туда где ливень.

Дождь, словно разгневанное божество, обрушивал потоки воды на город, превращая улицы в бурлящие реки, а огни ночных витрин – в расплывчатые акварельные пятна. Лёша сидел на подоконнике тесной съемной квартиры, обхватив колени руками, и смотрел на этот размытый, дрожащий мир. Внутри царила такая же промозглая пустота, как и снаружи. Холод, поселившийся в душе, не могли отогреть даже тонкие домашние штаны и шерстяные носки. Тишину нарушали лишь тихие, сдавленные всхлипывания, которые он тщетно пытался сдержать. На полу, рядом с пушистым ковром, осколки любимой кружки – немой укор, напоминание об очередной ссоре, об очередном витке их разрушительной спирали, затягивающей все глубже и глубже. Саша стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. На его красивом лице, обычно таком открытом и улыбчивом, застыла маска раздражения, смешанная с глубокой, всепоглощающей усталостью. Он действительно устал. Устал от этих бесконечных сцен, от упреков, от ревности Лёши, которая, словно ядовитый плющ, оплетала их отношения, душила, не давая свободно дышать. Лёша хотел слишком многого, и хотел всего этого слишком быстро. Он требовал признания, определенности, клятв вечной любви, будущего, которое Саша просто не мог ему дать. Саша не был готов к этому. Не готов к ярлыкам, к ответственности, к тому, чтобы добровольно запереть себя в золотой клетке серьезных отношений. Он слишком любил свою свободу, любил флиртовать, купаться во внимании, ловить восхищенные взгляды. Он любил Лёшу, да, любил, но как-то по-своему, эгоистично, оставляя себе пространство для маневра, для своих желаний, для своей неуловимой, переменчивой натуры. Так, как умел, так, как позволял себе. —Саш, ты меня вообще слышишь блять?—голос Лёши был хриплым, ломким, на грани срыва. Саша тяжело вздохнул, провел рукой по волосам. Этот вопрос он слышал уже столько раз, что сбился со счета. Он подошел к Лёше, присел рядом, осторожно, почти боязливо коснулся его руки. —Слышу,—ответил он тихо. Но в его голосе не было тепла, не было сочувствия, только бесконечная, изматывающая усталость. Лёша резко отдернул руку, словно обжегшись. —уйди.—прошептал он, отвернувшись к окну, к размытым огням города. хотелось исчезнуть. провалится. хотелось исчезнуть обоим из-за нарастающего чувства вины. хотелось просто пропасть. уйти, туда где ливень. Саша замер, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. Он хотел остаться, хотел обнять Лёшу, прижать к себе, утешить, сказать что-то важное, то, что вертелось на языке, пульсировало в висках, но никак не могло оформиться в слова. Но проклятая гордость, словно невидимая, но непреодолимая стена, вставала между ними. Он поднялся, пошел к двери. —я вернусь чуть позже..— бросил он через плечо, уже стоя на пороге комнаты. И в этой фразе было столько невысказанного, столько боли, столько бессилия. Саша молча без единого слова накидывает курточку выходя за порог квартиры. Лёша молчал, глядя на дождь, который все лил и лил, монотонно и безжалостно, словно оплакивая их сломанную, искалеченную любовь. Он знал, что Саша вернется. И знал, что все повторится снова. Этот замкнутый круг, эта бесконечная череда ссор и коротких, хрупких, иллюзорных примирений, эта мучительная, разъедающая душу неопределенность – стали их реальностью, липким, тягучим кошмаром, из которого не было выхода. Они оба были заперты в этой клетке, созданной их собственными руками, не в силах ни разрушить ее, ни смириться с ее существованием. Тишина, ливень все ещё идёт.