Исповедь

      Можно ли влюбиться в призрака?       Можно ли полюбить человека, который умер задолго до твоего рождения?       Можно ли жить с осознанием, что твоя вторая половинка старше тебя почти на полвека — и давно покинула этот мир?       Любой здравомыслящий человек уверенно ответил бы: «Нет» — на каждый из этих вопросов. Это нелепо, невозможно, глупо и даже противоестественно. Любовь требует присутствия, дыхания, взгляда, случайного прикосновения. Призрак не может взять тебя за руку, ведь его тело давно превратилось в пыль, а жизнь в воспоминания. Он просто образ, его невозможно любить по-настоящему.        Виктуар знает об этом, осознает, но не может иначе. Она не искала этой любви. Не звала. Не мечтала о невозможном. Она просто оказалась не в том месте, не в то время и запустила цепочку событий, которые оказалось невозможно остановить.       Сейчас ей восемнадцать. И она уже давно живёт с мыслью, что никогда не будет рядом с тем, кого любит. Никогда не увидит его в живую, не прикоснется к руке и не узнает по-настоящему. Его не вернуть. Он — фигура из прошлого, шёпот времени. Но для неё — он всё.       Чувствам плевать на доводы разума. Её любовь — слишком живая, слишком реальная для мира, в котором он больше не существует, но она есть и живет с ней с ней слишком долго. Он давно стал частью её. Пусть никто не поймёт и осудит, но есть вещи которые не поддаются контролю с ними остаётся только смирится.       Всё началось, когда ей исполнилось пять. В тот год она гостила в фамильном особняке у любимого дядюшки. Дом, в который привела её бабушка, казался живым — он дышал, наблюдал, слушал. Скрипучие полы хранили слишком многое, а стены, казалось, впитывали и оберегали чужие тайны. Стоило переступить порог, как тёмная магия проникла в каждую клеточку тела. Её было так много, что девочка сразу поверила: в этом доме обитают призраки. Им здесь самое место. Ни современный ремонт, ни капризный кузен не могли разрушить её уверенности.       Этикет был частью её жизни с самого рождения. В тот момент ей захотелось сменить удобные джинсы на что-то более уместное — длинную юбку, возможно даже мантию — и поклониться дому. Он явно ждал обряда принятия. Дедушка всегда говорил: «Дому нужен хозяин. Если наследник не примет его, жить в нём станет невозможно».       Ей стало его жаль — такого огромного, одинокого, забытого. В странном порыве она погладила стену, поделившись частичкой своей магии и дом будто почувствовал её жест. Он ответил лёгким прикосновением — наполнил её тело теплом, заставил улыбнуться. Джеймс заплакал. Дядя попытался его успокоить, но особняк сопротивлялся, недвусмысленно давая понять: «Тебе здесь не место». Крик Джеймса и проснувшегося Альбуса заставили её вздрогнуть. Привычный хаос вдруг стал раздражать, и она поспешила покинуть ставшую вмиг неуютную комнату.       Стоило ей выйти, как она почувствовала новый порыв магии. Её влекло нечто неуловимое — невидимая нить тянула за собой. Особняк хотел поблагодарить её за доброту и открыть свои секреты и Виктуар не могла отказать, ни ему, ни собственному любопытству. Комната, к которой она подошла, оказалась небольшой, скрытой за тяжёлой дверью с потёртой латунной ручкой. В центре — круглый пьедестал, на нём — каменная чаша, наполненная странной серебристой жидкостью. Вокруг — пыльные флаконы, книги и амулеты. Позже ей объяснят — Омут Памяти. Артефакт древний и опасный, способный не просто показать воспоминание, а перенести в него душу наблюдателя.       Она всегда была примерной девочкой: послушной, вежливой, уважающей правила. Никогда не трогала чужое, не нарушала запретов. Она знала, нельзя трогать не знакомые артефакты, нельзя подчинятся велению магии вне родных стен. Это может быть опасно. Разум говорил: «вернись обратно. Дядя наверняка тебя потерял и будет волноваться». Интуиция вопила: «не заглядывай внутрь, это навсегда изменит твою судьбу». А сердце мягко подталкивало её ближе: «ты знаешь, что ничего не случится. Ты же не чувствуешь угрозы. Ты обязана увидеть, то что прячется за серебристой дымкой».       Несколько минут она стояла в проходе и боролась с собой. Она знала, нужно поступить правильно, уйти и забыть об этом месте, об этой чаще. Забыть и больше никогда не возвращаться. Так, будет правильно, но она не смогла. Её тянуло к ней, и она сдалась: подтащила из угла старенькую табуретку, взобралась на неё и наклонилась с любопыством заглядывая вниз. Стоило ей опустить голову, как табуретка пошатнулась девочка потеряла равновесие и упала. Серебристая поверхность дрогнула, вспыхнула — и мир растворился.       Первое, что предстало перед её глазами, — рыжеволосая девочка и черноволосый мальчик, немного старше самой Виктуар. Они стояли посреди залитой солнцем поляны, а крошечные листики и цветы, сорванные с травы, порхали между их ладонями, словно в невесомом танце.       Мальчика Виктуар раньше никогда не видела, но с первой же секунды он показался пугающе близким. Его взгляд, осанка, даже то, как он чуть наклонялся вперёд, будто защищая девочку от невидимой угрозы, отзывались в ней нежной, непонятной тоской. Улыбка мальчика — тёплая, сдержанная, немного застенчивая — словно возвращала ей что-то давно утраченное. Виктуар тоже улыбнулась в ответ. Он хороший. Он — свой. Близкий. Родной.       Внезапно картина изменилась.       Мальчик исчез. Перед ней появился мужчина — тот же, но изменившийся: взгляд потемнел, черты лица заострились, под глазами пролегли тени. Он слушал пророчество. Голос звучал глухо, как через толщу воды, но каждое слово било точно в сердце. Женщина — та самая девочка с поляны — оказалась в смертельной опасности.       Он готов сделать всё, лишь бы уберечь её. Понимал: потеряв её, он утратит и самого себя. Виктуар захотелось кричать, разорвать ткань этого воспоминания, ворваться туда, схватить его за руку, прижаться и прошептать:       — Всё будет хорошо.       Пусть это неправда и ничего и не меняло.       Вик знала, каждому человеку нужен тот, кто в него верил. Пусть она лишь ребенок, и толком ничего не понимает. Но дедушка учил, что надо помогать каждому, кто попал в беду и сейчас ей отчаянно хотелось помочь.       Картинка сменилась снова. Рядом с мужчиной стоял седовласый старец. Его лицо с первых мгновений вызвало у Виктуар отторжение. В его взгляде не было ни сочувствия, ни сомнения. Только холод и приказ. Он требовал жертвы. Требовал покорности.       В груди Виктуар вспыхнула ярость.       Так нельзя.       Её учили защищать слабых. Помогать тем, кто страдает.       А здесь — чувства подменяли обязательствами, долг возводили выше любви.       Она закричала:              — Разве сердце не выше закона? Разве любовь не стоит того, чтобы за неё бороться?       Слёзы подступили к глазам. Дыхание сбилось.       Вот только прошлому было плевать на её боль и сомнения. Время шло и картинка снова сменилась.       Женщина — мертва.       Мужчина, чья улыбка когда-то согрела её душу, стоял над телом. Безмолвный. Раздавленный. Сломанный.       В его глазах зияла пустота. Боль, которую невозможно выразить словами.       Виктуар не раздумывала. Она бросилась к нему, протянула руки — чтобы обнять, утешить, хотя бы прикоснуться. Но её пальцы прошли сквозь него, как сквозь туман.       Призрак не видел её слёз, не слышал её шёпота. Он исчезал. Как сны, тающие при первых лучах рассвета.       Мир вокруг потускнел. Пространство сжалось, как круги на воде, уходящие в ничто. Последняя картинка дрогнула — и рассыпалась в небытие.       Но она всё ещё оставалась там.       Реальность рушилась, заваливая её осколками чужой боли.       Она больше не слышала слов, не видела образов — осталась только боль. Густая, вязкая, будто липкий туман.       Картины всплывали, но не держались. Дядя. Тот же старик, что не сдержал обещание. Но она больше ничего не видела, не воспринимала. Всего этого оказалось, для неё слишком много.       Стало страшно. Не по-детски.       Никто не заслуживает такой судьбы.       Она плакала. Кричала. Но прошлое глухо. Призраки не слышат молитв живых.       Черноволосый мальчик, юноша, мужчина навсегда остался в её сердце.       Она не могла вырвать его образ, не хотела.       Её душа тянулась к нему, хотела быть рядом.       Обнять. Защитить. И больше никогда не отпускать.       — Ты не один! — выкрикнула она в беззвучную глубину. — Я с тобой!       Когда Виктуар вытащили из Омута Памяти, её глаза оставались полны слёз. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Она вырывалась, умоляя вернуть её обратно — туда, где он. Пусть даже это было всего лишь воспоминание. Пусть даже она — лишь тень в чужом прошлом.       Сознание не справлялось. Всё вокруг заволокло плотным туманом. Слов больше не существовало. Остались только чувства. Мощные, как буря, они накрыли её с головой, не оставив воздуха для вдоха. Она ощущала тревогу и страх дяди, раздражение одного кузена, растерянность другого. Но поверх всех этих эмоций — пронзительная, чужая, почти невыносимая боль. Боль того мальчика, ставшего юношей, а затем мужчиной. Его отчаяние переплелось с её собственным, и их границы стёрлись.       Ничто не могло её утешить.       Истерика не прекратилась ни спустя час, ни спустя три, когда за ней пришла бабушка. Вик плакала, обнимала себя руками, и не реагировала на чужие вопросы. Она не знала, что сказать. Она не понимала, что происходит и тем более не могла объяснить причины происходящего близким. Она растворялась в хаосе чужих и своих эмоций, все еще находилась там рядом с темноволосым мужчиной.       Она даже попробовала подойти к окну и выпрыгнуть. Мужчина из воспоминаний умел летать. К счастью открыть его не позволил особняк и защитные заклинания, да и дядя оказался поблизости. Дядушка сдался и вызвал бабушку к которой, её и отправили погостить родители на пару недель.       От её эмоций стало только хуже. Она злилась, кричала, обвиняла дядю, её. Беспокойство, заботливой женщины превратилось в оглушающую злость и жесткое давление. Эмоции, которые только добивали и без того потерянную Виктуар.       Она повела её в Святого Мунго, в клинику, где воздух был пропитан болью, отчаянием и обречённостью. Эмоциями, которые пугали до дрожи — по-настоящему, до крика внутри. Хотелось сбежать, спрятаться, закрыться в себе, стать невидимой. Целители не могли объяснить, что с ней происходит. Их собственное бессилие вызывало тревогу — и ещё больше злило бабушку. В груди сжималось, как будто весь воздух выкачали из лёгких. Она открывала рот, как выброшенная на берег рыба, тщетно хватая ртом кислород — и не находя его. Паника подступала к горлу. Целитель Малфой попался им навстречу в самый нужный момент. Он взглянул на неё с тенью заинтересованности, чуть склонил голову и протянул руку. В глазах его не было страха — только холодное внимание. Бабушка взорвалась. Ярость на её лице вспыхнула мгновенно, как спичка. Вик утонула в этой ярости, ощутила её, как ледяной поток, заполняющий изнутри — и потеряла сознание.       Тогда всё прояснилось. Он не понял причин, но единственный допустил невозможное и проверил собственную гипотезу. Когда она пришла в себя, он сообщил, что в ней пробудилось нечто древнее. Дар, о котором давно перестали говорить всерьёз. Существование, которого стало практически мифом. Эмпатия — настоящая, глубокая, магическая, пугающе точная и невероятно сильная. Виктуар не просто сопереживала — она жила чужими эмоциями. Словно её душа превратилась в прозрачный сосуд, наполненный чужой болью, любовью, воспоминаниями. Она чувствовала, тоже что и другие.       С самого детства Виктуар отличалась необычайной чувствительностью, никогда не проходила мимо чужой боли. Но всё, что она пережила в чаше, повлияло на неё слишком сильно. Увиденное оставило глубокие, невидимые порезы на её душе.       Она изменилась. Повзрослела слишком рано.       Если бы не он — целитель Малфой, всё могло закончится трагедией. Еще чуть-чуть и изменение в психике стали необратимыми. Когда она пришла в себя, рядом был только он. Виктуар стало страшно, пусть он понравился ей при первой встрече, но чаша тоже не напугала её.       — Как ты? — увидев её состояние мужчина подходит ближе, протягивает ей чашку. Она принюхалась, жидкость пахла мятой и ромашкой. Малфой излучал беспокойство, волнение, но оно было каким-то другим более холодным, рациональным, терпимым.       — Что это? Что со мной?       — Это успокаивающий отвар. Единственное, что могу предложить тебе на данный момент. Ты эмпат, Виктуар. И это дар, а не проклятие. Я напишу твоим родителям. Завтра они тебя заберут, — мягко сказал он, сев рядом и сжав её руку в своей.       Он верил, в то что говорил. Он почему-то верил в нее, она чувствовала его эмоции. Но они были спокойными, успокаивающими.       Позже она узнала. Маги владеющей оклюменцией чувствуются иначе. Их способности не блокируют её эмпатию, но делают их эмоции тише.       Вопреки правилам он забрал её к себе. В больнице находится было слишком сложно, её снова начинало накрывать. В его поместье всё ощущалось иначе. Иначе дышалось. Никто не смотрел на неё, как на восьмое чудо света. Никто не боялся, не злился, не навидел, не испытывал всепоглощающее облегчение или ужас от того, что проклятие не обратимо. Там витали легкое беспокойство, забота, искреннее любопытство — и ничего угрожающего. А ещё там был Скорпиус — маленький, солнечный, не по-детски умный. Игра с ним напоминала о сестре, и в этих коротких моментах сердце Виктуар успокаивалось       Позже родители увезли её домой. Провели ритуал подавления. Не для того, чтобы избавиться от дара — его невозможно заглушить окончательно, можно сделать только чуть слабее. Не громкий крик, а далекое эхо. Эмоции других по-прежнему отзывались в её сердце, но больше не разрывали её на части. Их можно приглушить. Отодвинуть. Спрятать в тень. Хотя бы до тех пор, пока она не станет готова.       Сейчас она уже взрослая. Принявшая дар — и правду о себе.       Теперь Виктуар знала: в мире магии есть строгие законы. Законы, которые она нарушила, даже не подозревая об этом.       Она объединила в себе всё, что раньше казалось несовместимым. Шаг за шагом училась жить с тем, что делало её особенной.       Дар эмпатии не пробуждается у детей младше шестнадцати.       Невозможно пробудить магию через чужие воспоминания.       Невозможно справиться с эмпатией до шестнадцати.       Невозможно узнать своего Истинного, не встретив его лично.       Истинность — лишь сказка для романтичных душ. Все слышали. Все мечтали. Но никто по-настоящему не верил.       Невозможно влюбиться в человека, увидев его лишь однажды — и то сквозь тени чужих воспоминаний.       Но Виктуар знала: с ней всё иначе.       Невозможное возможно.       Это её суть, её естество.       Нити судьбы сплелись внутри неё задолго до того, как она поняла, что с ней происходит. Близкие твердили: «Ты особенная», но ей больше всего хотелось быть обычной. Простой. Невидимой. Свободной от дара, от предначертанного пути, от боли, которую она не выбирала, но которая стала её частью.       Она не сразу распознала в этом мужчине своего истинного, не сразу допустила, что это возможно. В одиннадцать её просто тянуло в Англию, в школу в которой он когда-то был директором, в место, где любовь к рыжеволосой девочке расцвела в нем буйным цветом.       В тринадцать она испытала необходимость посетить дом, где он когда-то жил. Она собирала информацию о нем по крупицам, чувствуя себя археологом желающего найти давно почившего мамонта.       — Ты делаешь только хуже. Забудь о нем, — твердила сестра.       Вик соглашалась, но не могла. Это было сильнее её. Она понимала насколько это ненормально и противоестественно, но это стало её манией.       В шестнадцать она назвала это любовью. Она не могла объяснить, почему. Просто знала — должна узнать о нем все.       Ближе к тому, кто однажды вошёл в её сознание.       Чьё лицо осталось в её сердце.       Он стал для неё важнее, чем она могла бы позволить себе признать.       Он стал родным — несмотря на годы, расстояние и невозможность.       В восемнадцать она смирилась, научилась скрывать свою тягу от других. Зная, что её чувства вызывают лишь жалость, недоумение и презрение. Но можно скрыть свои чувства, но невозможно их отключить. А она любит Северуса Снейпа — человека, который умер задолго до её рождения.