или… Кажется, это свёкла.
Повисла тишина.
— Ты опять украл у Дайчи борщ?
— Молчи, — устало попросил Хината, вытирая мокрое лицо рукавом ветровки. — Лучше скажи, что будем делать.
Кагеяма сжал кулаки и серьезно сказал:
— На носу отборочные. Надо ехать к нему.
Хината кивнул. Он забрался на велик, Кагеяма взгромоздился на багажник сзади и постоянно мешал своими коленями, пока они ехали до дома Цукишимы.
Примерно за полквартала, посреди парка, они спешились. По большей части, потому, что Кагеяма отбил Хинате коленями все ягодицы. А водить велик Кагеяма не умел. Поэтому дальше они шли пешком.
Хината вдохнул воздух:
— Пахнет чудесно, — сказал он, ныряя носом в ближайший куст. — Обожаю сирень. Всю жизнь бы нюхал.
Кагеяма остановился, спустил пониже ветку с белыми соцветиями и тоже шумно засосал воздух:
— Ооо, жасмин. Не думал, что Цукишима живет в таком вкусном районе.
Хината перескочил через бордюр на газон и впился лицом в клумбу тюльпанов. Потом перескочил подальше — на ландыши.
— Давай сорвём ему черёмуху, — предложил Кагеяма. — Чтоб ему стало легче.
— Думаешь, он обрадуется?
— Все радуются цветам. Даже такие, как Цукишима.
Хината согласился с логичными доводами, и они по-варварски выломали несколько веточек, воровато оглядываясь.
И они пошли. И они несли с собой весну.
Аромат.
Спасение.
И любовь.
И велосипед.
Они зашли через калитку и позвонили в звонок на входной двери. Изнутри послышался оглушительный чих и топанье. Дверь открыл сам Цукишима Кей. Не голый. Не в полотенце. В белой футболке и клетчатых пижамных штанах.
— Мы тебя любим, — без предисловий начал Кагеяма и протянул букет. — Только живи.
— В таком случае я предпочту смерть, — кисло сказал Цукишима, сделал несколько коротких вдохов и снова чихнул, и высморкался в носовой платок. Платок сразу же пропитался розовым лепестками.
У Хинаты защемило сердце. Ханамаки его убивает. Может быть, Кагеяма и старается, но всё еще не любит Цукки по-настоящему.
— Чё пришли? И убери эту ветку, ради всего святого, — сказал Цукишима и неиронично заплакал.
Слезы покатились по щекам, а глаза моментально опухли.
— Ты так холоден снаружи, но мы знаем, что у тебя большое сердце, — сказал Хината. — Прими эти цветы от нас.
— Конечно, — всё еще рыдая, фыркнул Цукишима. — Я их засушу. И подарю вам обратно. На ваших похоронах.
— Он всё еще дерзит, несмотря на то что буквально умирает от любви, — сказал Кагеяма Хинате. Он был сам готов заплакать. И он не смог не восхититься: — какая же у него сила духа.
— Ты вообще кран, что ли? Я не умираю от любви, — всё еще рыдал Цукишима, сморкаясь в платок и вытирая слёзы подолом футболки. — Я умираю от сирени.
Хината и Кагеяма недоуменно переглянулись. Что?
— Что всё это значит? — пролепетал Хината.
— Я заснул с открытым окном, а проснулся в луже своих соплей. Если это любовь — я отказываюсь.
— А как же… А как же Сейджо? Волосы на сосках? А как же лепестки? Лепестки роз?
Цукишима посмотрел на свой платок, пропитанный тёмным. Хината и Кагеяма тоже посмотрели, а потом посмотрели на нос, из которого пузырилось что-то красное.
— Ненавижу розы, — мрачно сказал Цукишима, с хлюпаньем втягивая в себя кровь и сопли. — И черёмуху. И весну. И вас тоже.
— У него не ханамаки, — наконец, догадался Хината. — У него аллергия.
Кагеяма отшатнулся, опустил ветки и с ужасом прошептал:
— На нас?
— На жизнь, — скривился Цукишима.
— Почему ты не принимаешь таблетки? — вмешался Хината.
Цукишима молча вытащил из кармана клетчатых штанов пачку супрастина.
— Мне не помогает ничего, кроме «Стоп-Слизь», — Цукишима вздохнул, как человек с ипотекой. — А его можно найти только в одной аптеке в Токио, и только по четвергам в нечетные дни месяца, в названии которых есть две гласных. А теперь пошли отсюда. При виде ваших лиц я страдаю даже больше. Кажется, у меня отёк Квинке.
Хината и Кагеяма ушли. И забрали с собой ветки черёмухи. Цукишима остался один, достал новый носовой платок и, шмыгая, вытер опухшие глаза.
На следующий день, когда он вошёл в класс, на его парте что-то лежало. Какая-то маленькая белая коробка. Смутно знакомая. Та самая маленькая тварь, за которой он ездил в соседний город на электричке, и стоял в очереди в аптеке, но всегда уезжал домой с пустыми руками. И уже потерял надежду прожить хотя бы одну весну, не заливая все соплями и слезами в радиусе километра. И с целыми сосудами в носу — тоже.
И Цукишима не смог не улыбнуться.
И тогда он понял.
Любовь — это не ханахаки.
И не ветка черёмухи.
Любовь — это антигистаминные в апреле.
