Неправильный секрет

— Я хочу быть совсем как папа, — Эграссель сказал на ухо матери. Она, недолго думая, кротко улыбнулась ему в ответ. Она уже давно знала, что именно это означало: бурными, светлыми архейскими вечерами, когда воздух насыщался ароматом весенней травы, он бы сидел за закрытыми стенами и отказывался смотреть на мир; в ливни, когда сподобные ему дети играли, резвились и спорили со своими родителями о праве внимать стуку дождя на улице, он бы никому не перечил и говорил себе: "Мне незачем, я весь в делах"; в солнечные дни, когда ярило было особенно благосклонно к молодым и влюблённым эльфийкам и эльфам, он бы оставался в одиночестве, зарытый в теорию слезочтения. Знала, и не противилась. Потому что она понимала, а её сын — нет. Он представлял себе только работу бок-о-бок с любимым отцом, которого он бесконечно любил. Наивные детские никогда не были так детальны — это всего лишь мечты. — Только не говори ему, пожалуйста. — Он резко попросил, уже громче. Время, отведённое секретам, вышло. Она снова кивнула, теперь мягонько усмехнувшись. Он был в том возрасте, когда дети могут восхищаться родителями лишь тайно, боясь показаться глупыми, нелепыми, недостойными, но когда за спиной у всех решают, что провели бы остаток жизни с мамой и папой. Теперь он редко озвучивал свои желания, так что она коротенько пообещала держать язык за зубами, чётко понимая, что отцу на ухо он будет шептать, что хочет быть совсем как мама. Сама мысль об этом заставляла её улыбаться целый вечер. В спальне, когда Тадмавриэль ещё подмечал всякие глупые мелочи о своей жене, она отвечала на его расспросы так: — Просто горжусь, каким он растёт. Он на тебя так ровняется, ты замечал? — Он мне говорил. А что он, что-то добавил, пока ты его укладывала? Тейрасса заулыбалась ещё шире, не сразу решившись: выдавать ли его наивный секрет, нет ли? Теперь она даже легко хихикнула, да так, что Тадмавриэль не мог отвести от неё взгляд — гипнотизировал, и тоже улыбался, теперь предвкушая, как она расколется. Он страждуще, со всей своей страстью, слегка кивнул ей и вскинул брови, поймав на себе её любопытные, расчудесные глаза. Она так умилилась его реакции, что захихикала пуще прежнего — действительно, ничего страшного, если Эграссель пойдёт в отца, — она уверена, что он наследует очень любящие глаза. Все её тревоги растворились в этом простом взгляде, полном такой надежды, что Тадмавриэль стал на себя не похож — стал похож на сына. — Не скажу, — в итоге заключила она, сдерживая нахлынувшую волну усмешек. Тадмавриэль хихикал вслед за ней, но глаза его уже смотрели в другой конец поместья. Они потеряли любопытство. ... — Хочешь, покажу волшебный трюк? — На лицо Эграсселя упал колючий прикус лампы, и он открыл глаза. Первым делом взглянул на окно — шторы были закрыты, и через них не пробиралось ни единого признака дня. — Он тесно связан со светом, так что увидеть его во всей красе можно только ночью. Давно хотел тебе показать, но мама настаивала, чтобы ты высыпался. Пообещай ей не рассказывать. — Не скажу. — Он даже не подумал прежде чем ответить. Это выбило из Тадмавриэля сухой смешок, зазывающий и нагнетающий интерес, и он по-доброму помог сыну подняться и выйти на улицу, предварительно одев его на улицу, всё равно что зимой. На Архей нынче стали часто ложиться дожди, так что ребёнок, соответственно, быстро спарился и потребовал домой. В ответ на жалобы папа тактично молчал, но стоило ему один раз вздохнуть, как его сын тут же замолкнул. — А что мы будем делать? Тадмавриэль растирал порох и бумагу, возился с фитилями и огнём, делал самые простые вещи, которые ребёнку показались сотворением чуда. Он неважно отмахнулся от вопроса чем-то вроде "Ты будешь смотреть, а я буду колдовать", и простоял так с минут пятнадцать, ничем больше не отвечая сыну на вопросы и жалобы, которые вскоре возобновились. Фейерверки... Но не такие, какие обычно запускают на праздники. Их особенность была вот в чём: — Подойди-ка, — Тадмавриэль жестом подозвал к себе Эграссу и склонил над установкой, — Я изобрёл фейерверки, которые питаются от желаний. Но, как ты знаешь, только взрослые точно знают, чего хотят, и от детей, и от себя... Поэтому у детей они забирают секреты. То, что уже произошло, но что дети старательно скрывают. Эграссель восхитился, но занервничал. Он повторил свою просьбу: "Можем ли мы пойти домой? Я так замёрз..." и в ответ ему промолчали. Нельзя. Он внимательно посмотрел на отца, и затем снова на фейерверк: — А ты отойдёшь? А если это глупый секрет, не засмеёшь? А если страшный, не накажешь? — Не отойду, не засмею, не накажу. Эграссель доверчиво склонил губы над фитильком, и с них слетело: — Я хочу быть совсем как мама... Фейерверк не взлетел. Это был неправильный секрет.