Оксиген

Жар беспощадно треплет мысли. Кровь пьянящей амброзией бурлит под тонкой кожей. Жарко-жарко-жарко, до умопомрачения жарко. Настолько, что перед глазами плывёт. Уединяться в разгорячённой купальне не стоит, если не хочется задохнуться. Но думать о чём-либо поздно, да и нет сил, пускай Анаксагор и успел пожалеть несколько раз. Не то чтобы седлать крепкие бёдра Мидеймоса в горячей воде, то упираясь в плечи, то соскальзывая бледными ладонями на мраморный борт, плохо, отнюдь. Анаксагору нравится, хоть он в этом и не признается. Но ему не нравится, когда уходит контроль над разумом. Анаксагор теряет волю над мыслями, позволяя им смешаться в жаре тяжёлой купальни, дышащей паром, и как бы он ни старался думать о происходящем… оно ускользает влажной шалью, оставляя лишь сбегающее потом по спине возбуждение и эгоистичное внимание на глазах Мидеймоса. — Как же хорошо ты двигаешься, — замечает Мидеймос на тяжёлом выдохе, обнимая крупными ладонями талию. Анаксагор морщится, словно бы услышал что-то ужасное, дёргает головой, когда ладонь тянется к его лицу, и остаётся с повязкой. Мидеймос усмехается, резко притягивая выдохнувшего Анаксагора к себе теснее. Хватит с него. Анаксагор и так обнажён, пусть хоть что-то на нём оставит. — Прекраснейше, Анаксагор. Неужели в Школе познавателей этому учат? — У вас, — на выдохе, сбиваясь, шепчет он, впиваясь ногтями в крупные плечи, — хватает времени разговаривать? Я разочарован… Делу нужно отдаваться полностью. И в отместку, пока Мидеймос улыбается, а на лице проступает слабый румянец, Анаксагор хватается за волосы на затылке и дёргает назад: несдержанно, от ощущения тесноты, распирающей его; грубовато, когда с тонких губ Мидея срывается горячий вздох; и жадно, когда Анаксагор прижимается к его приоткрытым губам, как жаждущий, в глубоком поцелуе. От жара всё плывёт. Анаксагор уже не стремится удержать собственные мысли: помутнев в возбуждении, замаравшись жаром, затопившем просторную купальню вместе с судорожными вздохами и плеском воды, льющейся за мраморно-алебастровые края, Анаксагор сдаётся. Принимает поражение, отринув разумность действий, свершившегося положения, сгубившего в пробирающих до костей ощущениях, и больше ни о чём не думает. Он, истинный и неповторимый Анаксагор, не думает. А делает. Целуется жадно, урывками, то и дело отстраняясь, чтобы заглотнуть побольше воздуха. Царапается, когда насаживается на член до упора, плотно обхватывая его и жмурясь, чтобы Мидеймос не видел, как он закатывает глаза от возбуждения, шьющего кожу мурашками. Выцеловывает красные узоры, прослеживает дрожащими мокрыми пальцами татуировки и резвые линии стройного тела, подтянутого и поджарого. Мало, мало. Анаксагор выцарапывает больше, вжимается в Мидеймоса теснее, и стоит только грубоватой ладони накрыть его член, как забывшийся в возбуждении Анаксагор стонет. Тихо, сдавленно, несколько сдержанно, но достаточно, чтобы восхитившийся им Мидеймос обхватил другой ладонью шею сзади и толкнул к себе, надавливая. Анаксагор упирается руками в мраморный борт купальни, и в полумраке задушенного паром помещения повисает отчётливый шёпот, обжёгший ухо губами: — Смелее, Анаксагор. Я никому не расскажу. — Даже… даже если расскажете, — настаивает Анаксагор, сгибая тонкие пальцы, и ногти царапают плиточный мрамор. — Вам никто не поверит. — Думаешь? — Уверен. Не уверен, но не думать же об этом сейчас! И в ответ Анаксагор ускоряется. Становится ещё теснее и горячее. Вода плещется отчётливее. Он накрывает ладонь Мидеймоса на своём члене, двигает ею резче, заставляя ускориться и Мидеймоса, пока тело пробивает дрожь, а в низу живота сплетается узлом пленительное удовольствие. Тот вгрызается поцелуем, сплетается с ослабшим языком, задавливая стоны, и свободной ладонью проскальзывает с укрытой лёгкими синяками талии на ягодицу. А затем сжимает так крепко, что Анаксагор размыкает поцелуй и, вскинув ладонь, позволяя Мидеймосу вести, обнимает его за шею, пряча стон в жилистой шее. — Я сам всё сделаю, — бросает Мидеймос, сжимая его член: мягко, но ощутимо, чтобы Анаксагор бесстыже задрожал, вжимаясь в него. И пререкаться как-то даже не хочется. Пьянительные мысли вяжутся. Пусть Мидеймос делает что хочет. Удовольствие, пусть и низменное, всё ещё удовольствие, и сопротивляться ему не имеет смысла. Мидеймос насаживает Анаксагора резче. Заботливо убирает прилипшие к спине разметавшиеся волосы, перекидывая на хрупкое плечо жмущегося к нему Анаксагора, снова мнёт его везде, где только может дотянуться, и, огладив многоугольный узор на груди, внаглую просовывает в холодную пустоту крепкие пальцы. Под ладонями Мидеймоса — раскалённый огонь. Анаксагор волнительно впивается губами в его шею, подхватывает зубами кожу под протяжный вздох — не стон, лишь тяжёлый, растянутый вздох — и всё-таки закатывает глаза. До сводящего с ума удовольствия хо-ро-шо. Мидеймос давит большим пальцем на скользкую головку, освобождая пальцы из залитой звёздным пустоты на груди, и Анаксагор, крупно вздрогнув и схватившись за широкую спину, разводя бёдра шире, скользя коленями по дну купальни, кончает в сомкнувшуюся ладонь. Мидеймос перехватывает томительный стон изголодавшимся поцелуем, делает ещё пару резких движений, перекладывая липкую ладонь на бок, и оттягивает за волосы. Анаксагор захлёбывается судорожным вздохом, распахивая мутный взгляд. Мидеймос вдавливает его в себя, обнимая так, что кости могли бы пойти крошечными трещинами, и утыкается под челюстью, сбивчиво выдыхая. Становится жарче чем прежде. Анаксагор чувствует, как всполошённо бьётся крупное уязвимое сердце Мидеймоса, сминающего его в крепких мокрых объятиях. Анаксагор слышит, как тяжело он дышит, переводя дыхание. Анаксагор… дрожит, ощущая с проступающим алым смущением на щеках, как сзади становится особенно горячо. Мидеймос бесстыже кончает внутрь, и Анаксагор силится отвернуться, когда тот, успокоив перебитое дыхание, наклоняет его лицо к себе. И вместо любых комментариев — бережные поцелуи в скулы, укрывающие румянец. Анаксагор приглушённо стонет, уперевшись ладонями в грудь, и жмурится, как только Мидеймос, мазнув губами по уголку рта, утыкается в щёку и поднимается выше, к вымокшей повязке на глазу. — Я бы повторил, — признаётся он низким от шёпота голосом, — только в личных покоях. — Ваше высочество… — Анаксагор слегка поворачивает голову и, не раскрывая взгляд, ведёт губами по подбородку Мидеймоса. — Это утомительно. — Великолепного Анаксагора утомил один раунд? — ухмыляется Мидеймос и коротко смеётся, быстро сполоснув ладони и проведя ими по узкой гибкой спине. — Я запомнил. — Разговоры со мной тоже бывают для вас утомительными, но я же не говорю про единичные раунды. И вместо того, чтобы поддевать меня за такое, — легко поцеловав Мидеймоса, расслабленно выдыхая и на секунду продрогнув, когда тот, чуть приподняв Анаксагора, выходит из него, он заглядывает в довольные глаза и прячет золотую прядь за ухо медлительно заботливым движением. — Могли бы поработать над моей выносливостью. — Тогда тебя ждёт тяжелейшая ночь. Анаксагор, впрочем, уже и не против. И, на счастье Мидеймоса, даже улыбается, вновь притягивая к себе, с холодной ласковостью обхватив за щёки. Терять контроль над собой может быть очень приятным занятием.