Трое

— Вам помочь с выбором? — тонким голосом интересуется продавец в милой лавочке, полной дурманных ароматов, зелени и многоцветья. Чудесный квартал, чудесные магазинчики, чудесный солнечный день, но Леону некогда — он торопится. И это все — чужое. Чужой тихий вечер, чужие мирные лица, чужой смех и чужие, вылизанные солнцем мостовые с аккуратными клубами у ограды. Слишком тихо. Слишком мирно. Слишком хорошо. Подмышкой уже зажаты теплые багеты в бумажном пакете и загадочная для окружающих коробка в яркой золотистой обертке с бантом. Леон злится на себя. Время. У него мало времени, но его голова еще полна войной. Он до сих пор слышит смертную муку в криках людей, глохнет от взрывов, чует кровь и огонь, а его палец до сих пор дергается — он не ощущает привычного металла курка пистолета. Его тело до сих пор дрожит от вертолетной тряски, потом — самолет, где он не смог подремать, а ходил по салону бизнес-класса, нервно посматривая на часы, и пугал кукольно-красивых стюардесс отчаянными взглядами в иллюминатор. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Время. — Пионы, — он наконец принимает решение, скорее на автомате, чем осознанно — просто его пустой взгляд упал на вазу, полную пышных кустов, а мозг смог прочитать подпись на табличке. Он отказывается от подарочной упаковки, понимая, что продавец будет мучительно долго стараться, словно это так жизненно важно — укладывать темно-зеленые стебли один к одному, расправлять нежно-розовые, подсвеченные желтым в середине, бархатные бутоны… Время. Время убегает от него. Леон хватает хрупкие в своей краткосрочной красоте цветы, вызвав тревожное «ах» грубым движением — и кидает мятые купюры на кассу. Продавец удивляется — в наше время редко кто платит наличкой, — нервничает, открывает ящичек с мелочью… — Сдачи не надо. Леон уже в дверях. Время.        Леон бежит по крутой лестнице трехэтажного дома, тормозит между этажами и, как овчарка, принюхивается к себе. Он поднаторел в маленьких мужских хитростях. Он бреется в туалете аэропорта, там же он меняет носки на свежие, купленные походя в магазине зоны дьюти-фри, там же поливается схваченным впопыхах парфюмом — любым, но не приторно ярким, таким, что ей понравится — немного моря, немного древесно-зеленого, немного табачно-дымного, и выкидывает едва початый флакон в урну. Волосы, слипшиеся от пота и гари, он помыл еще в самолете, а еще почистил зубы, побрился и завис на долгие минуты, пытаясь выскребсти грязь, кровь и пороховую гарь из-под ногтей. Нет проблем, если нужно, Леон и свежее белье купит, залетит в первую попавшуюся кабинку туалета, стащит с себя пропитанную трудовым потом тряпку, оботрет себя влажными салфетками и переоденется. Леон давно избавился от стыда перед собой. Но не перед ней. Перед ней — все так же стыдно и маятно. Жарко и голодно. Пальцы дрожат, когда жмут на круглую пуговку звонка. Вдруг не дождалась? Леон опоздал, ненамного, всего лишь три часа, но… не в первый раз. Она устала ждать и исчезла, на этот раз — навсегда. Забавно, Леон давно не волнуется, нажимая на курок. Он — убийца, ликвидатор, оружие, он — просто функция, но сейчас он нервничает. Сердце сбоит, лоб покрыт испариной животного страха, а ноги бестолково переступают на маленьком коврике у двери но… Леон слышит-чует тихий шаг. Щелчок замка. Скрип двери. Она здесь. Она ждет его.        Леон падает в иную жизнь. Ноздри трепещут, учуяв запах выпечки и чего-то мясного, с кориандром, корицей и кисло-сладким вкусом томатов. Верхний свет выключен и коридор чудится драгоценной шкатулкой, подсвеченной золотистым светом бра. Тепло. Спокойно. Тихо. И в бронзовом свете ламп он видит её. Ада уютная и хрупкая. Тонкие запястья, мелькающие в широких рукавах простого махрового халатика цвета… а черт знает, женские штучки… пудровый розовый?.. Черные блестящие волосы на простой заколке. Тонкие лодыжки и узкие ступни, тонущие в забавных мохнатых тапочках, стилизованных под лисьи мордочки. Глаза — Леон тонет в темном омуте агатовых глаз — и становится не оружием, а человеком. — Привет, — хрипло шепчет он. — Это тебе… Ада улыбается, немного смущенно — словно Леон, за эти годы, впервые дарит ей цветы или тащит подмышкой дурацкие багеты, или коробку со сладостями, или бутылку коллекционного вина, — все эти мелочи он покупает быстро, походя, по схеме — словно извиняется перед ней. Ада неподвижна, ведь знает, что через секунду окажется в его объятиях. Его руки слепо шарят по выгнутой спине, пока не оказываются — по привычке — одна на бедре, другая на шее, отогреваясь теплом женского тела, а его лицо окунается в копну шелковистых волос. Вздох. Еще один. Ада ждет, пока его тело выйдет из боевого режима, пустившего гадкие корни в каждый нерв и каждый мускул. Ада пахнет домом, не дорогими духами, лосьоном для лица или бальзамом для волос, а молоком, корицей и фруктовым чаем. Тонкие пальцы касаются его волос, играют с прядями, а Леон вздрагивает, как одичалое животное, отвыкшее от ласки. — Прости… — отстраняется и неловко смотрит на изуродованный букет. Леон смущен и немного растерян. Он — снова двадцатилетний неопытный мальчишка, а не битый жизнью боевой робот, удивленный, что смог пережить тридцатилетний рубеж службы. Пионы плачут тончайшими лепестками. Нежные цветы не любят, когда их зажимают между телами голодных друг по другу людей. Но Леон извиняется не за букет и не за чертов пакет с хлебом, что выпал из его рук. Он знает, за что просит прощения, раз за разом, и Ада это знает, но… — Ничего. Обрежу и поставлю в вазу. Они оба говорят едва слышно. Ада видит его вопросительный взгляд и кивает головой в сторону приоткрытой двери. — Спит, — проговаривает без звука. Леон видит в проеме двери кровать, маленькую детскую ручку и совсем немножко — светлую прядь, отливающую золотом в свете ночника. Леон выдыхает с позорным, алогичным облегчением, ведь он знает, что Ада не встречала бы его так, если бы с младшим что-то случилось. — Пошли, — неслышно говорит Ада, берет его за руку и ведет в кухню, посмеиваясь над его повернутой в сторону ребенка головой и заплетающимися ногами. Леон хочет к Аде. Леон хочет к младшему. Он не знает, кто для него дороже, поэтому спотыкается, ударяется о стену, смиряется и послушно идет за единственной женщиной в его гребаной жизни.        Ада усаживает его враз уставшее, измученное и ноющее бесконечной войной тело на стул. Хочет достать тарелку, но Леон хватается за маленькую пластиковую миску с медвежьей рожицей на дне. К рожице прилипли звездочки моркови и макарон — он знает, что из этой миски ел младший. — Мне то же, что ему, — жалобно просит он. Ада прикрыла дверь и они могут говорить без опаски. Но Ада лишь кивает, понимающе улыбнувшись, и молчит. Она знает, что Леону надо прийти в себя. Он ест из смешной детской мисочки легкий суп. Последние трое суток на миссии он вспоминал, что голоден, лишь когда головокружение мешало ему прицелиться — и убить — находил минутку и тупо жевал безвкусный протеиновый батончик, рассматривая карту или слепо ощупывая тело на предмет ранений. — Вкусно, — шепчет он, неловко держа ложку. Левая рука ползет через стол, нащупывает ладонь Ады и трепетно сжимает тонкие пальцы. Кожа Ады нежная, мягкая, но не идеальная — она, как и он, солдат. Ее кожа покрыта шрамами, а костяшки шершавые и сплющенные… …самые красивые руки на земле… Ада кормит его мясом с тушёными овощами и отпаивает фруктовым чаем. Наконец она подходит к нему, встает меж раздвинутых ног и Леон прячет лицо между маленьких грудей. — И вот ты дома… — слышит он тихий голос и прижимается к своей женщине сильнее. — Разбудить младшего? — М-м-м… — Леон мотает головой и шумно выдыхает в махровый халатик, купаясь в тепле и покое. — Пусть спит. Я только посмотрю… Сейчас кажется, что впереди — вечность только для них троих. Он успеет. Леон поднимается и на цыпочках — так тихо, как он не крадется мимо самого опасного врага — проходит за Адой в комнату.        Леон смотрит, очарованный и тревожный одновременно. Как быстро растет его сын. Сын… Он и мечтать не мог — боялся, не верил и до сих пор считает, что видит чудо, которое не заслуживает. Младший похож на него. Те же русые волосы, мягкие и пушистые, еще вьются детскими завитками на висках и на шее — как у него в детстве. Те же светлые глаза. Лишь немного от Ады — в миндалевидном разрезе век, в приоткрытых во сне губах. Леон видит в маленькой ручке игрушечный пистолетик, не мишку Тедди, не лупоглазого котика и, конечно, не погремушку, ведь младший уже вырос из таких игрушек. Пистолетик. Пистолет. Выстрелы. Агония. Смерть. Леон теряет дыхание. Он корчится в адском пекле неуправляемой ярости. Это идеальный шторм, это… на секунду Леон сходит с ума. Указательный палец вновь дергается, будто он жмет на курок. Мысли сродни горячечному бреду безумца и лишь смирительная рубашка вечного самоконтроля не дает подскочить к кроватке, вырвать ебучий пистолет и кинуть его в лицо… в лицо женщины, которую он любит больше жизни. Он же знал, мать его, знал. Он был против, когда Ада решила, что назовет их сына в честь отца. Леон. Леон-младший. Львенок, малыш, сынок. Леон никогда не верил в приметы, но посчитал больной головой, что его имя принесет сыну несчастье. Он промолчал тогда, не желая спорить с вымотанной сложной беременностью Адой, а потом с смутной тревогой смотрел, как кукольные черты младенческого личика меняются — и видел, с дурным огорчением, что сын становится похож на него. Нормальный отец гордился бы, а Леон, искаженный, перекрученный и измученный, боится. Леон боится, что младший повторит его судьбу. Глупо, нелепо, но… и этот пистолетик, мать твою, все это… Кулаки сжимаются до белеющих костяшек. Леон готов разбиться стеклом и изрезать себя и ее, но… Ада прижимается к нему, так просто, по-домашнему, кладет голову на плечо, а младший, словно чувствует, забавно чмокает губами, будто целует отца в щеку. Леон выдыхает. Близость лечит. Пустота его души полнится выстраданной годами любовью. Безумие исчезает и Леон просто счастлив. Его женщина. Его сын. Их трое.        Ада хорошо знает своего мужчину и оставляет с ребенком наедине. Она чувствует, что Леон еще покрыт льдом, и с каждым годом ему все тяжелее отогреться. Раньше это занимало минуты, сейчас… Леон опускается на колени, на пушистый коврик у кровати, складывает на самом краешке матраса предплечья, как школьник за партой, и устраивается подбородком, надавив на недавний ушиб запястья. Пока он просто смотрит, не желая замарать собой детскую невинность. Младший тихо сопит, приоткрыв рот. Леон любуется чистотой его ребёнка и наконец позволяет своим изувеченным войной пальцам коснуться тонкой шелковой прядки. — Привет, сынок, — неслышно проговаривают его губы. Леон благодарен Аде за приватность. Сейчас он немного стыдится себя, ведь по его скуле медленно ползет смущающая любого мужчину слеза. Он быстро вытирает щеку и вновь любуется. — Сынок… — шепчет он, — я так скучал… Он видит на остром детском локте аккуратно обработанную ссадинку. Ада — прекрасная мать, но за младшим не углядишь. — Мне не справиться с твоим сыном, — нарочито хмурит брови Ада. — Весь в отца. — Я был тихим ребенком, — врёт Леон. — Это мамины гены. А может и не врёт. Откуда ему знать? Его родители давно мертвы. Живых свидетелей нет. Младшему почти пять. Малышу все интересно — и верхняя полка шкафа, и открытое окно, и качели во дворе — «Папа, качай меня выше!», и бродячая собака, и пожарная лестница… Леон выдыхает и наконец чувствует, как наледь стекает с его души потоком бурой грязи.        Гибкое тело Ады белеет в полутьме спальни. Леон подбирает сброшенный с округлых плеч халатик, пристраивает на кресло и раздевается сам, деловито, без рисовки и лишних слов. Он игнорирует сложенные рядом домашние шорты и футболку, ведь он хочет прижаться к женщине обожженным войной телом и согреться. Они давно не бросаются друг на друга в порыве жаркой страсти, не сдирают с себя одежду, не жмутся к стенам в любом подходящем уголке. Леону скоро тридцать шесть, Аде — тридцать восемь. Они ценят мир и покой как величайшую редкость в их жизни. Леон целует свою женщину в шею, целомудренно и нежно, словно сомневается в себе и боится сделать больно. Он устраивается головой на груди, тихо выдохнув свое привычное: — Не тяжело? Конечно, нет. Сегодня Ада встречает его в узорчатой броне из черных кружев. Леон уже тайком смотрел в интернете. Бюстье — так называется эта сводяшая его с ума десятком мелких крючков-застежек вещица. Лестно, а еще — непонятно, ведь Ада прекрасна всегда, в белье, без белья, в его рубашке или в его футболке, в платье или в мешковатых джинсах, на каблуках или в домашних тапочках… Леону совсем не важно, накрашены у нее ногти или нет, уложены ли волосы и какие на ней трусики — простое хлопковое белье или эта черная паутина с прозрачным узором. Тонкие пальцы вновь ласкают его волосы, медленно пропуская пряди, одну за другой, и Леон уже не вздрагивает диким зверем, а наоборот, блаженно жмурится и елозит затылком по теплой груди, задевая вышитые шелком цветы на чашках, скрывающих нежные груди. Он лениво открывает глаза, выдыхает и ладонь наконец-то ложится на впалый живот. — Щекотно, — мурлыкает Ада. Врет. Леон знает, что его красавица не боится щекотки. Проверено! Леон слышит, как под тонкой кожей сердце его женщины начинает стучать чуть быстрее. Он ласкает гладкую кожу и выводит кончиками пальцев — «Я»… «тебя»… «лю…» Он замечает кое-что и прикусывает губу, не зная, нахмуриться или улыбнуться. Ада-Ада-Ада. Леон считает, что беременность и роды сделали Аду еще прекраснее. Уютнее, что ли? Более земной и близкой? И зачем она скрывает чуть потяжелевшую грудь за этой кружевной броней? Он чувствует кончиками пальцев влажные участки на коже — слева от пупка, справа, над бедренной косточкой. Растяжки. Тонкие побелевшие линии. Он знает, что Ада переживает и тайком мажет эти мнимые дефекты кремом, что Леон как-то нашел в дальнем углу ящика трюмо, долго щурился, вычитывая мелкий шрифт на баночке и даже сунул любопытный нос понюхать. И сейчас он вновь чует этот запах. Глупышка. Какая же она глупышка. Несовершенство совершенной женщины разжигает в его усталом теле жар. Он прижимается к теплой коже губами. Легкие порхающие поцелуи, не более. Он хотел бы расцеловать каждую растяжку и каждый шрам, но он чувствует, как живот напрягается под его губами. Ада стесняется. — Щекотно, — снова врет она и даже пытается игриво удержать его, дергая за копну волос, пытаясь скрыть смущение. — Прости, — шепчет Леон. — Прости… И тонкие пальцы отпускают его волосы. Он цепляет за тонкие лямки воздушные трусики и медленно тянет вниз, по гладким бедрам. Какая она красивая… красивая… его женщина…        После они лежали, купаясь в дремотной неге, и молчали. Леон засыпает, уткнувшись губами в шелковые волосы. А потом подскакивает, как и Ада. Хорошо, что они оба умеют мгновенно собираться. А еще у них обоих профессионально чуткий слух. Они одновременно услышали сквозь неглубокий сон неровный шаг. Леон одним прыжком оказывается у кресла, впрыгивает в шорты и натягивает футболку. Ада — моментально закутывается в халатик и приглаживает волосы. Дверь тихо скрипит и Леон замирает, увидев маленькую фигурку в проеме — лохматые светлые волосы и любопытные голубые глаза. Его вновь кусают ядовитые клыки страха. Леон боится, каждый раз, что сын не узнает отца, ведь Леон Кеннеди — так себе папа. Леон Кеннеди — «папа помнит про твой день рождения, но не может приехать», «папа привезет тебе рождественский подарок, но чуть позже», «папа любит тебя, не может позвонить», «папа далеко», «папа спасает мир», «папа…» Леон уверен, что младший помнит его исключительно благодаря Аде. Это ее руки показывают малышу фотографии папы, это ее голос рассказывает прекрасные истории. Папа волновался, первый раз взяв на руки спеленутый хрупкий комок и дрожащими губами целовал пахнущий молоком и медом лобик. Папа заснул прямо на полу, но его рука даже во сне качала колыбельку. Папа купил тебе эту резиновую уточку в ванночку… Леон замирает под светлым взглядом голубых глаз и ждет, едва ли не виновато переминаясь с ноги на ногу. — Папа! — звучит восторженный голосок. Леон выдыхает с облегчением, садится на корточки и протягивает руки, а через минуту поднимается и кружит сына, прижимает к груди хрупкое тело, получает ладошкой по носу, лишается десятка-второго волосков, потому что младший решил поиграть и взлохматить папины волосы, а еще — пнуть его маленькой ступней в живот, укусить за ухо, а потом прошепелявить, обслюнявив шею: — Ты вернулся!..        Через полчаса Леон столетней развалиной лежит в кровати. У него болят руки, ноги, голова, поясница и даже пальцы ног. Знакомое ощущение — отходняк. Он не молодеет, мать его. Трое суток войны, перелеты, самолеты и вертолеты, нервишки, Ада, секс и… младший, умудрившийся измотать папу за пятнадцать минут: Папа, покрути меня еще. Папа, давай побегаем. Папа, давай попрыгаем. Папа. Ну, па-а-апа… А еще… еще Леон абсолютно счастлив. Справа к нему прижалось стройное тело Ады. Слева под боком крутится Леон-младший. Леон прикрывает глаза и тонет в своем усталом счастье. Он способен лишь слушать и мычать в нужных местах. Он слушает про прогулку с мамой на аттракционы. Он слушает про воздушные шарики и бассейн. Он слушает про кино про «лоботов» — младший до сих пор нет-нет да и путает «р» и «л». Он слушает про рыжего котенка, которого мама не разрешила погладить, но и они купили корм и… — А еще дядя подарил нам с мамой мороженое! — Дядя? — сил у него хватает лишь на ленивый взмах ресницами и жалкий шлепок по бедру своей женщины. — А можно подробнее, сын… что за… дядя… дарит моро…мороженое… маме… а что еще дядя дарит… Боже, у него и язык заплетается от усталости, словно он пьян. Ада шутливо толкает его в бок и Леон едва сдерживает стон — прямо в треснувшее ребро. — Что… дядя дарит… может… цветы?.. Маме… Рядом тонким колокольчиком звенит смех Ады. — Дядя… моло… моло… — младший старается помочь папе. — Молодой? — вяло злится Леон, едва выговаривая буквы. — Мо-ррр-оженщик! Ах вот как. — Мне что-то мороженое никто не дарит… — бормочет Леон и падает в уютную темноту. Он долго боялся засыпать рядом с сыном. Он боялся напугать коротким вскриком, боялся сделать больно судорожным взмахом руки, но… Ада пообещала как-то, что присмотрит за ним. — Просто закрой глаза и спи, Леон, — и он послушался женщину, которой доверяет больше, чем себе, и неважно, как началось их знакомство, ставшее его жизнью. Рядом с ней не бывает кошмаров. Никогда. А теперь и младший спасает его от той дождливой ночи в исчезнувшем городе.        Утром Леон чувствует себя капризным, лохматым, пожилым… котом? Этакое бесполезное в быту существо, эгоистичное, ленивое, способное приоткрыть один глаз и дернуть ухом, когда хозяйка стучит миской по полу в кухне и шуршит коробкой с сухим кормом. Нет, он понимает, что Ада дала ему отоспаться. Он действительно устал. Но время… Леон собирает измотанное тело по кускам и тащит себя в кухню, полную теплых ароматов. Он терпеть не может творог, но доедает за младшим — и не только творог, а и остывшую кашу. И почему это так приятно и вкусно? Дитя расфыркалось и потребовало «яисницу», а Ада пожала плечами и исполнила каприз сына. А потом… Потом Леон оживает. Ада оставляет на него малыша, придумав очередной предлог типа: — Маме нужно заняться собой, мальчики. Ногти, волосы, маска для лица. Спасибо, любимая.        Леон смотрит с младшим мультики. Леон строит замок из лего. Леон, черт дери, в ужасе, когда видит сына в обнимку с той самой коробкой в блестящей бумаге. Он совсем забыл, а младший нашел свой подарок сам. Разорвал-разгрыз упаковку, а Леон с искаженным лицом и дрожащими руками нервно ищет синий бантик. Куда он делся? А вдруг младший его съел? Вздох облегчения — он находит шуршащий фольгой бант в своем ботинке. Слава богу. Они собирают железную дорогу и пускают паровозик по кругу. Потом в дело идут машинки. — Внимание! — объявляет Леон. — Форс-мажор! Его машинка налетает на мохнатый тапочек. Его сердце трепещет, как у мальчишки, когда он видит тонкую лодыжку. К ним заглянула Ада и присоединилась к игре. — Что будем делать, напарник? — Леон откатывает машинку назад, стараясь исподволь заглянуть под подол халатика. Видит Адин кулак. Пожимает плечами. Соскучился. — Поплобуем обойти с тыла! — заявляет его умное чадо. — Р-р-р, — учит Леон. — Р-Р-Р! Пор-р-р-робуем! — исправляется его малыш. Но и его грузовичок налетает на препятствие — Ада делает шаг вперед и преграждает путь. — Похоже, мы столкнулись с супер-женщиной, — констатирует Леон. — Нам с ней не справиться! Леон и на самом деле считает, что Ада гораздо сильнее его.        За обедом мальчишки плохо себя ведут. Гонки солонки с перечницей. Битва на ложках. — Так, — строго говорит Ада. — Успокоились — оба. Леон-старший и Леон-младший пристыженно замолкают, переглядываются из-под растрепанных светлых волос и сосредоточено жуют в такт. Они оба знают, кто тут главный, верно? Леон кидает быстрый взгляд на Аду и его сердце вновь замирает. Агатовые глаза смотрят так тепло и трепетно… Ада ведет бровью в сторону их сына: — Твоя копия, — неслышно проговаривают нежные губы. Леон горд и снова — немножко боится за сына. Он моет посуду, стараясь хоть как-то поучаствовать в домашней жизни, а не сидеть трутнем, а потом получает важное задание — уложить младшего на короткий дневной сон. Леон приступает к делу как солдат, привыкший отдавать и выполнять приказы. — Львенок. Спать. Получает высунутый язык, требовательное «Ну, па-а-п!» — и обтянутую пижамными портками в звёздочках попку — младший решил поиграть в прятки и полез под кровать. Боже. Леон проявляет смекалку специального агента. Он ловит сына за розовые пятки, щекочет хрупкие бока и валится на кровать с добычей. Младший трепыхается в его руках пушистым котенком и наконец успокаивается, прижавшись щекой к груди. — Расскажи мне историю, папа… Историю?.. Зрение меркнет. Какую историю может рассказать Леон пятилетнему малышу? Может быть, о Роберте Кендо и его дочери, ставшей чудовищем? Об отце Шерри? О лейтенанте Брана? О учителе и друге, в грудь которого Леон вонзил нож? Историю о бесконечных смертях, ставших для него рутиной? Его мысли судорожно мечутся — мать твою, он объездил весь мир, он был в странах, что не найдешь на карте… может быть, он помнит чудесные дворцы, церкви, роскошные парки и древние амфитеатры, загадочные обычаи — да, типа поклонения древнему паразиту, Кеннеди… … Нет. Он помнит лишь войну. Он давно выгорел, обуглился, он сжёг себя сам, он… — Папа… — тихо лепечет его ребёнок. Леон сжал маленькое тельце слишком сильно, инстинктивно стараясь защитить сына от жестокости жизни, ведь сам он видит лишь одну сторону бытия, уродливую, злую, бессердечную… — Прости, львёнок. Давай я почитаю тебе сказку, — Леон хватается за книжку как утопающий за спасательный круг. Через пятнадцать минут Ада замирает в дверях с полотенцем на плече и склоняет голову, наблюдая за милой сценкой: — Крошечный осколок попал Каю прямо в сердце, — тихо читает Леон. — Теперь оно должно превратиться в кусок льда… боль прошла… но осколок… осколок остался… Ада приподнимает тонкую бровь. Леон косится на младшего — заснул. — Но прекрасная женщина спасла его… отогрела, — перевирает сказку, думая о своем, осторожно перекладывает сына в кровать и целует в лоб. — И жили они долго и счастливо. И никогда не… не… Не расставались.        Леон рассматривает тонкую шею в мелких каплях воды. Он уже растер мочалкой спину и бедра, расцеловал аккуратную грудь с маленькими темными сосками, и теперь они просто нежатся в горячей ванне. Ада улеглась ему на грудь и прикрыла глаза. Удивительно, Леон лишь сейчас замечает продольную морщинку между бровей и тени усталости под глазами. — Любимая, — шепчет он в розовое от горячей воды ухо. — Как ты? Леон знает, что полные губы дрогнут в загадочной улыбке и он услышит обычное «Все хорошо, милый», но… — Сейчас — все хорошо, — тихо отвечает Ада, а он мучается виной и стыдом.        А потом… Леон слышит короткий сигнал наручных часов. Время. Чертово время. Он осторожно пересаживает Леона-младшего с колен на диванчик, целует Аду в губы и идет собираться. Пора.        Ада остается в дверях с ребёнком на руках. — Береги маму, львенок, — Леон лохматит тонкие золотистые волосы. — И приглядывай за всякими подозрительными дядями с цветами наперевес. Ада фыркает, но её фарфоровые щеки краснеют. Ей приятна искренняя ревность, скрытая под шутливым тоном. — Будь осторожна, — их губы едва касаются и он скорее чувствует, чем слышит ответ: — Ты тоже. Младший смотрит на него удивительно серьезно, по-взрослому, и поджимает губки. Он всё понимает. Просто у папы такая работа. В глазах Ады Леон не видит упрёка или сожаления. Лишь непроглядная ночь.        Леон идет быстрым шагом к такси, не обращая внимания на разноцветные клумбы и уютные лавочки на первых этажах игрушечных домов. Он легко лавирует в праздной толпе, а его глаза, скрытые за темными очками, пытливо всматриваются в каждое лицо. Привычка. Автоматический поиск угрозы. Звонок рабочего телефона. — Ингрид, — холодно говорит агент Кеннеди. — Буду в Вашингтоне через семь часов. Информация о биоугрозе не подтвердилась. Он отключается, не дослушав ответ. Леон давно не мается глупым стыдом за свою ложь. Он не должен DSO и стране больше, чем он делает второй десяток лет.        Леон не может поставить фото любимой женщины и сына заставкой на рабочий стол компьютера. Его коллеги могут быть спокойны, ведь агент Кеннеди не из тех мило-утомительных людей, кто трясет парадными фото с младенцем и занудно рассказывает трогательные истории про первые шаги и первое слово. Для коллег, руководства, даже для Клэр — Леон Кеннеди одиночка. Да и что он может рассказать? Леон Кеннеди — плохой отец. Он даже не воскресный папа. Он — чертов «папа раз в квартал», «раз в полгода», он папа на сутки-двое-трое и никогда дольше. Он — папа по видеосвязи, он — голос в динамике, он — лицо с фотографии. Телефон для связи с Адой куплен не им. Симкарта оформлена на подставное лицо. Никто не должен знать, что агент Кеннеди близок с разыскиваемой правительством преступницей. И никто не должен знать о их ребёнке. Семья — слабое место. Уязвимость, которую он не может себе позволить. Леон помнит Шерри. Ему не жаль свою жизнь, нет, но ее лишили детства, заперли от мира в изоляции. И ее тоже превратили в оружие, кинув сладким куском иллюзию свободы — как и ему пятнадцать лет назад. Леон не хочет такой судьбы своему сыну. Леон не желает, чтобы радетели всего хорошего против всего плохого использовали его семью — конечно, во благое дело, а как иначе? Будь они прокляты с их пафосными речами о долге и чести. Леон мечтает и верит, что его сын будет расти обычным ребенком, не рычагом влияния на отца и мать, не функцией, не инструментом и не оружием.        Ада рожала под чужим именем в маленькой стране Восточной Европы. Леон не встретил её с цветами, не сидел в палате, не держал за руку и не толкался с другими восторженными отцами в холле больницы. Леон Кеннеди был на очередной миссии. Леон Кеннеди узнал о рождении сына из короткой смс, когда вернулся и достал телефон из тайника. Леон Кеннеди впервые взял сына на руки спустя два месяца после рождения и уехал на следующий день, холодный и сосредоточенный на высшей цели, и никаких глупых восторженных глаз и скороговорки по телефону лучшему другу: О, а ты знаешь? У меня родился сын! …сын…        — Стойте, а досмотр? — его пытаются остановить в аэропорту после регистрации. — Поставьте сумку на… Он молча показывает удостоверение DSO. Почетное клеймо, дающее взамен отнятой жизни лживые привилегии. Он равнодушен к милому лицу таможенного офицера. Он не хмурится и не улыбается, просто ждет, когда на пост подскочит вызванный по рации старший смены, рассмотрит удостоверение, расшаркается, извинится… Леон поворачивается спиной и уходит, не дослушав смущенно-восторженное: — Извините, у нас так редко бывают представители вашей службы…        Когда она устанет? со муторным предвкушением беды думает Леон. Когда ей надоест снимать комнаты в апарт-отелях по всем Штатам, в Европе или в Азии? Когда ей надоест приезжать заранее, чтобы устроить из безликого пространства то, что будет похоже на их дом? Раскладывать игрушки по углам и таскать в сумке якобы домашние вещи своего мужчины? Когда она устанет играть в семью?        Леон усаживается в кресло бизнес-класса и просит у стюардессы виски. Он не смотрит на круглое юное личико и едва сдерживается, чтобы не рявкнуть: — Быстрее! — в ответ на стандартно-вежливую скороговорку о услугах на борту. Пряный напиток согревает горло, но тошнота не отпускает. Надо еще. И еще. Твою мать, как он сейчас понимает Джека Краузера, с его колючим цинизмом: — Личное, новичок? — хриплый смех. — Забудь. Сгоришь. Да. Леон сгорает вновь и вновь, оставляя свою жизнь за спиной. Он вновь агент Кеннеди. Его лицо — вновь маска холода и преданности делу, или… Страшно. Вдруг наоборот. Вдруг любящий женщину и сына мужчина — ненастоящий? Просто игра в семью, просто фикция, иллюстрация из сказки?.. Леон не знает. Леон злится. Почему она такая? Почему не возьмет сына на руки, не встанет стеной в дверях, преграждая выход? Не бросит резкое: — Выбирай. Или мы, или работа. А он… почему он сам не может выбрать? Почему не предложит сбежать им троим? Исчезнуть, сменить имена и просто… жить. Боится отказа? Ада и сама работает. Не так часто, как раньше, но они нет-нет и встречаются на миссиях. Чертов мир биотерроризма и шпионажа так тесен. Они играют в старых врагов с небольшими привилегиями, ведь их сопровождают десятки глаз — кураторы, заказчики, враги и друзья… — Что будет с нашим сыном, если его мать умрет? — бросил Леон как-то в сердцах, выдернув Аду в темный коридор за разрушенной лабораторией. Он нарушил договоренность не обсуждать дела друг друга. Просто вспомнил свое тоскливое сиротство. Просто не выдержал. Просто испугался за нее так, как не боялся никогда — ни ребенком, глядя в мертвые глаза отца, ни сопливым новичком, слыша неумолимые шаги за спиной в смердящем трупами полицейском участке… Ада отталкивает его. Ада морозит тёмным взглядом. — А что будет с нашим сыном, если его отец умрет? — возвращает пощечиной. А после добавляет то, что побоялся сказать Леон, тихо, сквозь зубы, маскируя слова щелчком затвора пистолета: — И что будет со мной… Нечего ответить. Нечего. Почему они оба — такие?        Китай разломал Леона, сжег в пепел, растер в костяную пыль, развеял гарью погребального костра… …или он просто устал, да? Не в первый раз. Просто такая работа. Отлежится, отопьется, перемучается… ничего нового. Ни-че-го. Квартира в Вашингтоне встречает холодом склепа и тишиной кладбища. Леон проходит в пустую комнату, не снимая обуви, и валится на кровать, растирая саднящие виски. Забавно. Люди, что пятнадцать лет назад завербовали растерянного мальчишку на службу правительству — мертвы. И Бенфорт, и Симмонс. И обоих убил тот мальчишка. Какая ирония. Леон начинает смеяться, но его смех похож на плач. Эти двое хотя бы сейчас свободны, а он… как вырваться из зыбучих песков, что стали его жизнью? Он хочет напиться и утонуть в темноте, но не может. Он ждет. Наконец звонит телефон. Тот самый, личный телефон, что Леон не берет с собой на высокие встречи в Белом доме, на тянущие из него жилы конференции по борьбе с биотеррором, на чертовы миссии, высасывающие из него остатки людского. Он судорожно сжимает израненные пальцы, пытаясь справиться с мелким бисером дрожи. — У тебя чувства к ней? — спросила его та женщина, Хелена. Чувства. Леон Кеннеди забыл, что такое чувства. На экране появляется изображение, а Леон делает вид, что роняет телефон, и быстро вытирает уголок глаза. Он видит Аду, бледную, истертую, вымотанную — но живую. Видит светлую макушку. Смоляные волосы смешались с тонкими светлыми прядками. Младший игриво поглядывает на него из-под растрепанной челки, а маленькая детская ручка вцепилась в мамино плечо. — Ты будешь защищать эту женщину? — кричал ему Крис Редфилд. Они направили оружие друг против друга. Леон не будет врать себе. Он обрек бы себя на вечную муку остатков того, что скребет за грудиной и зовется совестью, но его рука не дрогнет. Леон знает. Не додумывает, просто знает — он сможет нажать на курок. Да. Буду. Всегда. — Папа! — тонко пищит Леон-младший и дует губы. Совсем как мама. — Привет, любимые, — хрипло шепчет Леон. Его пальцы впиваются в бедро, там, где под брюками напитывается кровью стерильная повязка. Может быть, сегодня Леон сможет. Может быть, сегодня он предложит встретиться всем троим, на солнечном побережье Сицилии или под серым небом норвежских фьордов… в лондонской подземке или на фуникулере в пологих Альпах… …и не расставаться никогда.