Ночь откровений

      Тошнота от одиночества. Серьезно, ты попросту от него в какой-то момент можешь устать, и сам тянешься к людям, а вы даже представить в голове не сможете, насколько Вергилий заебался от этого чувства. Даты смешались, он даже в какой-то момент забыл, сколько ему лет. Время в аду теряет ценность, и ты просто существуешь, не зная где завтра, где сегодня, где вчера. Влечешь жалкое существование, где ТЫ виноват. Где ТЫ являешься антагонистом в своей же истории. Что может быть более жалким? Но нет, не признается же, ни себе, ни окружающим в этом. Он что, трус?       Да, трус, только сказать самому себе не сможет никогда. Признать поражение было стыдно, сказать: "да, Данте, я эгоист, я думал лишь о себе." он не вырос. Он не смог справиться, и уплыл в боль с ненавистью, где второе превозмогала сильнее всего. Он сломался задолго до Мундуса, но частичка его ещё жила.       И вот, он уже не в аду. Он вышел с братом, они вместе, теперь уже точно.

Но как жить в новом мире?

      Вергилий этого и боялся. Он не сможет жить нормально, общаться с людьми, быть с ними... Друзьями? Он не умеет. У него не было друзей, а мама Неро — его ошибка молодости. Грубо сказано, но как факт, ничего большего и не было.       Они идут медленно, и почему-то теперь от тишины более тошно. Хочется закричать: "Данте, я не справлюсь." ибо он уверен уже на все сто, что всё уже точно не в его силах. Он так устал, что теперь во всём и всех видит подвох. Единственный, с чьих рук он готов умереть, так это Данте. Его младший брат, который давно превосходит его.       Который давно лучше его.       Вергилий не станет язвить, а молча примет этот факт. Но в лицо Данте не скажет.       Они заходят внутрь здания, их встречают две девушки, одна из которых уж очень сильно похожа на его давно умершую маму. Внутри йокает, но дальше простого:       — Здравствуйте. — не произнесёт. Не его встречают, а Данте.       Завтра приедет Неро, говорят они, а Вергилий не слышит. Он будто и не хочет слышать. Его окутал ужас, что всё пойдет по наклонной и он снова всё испортит. Он снова останется один. Беспомощный. В одиночестве.       Только Данте ему говорит спокойное:       — Давай, проведу до комнаты, отдохнешь хоть, воин.       В комнате прохладно, кровать не удобная, а штора жалко висела на полу. Видно, её так и не хотят повесить, и кинули на пол, сказав скорее всего: "да в пизду эту штору!". Он даже подозревает, кто это был. Молча ложится на кровать, лицом в потолок, и размышляет. Как давно он был так спокоен? Одна ночь без битвы, без ожидания атаки?       Это странно. Непривычно.       Он не испытывал такого с детства.       Он скучал.       Но не скажет.       Ложится на бок, обнимая подушку, закрывая глаза. Подушка уютная на ощупь, хотелось бы, чтобы на её месте был кто-то, кто поймёт и даст шанс, настоящий шанс.       Кто-то скажет, что Данте дал... Но Вергилий в глубине души не может в это поверить. Такого как он нельзя прощать, такому как он нельзя давать шансы. Но он хочет. Эгоистично, не находите?       Уже ночь. Он встает, уходит в ванную комнату. Прикрывает дверь, да свет включает. Смотрит в отражение, и осознает, насколько же ему тошно с себя. Взгляд отводит, да к стене прижимается. Мерзость. Столько мерзости на его теле до сих пор осталось, хотелось стереть её и никогда больше не чувствовать. Но она рядом всегда. Нет, вернее, навсегда.       — Чего не спишь? — и его голос. Он находит Вергилия в самом уязвимом положении, в котором можно быть. Из раздумий перейти в грубость не может, что-то мешает, а ком встает в горле. Он выглядит так потеряно, так нелепо... Так жалко.       — Я... Блять. — и шипит, пока по щекам покатились слёзы. Предательские, которые он пообещал себе сдерживать. Но вновь ломается. Его психика шатается, держится на говне и палках, но все еще старается. Данте аккуратно подходит, и берет за плечи. В его глазах есть только забота и волнение.       — Эй, ты чего? — его голос немного веселый, будто желая подбодрить. Вергилий хотел заехать в лицо, ибо посчитал, что смеются над ним, но руку резко хватают. — Тише, тише. Я просто спросил, всё хорошо. Ты в безопасности. — дрожь. Задыхание. — эй, завтра приедет Неро, все будет хорошо. Ты дома, я с тобой. Что тебя испугало, брат?       — Мундус...       — Он умер, Вергилий. Я его убил. — и хватка ослабляется, хотя Вергилий чувствует, что вот-вот упадет. — Он не вернётся уже никогда. Он тебя не тронет. Ты разозлился, потому что показал свои эмоции, или потому что я говорил по-веселому? — молчание. И шепотом, почти неслышным:       — Второе...       — Ну, чего же ты так? Я просто хочу поднять настроение своему старшему брату. — становится спокойнее. — Тебе легче? — мотание головой. — Скажи, что тебя волнует.       — Блять, это всё нелепо, я не должен высказываться, это не имеет смысла!       — Ну, должен не должен, но тебе нужно. А кто, кроме меня, тебя выслушаешь как надо, а? — И наконец-то, отпускают. Вергилий садится на бортик ванны, а рядом с ним Данте теперь сидит. — слушаю.       — Я монстр...       — Угу.       — Блять, да ты вообще меня прощать не должен!       — Угу.       — Я должен был умереть в той битве с тобой, ибо я несу в себе лишь хаос.       — Согласен. Вот прям как сказал, так отрезал. — и Данте встаёт, и вновь перед Вергилием. С улыбкой задорной. — Но заметь одну деталь. Ты здесь. Я с тобой прямо сейчас говорю, абсолютно спокойно, и что-то меня беспокоит? Абсолютно нет. Что было, то прошло, и я понимаю твою боль. Мы пережили одно и тоже, но под разным соусом. Понимаешь?       — Вполне...       — Послушай меня ещё раз...       — Данте, я просто не хочу вновь быть слабым! — и вот, конечная точка. Признание. Перед самым близким человеком, что для него буквально всё. Настоящие эмоции и чувства. Настоящий Вергилий, впервые за долгие годы. — Понимаешь? Я остался один, ко мне никто не пришел, мне пришлось защищаться самостоятельно! А потом этот Мундус, потом... Потом всё это! Я не хочу, чтобы это повторилось, когда мне снова стренет что-то в башку!       — В башку тебе стрельну я в таком случае. — Данте тяжело выдыхает. — Окей, я понимаю, ты имеешь право на эмоции. Как давно ты их сдерживал?       — Как будто всю жизнь.       — Ты же понимаешь, что ты имеешь полное право высказать мне всё это? Все свои переживания? Мы давно не враги, а друзья. А знаешь, у братьев есть такая функция, ну вот по секрету говорю, никому не рассказывай... — Данте стал имитировать шёпот: — Братья поддерживают друг друга! — Данте похлопал Вергилия по щекам, и всё что оставалось старшему, это зажмурится и посмотреть на своего брата. Спокойствие наступало медленно, а его щеки резко хватают. — Мне уже похуй, ты мой брат, я тебе помогу в этот раз точно. Если бы ты знал, как мне было плохо, что я смог спасти тебя. Если бы ты знал, мою боль, когда я убил тебя, пока ты был Нело Анджело... — Вергилия переднуло, Данте выдохнул. — Понял. Суть в том, что мне было плохо каждый раз от твоей потери. И поверь, если бы я убил тебя своими руками, я бы всю жизнь свою испытывал ненависть к себе и разочарование, что так и не смог с тобой побыть братом. — Данте наконец-то отпускает. — Поэтому, Вергилий, я ценю твою искренность, я ценю то, что ты наконец-то говоришь со мной. Но пожалуйста, давай ты теперь будешь говорить мне сразу, а не когда накопится-накопится, и ты уже лежишь полумертвый. Окей?       — Ой, такого уж точно не будет. — Вергилий встает, и ноги наконец-то не ватные, да лицо свое умывает.       — Тебя хуй проссышь. Пошли, посидим в... — и тут свет выключают. — А, не, телик не посмотрим.       — Почему я не удивлен?       — Эй, я тут первый день, я вообще не причем!