Восемь часов – лучшее время

Человек – самая жестокая божья задумка.

Ведь каково это – с рождения осознавать,

    что однажды ты умрёшь.

    Ещё никто не выживал.

    Я проверял.

      Что нужно сделать в первую очередь после смерти жертвы? Забрать наличку и снять деньги с имеющихся при ней банковских карт. Всё остальное вроде расчленёнки и избавления от останков потом. Первостепеннее стоит задача лёгкой наживы. И как бы приземлённо это ни звучало, это один из способов выживания для фамильяра и его Хозяина.       Если залезете в Википедию и посмотрите, что такое «фамильяр», вам выдаст что-то вроде «магический дух, служащий колдуну, заключённый в живую плоть». Но я человек. Без каких-либо сверхспособностей. Днём работаю менеджером в местном ресторане. Заведую товарными запасами, слежу за просрочкой, веду табели. А ночью занимаюсь самой грязной работой. Выслеживаю жертву в зависимости от заявки,  заманиваю, а после её убийства моим Хозяином делаю так, чтобы тело никогда не нашли.       Ах да, я же забыл сказать, что мой Хозяин – вампир. Как мы познакомились – это отдельная история. Но как это обычно бывает, вампиры находят таких людей в момент их максимальной уязвимости, психической нестабильности и эмоционального истощения. Да, банальнее некуда, но тогда я был потерян, брошен и разочарован в жизни. Много пил и часто думал о смерти. И, как говорится, бойся смотреть в лицо злу, иначе однажды оно посмотрит на тебя. Так случилось и со мной.       Встреча с ним, как это ни парадоксально, вдохнула в меня жизнь, которая, казалось, уже во мне не теплилась. Он даровал мне новые возможности, новые стремления и новую цель – стать таким же, как он. Скажете: что за придурок захочет по собственной воле стать мертвяком, вынужденным питаться чужими жизнями, чтобы влачить своё бессмертное существование? Ну, так посмотрите сюда, этот отбитый – вот он я.       На каком-то отрезке жизни во мне присутствовали человеколюбие, эпматия, всепонимание. Я верил, что каждый человек обладает этими качествами  точно так же, как я, только в большей или меньшей степени. Но это было ровно до того момента, как я опытным путём понял, что другие люди могут только калечить и причинять боль.       Боль – интересное состояние. В какой-то мере я даже люблю испытывать боль. В детстве из-за своего слабого здоровья я часто болел и помню это состояние лихорадки, когда тебя бьёт озноб, кровь вскипает от высокой температуры, а суставы будто выламывают силой. Но затем наступает облегчение, когда после принятого лекарства симптомы утихают. Причём ты знаешь, что страдания вернутся, может быть ещё более тяжкие, но за это кратковременное облегчение, ты готов отдать душу. Говорят, мазохисты любят боль, но на самом деле они любят именно тот момент, когда отступает боль и приходит затишье.       Так вот, он стал для меня тем самым затишьем в океане боли под названием жизнь. Вы сыронизируете: надо же, бедный мальчик, его кинули, обидели, не поняли, а он обозлился на весь мир. А что ты сделал, для того, чтобы тебя полюбили? В том-то и дело. Я не сделал ровным счётом ничего, чтобы чем-то заслужить его любовь. И разговор вовсе не о низменных и телесных её проявлениях, а о более высокодуховной материи, названия которой человечество ещё не дало.       Что я, собственно, «он» да «он»? Кто такой «он»? Вампир. На официальных появлениях он господин Пак, для друзей – Сонхва. Для меня и то, и другое, и иногда, когда налакается обдолбанной крови, просто Хва. В какую из эпох он стал таким – трудно сказать. Потому что, начиная с знакомства, когда вампир просит впустить его в ваш дом, ибо без приглашения ему не войти, он всегда лжёт. Тем самым он как бы страхуется, давая понять, что ты сам пригласил его присутствовать в твоей жизни. Это был только твой выбор. И даже если имели место гипноз, колдунство и манипулирование эмоциями, это всё равно был ты и твоё подсознательное «да».       В рассказах о его приключениях, участиях в сражениях и влиянии на те или иные исторические события всегда присутствовали несостыковки. А я охотно слушал, вдаваясь в малейшие подробности. Уж очень мне хотелось подсечь его на лжи. Тогда он переводил тему на свои постельные похождения и победы с несметным количеством любовников обоих полов. Эти рассказы я любил меньше всего, и он это знал. Я раздражался, мы ругались, не разговаривали по несколько дней. При отсутствии его в моей жизни приходила боль. Я знал, что она закончится, когда появится он. Просто позвонит и скажет, что голоден и ему срочно нужна жертва. И я после 12-тичасовой рабочей смены помчусь к нему. Благо у него есть тачки, купленные на награбленные деньги, одну из которых он подарил мне. Это всё к тому, что точного его возраста я не знаю. Цифры он никогда не называл.       Когда его одолевает голод, выглядит он откровенно хреново. Он будто стареет,  лощёный облик теряет краски, он становится похожим на живого мертвеца с землистым цветом кожи и проступающими из-под неё костьми. Зрелище не для слабонервных. Я видел его в таком состоянии несколько раз, и каждый раз напивался, чтобы затуманить сознание и потом не просыпаться посреди ночи в холодном поту. Преображение происходит не мгновенно, требуется время. И очень многое зависит от качества исполнения его заявки. Косвенно от меня.       На этот раз он позвонил именно по этой причине после серьёзной ссоры. А я и рад, потому что я человек и мне нужно оплачивать счета и аренду за хорошую квартиру, которую я смог себе позволить, благодаря деньгам жертв. Да, на них кровь и деньги всегда были, есть и будут камнем преткновения в человеческих отношениях. Но так уж повелось, что один из нас больше не человек, а эти деньги я принимаю в качестве оплаты за проделанную чернуху.       Голос в телефонной трубке звучал сухо и надломлено, как у старика. Как шелест сухих осенних листьев под ногами. Иногда он умел говорить, не шевеля губами. Я много раз это за ним замечал. Думаю, так он говорил и тогда, чтобы не тратить последние капли энергии.       – Мой милый друг… – прошелестел он в трубку.       – О, так мы снова друзья? – съехидничал я. – Я на работе. Чего тебе?       – Не будешь ли ты так любезен исполнить заказ?       Я отошёл подальше, чтобы меня не услышали.       – Звонишь мне только тогда, когда твоя задница на грани исчезновения. Вечно обсираешь, говоришь мне, какой я тупой. А потом просишь меня об услуге, убеждая в том, что я в тебе нуждаюсь, но никак не наоборот. Не надоело?       Последовало молчание. Я даже представил себе выражение его лица в тот момент. Оно было… равнодушное.       – Чем я могу загладить своё несправедливое к тебе отношение? – он возобновил  разговор.        – Ты знаешь, – ответил я, понизив голос. – Дай мне то, что я прошу у тебя уже три года.       Пауза продлилась в два раза дольше.       – Хорошо, – наконец сподобился он. – До встречи в восемь.       После того, как разговор окончился, мне в мессенджер пришли конкретные пояснения по заявке. Сегодня это должен был быть… святой отец.       – Чёртов извращенец, – произнёс я вслух.       После длительного голода только воистину чистая и верующая душа могла насытить его. И чем возвышеннее был человек, тем большее наслаждение он получал, высасывая его жизнь.       План в голове никак не рисовался. Я выслеживал жертв везде: в магазинах, кафе, торговых центрах, клубах. В последних было проще всего. Народ там, как правило, отчаянный и за лживое обещание готовый на всё. Но чтобы в церкви… Я даже не знал, под каким предлогом туда прийти и как выманить наружу монаха. Быть может они в этих церквях живут.       Но у меня имеется, пожалуй, единственный талант. Я умею располагать к себе людей. В этом мире, где всем глубоко похер друг на друга, очень важно уметь слушать, чтобы человек чувствовал себя нужным. А я прекрасный слушатель или, как меня называют даже малознакомые люди, «свой в доску». Когда мы познакомились с Сонхва, он признался, что эта встреча состоялась, благодаря этому моему умению. Я слушал всё, что он хотел мне рассказать и, таким способом, он ощущал себя менее одиноким.       Я выбрал не самый многолюдный приход. Такой, где в вечернее время можно встретить пару-тройку прихожан. Обведя взглядом внутреннее убранство, я зацепился сначала за мальчика-служку, который тушил свечи, но решил, что он совсем ещё юный. А затем мне на глаза попался более зрелый мужчина лет тридцати с добрым, воодушевлённым лицом. Одет он был в монашескую рясу и шёл, беседуя с преклонного возраста прихожанкой, которая изливала на него потоки вопросов.       «То, что нужно!» – подумал я.       Я подошёл к нему, он поприветствовал меня чистой, полной милосердия улыбкой. Я задал ему несколько спонтанных и тупых вопросов, на которые он терпеливо ответил. Когда я проявил напористость и попросил о личной беседе, он сообщил, что его смена уже окончена и его духовный брат с удовольствием выслушает меня. В тот момент я очень пожалел, что не обладаю никакими навыками гипноза, чтобы убедить его пойти со мной. Тогда я предложил ему отправиться в ближайшее заведение и посидеть не как духовнику и желающему исповедаться, а как друзьям, которые хотят отдохнуть после рабочей смены. На его лице промелькнула тень сомнения, но я не отпускал узды, заверив его в том, что в данном кафе есть постное меню. После некоторых раздумий он дал согласие. Тогда я подумал: так вот какое облегчение испытывает вампир, когда жертва добровольно идёт к нему в лапы.       Мы сидели в забегаловке и беседовали о Боге, неверии, жертвенности, о том, как перестать ненавидеть  и впустить любовь в своё сердце. Отец Иоанн (в миру Ёсан) на любую мою подковырку находил нужную фразу из Святого Писания, дабы подтолкнуть меня на поиски ответов. Я был поражён тем, как глубоко человек может разбираться в столь сложном для трактовки и понимания тексте, однако ему это не составляло никакого труда. Я подливал ему алкоголь и наблюдал, как румянец появляется на его преисполненном лике, а взор затуманивается. Я слушал его и в то же время думал, как заставить его сесть ко мне в машину? Может быть он не так уж свят, как кажется? В конце концов, он всего лишь человек, а эта братия, с детства взращиваемая в мужском окружении, грешит содомизмом и мужеложством. На такой акт я вряд ли готов, но чем-то же надо его сманить.       В последнюю рюмку я подмешал ему снотворный порошок. А снотворное и алкоголь, как известно, срабатывают как синергисты и вызывают потенцированный эффект. Когда он потерял ощущение реальности, но всё ещё пытался бороться с сознанием, я предложил подвезти его до дома без какого-либо скользкого намёка. Он кивнул и заплетающимся языком назвал мне свой адрес, который я запомнил, но только на всякий случай.       Когда мы доехали до таунхауса, где жительствовал Сонхва, святой отец спал, посапывая  на заднем сиденье. Я подумал, что так даже лучше. Пусть он не приходит в себя, тогда может прощание с жизнью пройдёт менее болезненно. Я глянул на часы на приборной панели – было восемь вечера. Восемь часов – лучшее время. Солнце зашло часа три как назад, а значит Хозяин проснулся и уже бодрствует.       Лыка не вяжущего монаха я поднял на лифте, при выходе из которого до нас донеслись звуки церковного песнопения. На Хозяина иногда находило, он очень любил слушать такого рода музыку. Он мог сидеть, оцепенев, часами под это исполнение, а слёзы катились по его безжизненным восковым щекам. Он никогда не опошлял церковь, не высмеивал её, но испытывал бесконечную грусть из-за того, что его душа навеки проклята.       Среди теней от множества зажжённых свечей я разглядел силуэт Сонхва. Увидев его, я содрогнулся. Не как в первый раз, конечно, когда его истлевший видок снился мне ещё полгода в кошмарах, но всё же к этому зрелищу нельзя привыкнуть. Он походил на серый сгнивший труп, которого только что достали из влажной почвы. Кожа обтягивала скелет, волосы клочками покидали череп, ногти и белки глаз почернели. Как будто перст смерти коснулся его уже очень давно.       Я не успел моргнуть, как он оказался возле меня и отца Иоанна. Вампиры двигаются очень быстро, что недосягаемо для человеческого зрения. Я успел увидеть лишь сверкнувшие белые клыки, и меня резким толчком отнесло в стену. Потирая ушибленный затылок, я сквозь ресницы наблюдал, как он жадными глотками иссушает бедного невинного монаха, который как наивный хлебный мальчик попался на нос хитрой лисе.       Напившись, он бросил тело на пол и откинул голову, всё ещё пребывая в состоянии эйфории. Сбряцало оно пустым звуком, как мешок с костями. Я сразу подумал о деньгах, ведь монахам же платят зарплату? И, наверное, даже на карту? Хотя в кафе его счёт закрыл я... Но потом я решил, что трогать деньги этого парня будет верхом богохульства. Этот человек явно не заслуживал такого конца.       Как это ни странно, вампиры пьянеют от крови, в которой присутствует алкоголь. На то я и рассчитывал, ведь уломать Сонхва на то, что я просил, было непросто. Я тешил себя мыслью о том, что пьяная кровь богослужителя окажет мне услугу. Пьяный вампир становится чуть менее твёрдым в своих убеждениях.       – Как тебе монах? Понравился?       Я не смог подавить усмешку и добавил:       – Оцените наш сервис по десятибалльной шкале, из которой «один» – совсем не понравилось, а «десять» – всё было на высшем уровне.       Сонхва кончиком мизинца подхватил рубиновую каплю с угла рта и положил её на язык, обхватив палец губами.       – Это было десять из десяти, – сказал он, и я услышал, как его голос крепчает.       Я, наконец, поднялся на ноги и прошёлся до окна, посмотреть на надвигающийся на город вечер. Небо успело подёрнуться тёмной дымкой, а очертания домов и крошечных людей отсюда, с двадцать седьмого этажа, казались размытыми. Присев на подоконник, я краем глаза наблюдал за метаморфозами, происходившими с Сонхва. Кожа его светлела, проплешин на черепе становилось меньше, а вскоре и весь скальп покрылся порослью чёрных лоснящихся волос. Скулы приобрели оттенок румянца, а губы налились цветом. Прошло немного времени, прежде чем он вновь предстал передо мной в своём первоначальном виде. Сильный, красивый и вечно молодой.       – Ты отлично справился с задачей, Хонджун, – он подошёл вплотную, улыбнулся и положил свою холодную руку мне на плечо.       Я заглянул ему в глаза. Зрачки стали кофейными, белки побелели. Рот очертили две смеющиеся морщинки. Длинный крючковатый нос чуть-чуть опустился к верхней губе.       – В таком случае… – я  перевёл глаза на вечерний город, ибо знал, что этот сукин сын в любой момент может загипнотизировать меня, если поддаться его напускному обаянию. – Исполни то, что обещал и мы в расчёте.       –  Тут нужно всё хорошенько обдумать… – начал он.       – Нет, мы обдумали тысячу раз, – оборвал его я. – До мелочей.  Как всё будет продолжаться дальше, как и где мы будем жить, как будем питаться. Всё это оговорено много-много раз. Не нужно надумывать проблему там, где её нет.       У меня заколотилось сердце и кровь ударила в виски, потому что он снова пошёл на попятную.       – Я  не понимаю, что каждый раз тебя останавливает, – я понимал, что говорю на повышенных тонах. – Сначала наши «отношения должны были пройти проверку». Так я тебе доказал свою преданность и не единожды. Что сейчас? Какая сегодня отговорка?       Он пронзительно посмотрел на меня без тени улыбки. Его вопрос прозвучал в моей голове, хотя он не произнёс его вслух:       – А ты уверен, что я тот самый?       – Уверен ли я?! – вскричал я, потеряв над собой контроль. – Знаешь, Эдвард ждал свою Беллу больше ста лет. Но у нас ситуация обратная. Не ты ждал. Я. И не думаю, что у нас есть столько времени, чтобы…       Не успел я договорить, как резкая боль от шеи пронзила правую сторону моего тела. Я повалился на пол, как марионетка, которой подрезали верёвочки. Его тело придавило меня свинцовой тяжестью, стало нечем дышать. Я понял, что он укусил меня, потому что шея, голова и плечо пылали болью с каждым его хлебком. Появилось резкое головокружение. Показалось, что качающийся потолок вот-вот на меня рухнет.       Испив достаточно, чтобы удерживать грань между смертельной кровопотерей и слабой надеждой на жизнь, он прошептал мне в ухо, касаясь его влажными губами, точно любовник:       – Сейчас я дам испить тебе своей крови. И дело сделано.       Он закрыл мне глаза рукой, что я видел лишь багровое расплывающееся пятно с вкраплением чёрных мушек. К моим губам он прислонил, скорее всего, запястье. Точно не уверен, но в фильмах показывают именно так. Я приоткрыл губы и почти лишённый воли начал глотать солёную с привкусом железа тошнотворную кровь. Было не так, как я ожидал. Всё моё нутро противилось. Казалось, что рвота вот-вот вытолкнет жидкость, которой он меня наполняет. Я старался дышать носом, но я больше не владел собственным телом.       Затем он отнял руку от моих глаз и жутчайшим образом навис надо мной. Как сильно слабовидящий человек, который, однако, пытался рассмотреть не лицо, а заглянуть в душу. Мне сделалось страшно, что его позабавило. Он ощерил рот с окровавленными зубами, схватил меня за шиворот, точно котёнка и ткнул ртом в шею убитого монаха, тело которого уже начало остывать.       – Теперь ты вампир, Хонджун. Пей, – приказал он отстранённым тоном. – Это больше не работа, но необходимость, чтобы поддерживать жизнь в этом прекрасном теле.       Тошнота подкатила к горлу. Мне не хотелось пить кровь из трупа, тем более я не ощущал, что мои клыки стали длиннее или острее. Я вообще не ощущал никаких перемен. Так и хотелось разочарованно воскликнуть: и это всё?!       Я что-то промямлил, но Сонхва не унимался. Он вдавливал моё лицо в истерзанную шею бедняги, из которой всё ещё сочилась кровь, но мне не хотелось её пить. И чтобы всё началось так, мне тоже не хотелось. Я брыкался, ватными руками пытался ослабить его пальцы, но тщетно. У меня не хватало сил противостоять ему. Тогда я взмолился, прокричав: нет! И всё, что попало в мой желудок, изверглось наружу. Прямо на лицо отца Иоанна.       Он выпустил меня, я рухнул в собственную блевотину. Уши пронзил его жестокий хохот. Я повернул голову и глядел на то, как кошмарно может выглядеть его лицо во время веселья. Он заходился смехом, сведя на лбу брови, будто верхняя часть лица испытывала муки, а нижней было радостно.       – Господи, спасибо тебе за то, что ты такой смешной, Хонджун, –  он взвизгнул, точно смеялась женщина, а не мужчина.       В моих глазах он прочёл недоумение и поспешил с разъяснениями.       – Я дал тебе выпить не своей крови, а этого низкосортного вина из пакетов. А ты… ты такой доверчивый, – он взорвался новым залпом гогота.       Успокоившись, он рассказал, что испил моей крови совсем, чуть-чуть, но мне он внушил другое. А затем решил испытать меня на то, способен ли я на убийство. Испытание я не прошёл.       – Так что ещё рано  говорить о твоей бессмертной жизни, – он утёр блевотину с моего подбородка и совершенно не брезгуя поцеловал в губы. – Давай-ка ты поживёшь ещё, и вернёмся к этому вопросу, когда будешь знать, что готов.       Он поднял меня как пушинку и уложил на диван, а сам занялся устранением последствий кровавого пира. Глядя на качающийся потолок, я думал о том, что это не самое худшее окончание вечера. Я всё ещё нужен ему живым. Жизнь – это разногласия, борьба, война. И, в первую очередь, стимул, чтобы проживать каждый день с новой жаждой к этой жизни. А покой – это смерть. Когда всё неподвижно, тихо, безмятежно и поют архангелы – вы мертвы. Поэтому если судьбе было угодно, чтобы мы встретились, значит, мы ещё какое-то время повоюем.