Рубеж

В роскошной квартире на верхнем этаже высотки, с панорамными окнами, открывающими вид на ночную Москву, царила тишина. Город устроил настоящую бурю: дождь непрерывно стучал по стёклам, создавая монотонный, успокаивающий ритм, который напоминал о чем-то глубоком… Сокровенном… Квартира была обставлена со вкусом: мягкие диваны, дорогие картины и изысканные детали интерьера. Кровать, обшитая золотом, пять комнат с дорогой аппаратурой и атрибутикой. Сразу было понятно, здесь живёт, либо артист, по типу Киркорова, а возможно и сам президент, а на деле эта роскошь принадлежала министру здравоохранения. Пока на столе оставалась недопитая чашка кофе, остывшая в ожидании жениха, Павлова Ирина Алексеевна, заведующая лучшим неотложным хирургическим отделением России, НИИ им. Склифосовского, расселась на белоснежном кожаном диване, вертя в руках телефон. Новый. Новейший. Министр здравоохранения — Анатолий Борисович Алеников — задаривал её дорогущими подарками. Всё, что она хочет — всё её. Всё к её ногам. Он стал принцем для маленькой принцессы. Но была ли любовь?

Л ю б о в ь?..

Из маленькой принцессы Павлова превратилась в, казалось бы, Круэллу. Деньги, деньги… деньги… Счастье за деньги не купишь.

н е

к у п и ш ь

Сквозь дождь доносились звуки города: гудки автомобилей, отдалённые голоса прохожих, но они казались далёкими и неуместными, будто напоминали о том, что жизнь должна быть вне этих стен. Не было жизни за этими стенами. Не было для неё жизни в Москве. Не было в Москве её сердца. Взгляд Ирины Алексеевны устремился в строну окна, где мокрые тротуары блестели под фонарями, но даже эта красота не могла развеять мрак, окутывающий квартиру. Но звонок прорезал тишину, как осколок стекла. Первый. Противная и монотонная мелодия пронеслась сквозь каждый угол квартиры. Павлова вздрогнула. Взглянув на неизвестный ей номер, тем более уж не российский… Не взяла. Второй звонок раздался настойчивее и наглее. Ирина Алексеевна была ошарашена, что за мошенники нынче пошли? Она раздражённо покачала головой и сбросила трубку. Не сегодня. Третий… Третий звонок вызвал только глухую злость. Телефон уже лежал на мраморной столешнице, пока начальница решила налить себе стакан воды бокал дорогого красного полусухого вина. Кому сегодня на месте не сидится? Это точно не Брагин и другие врачи… В любом случае не хотела ни с кем говорить. Четвёртый. Коронный. Мозг Павловой уже кипятился от злости. Её пальцы непроизвольно потянулись к мобильнику. Воздух вокруг неё словно загустел, стал плотным… Липким… Резким движением она преподнесла телефон к уху, бледные пальцы слегка дрожали, когда скользили по экрану. +972… — Алло? — сорвалось у Ирины Алексеевны из груди. Звук собственного голоса удивил её, казалось, будто она разучилась говорить, хотя только вчера раздавала указания своим подчинённым. В трубке повисла мёртвая пауза. Будто абонент не ожидал ответа. Но раздался знакомый сдержанный тембр: — Приезжай. Приложение такси Павлова открыла моментально, как робот, выполняя заложенную программу. Её руки тряслись так, что несколько раз промахнулась по кнопкам. Заказала по адресу, который он пробормотал в конце разговора — до боли знакомая квартира. Голос его звучал слишком умоляюще, и она, сломленная чередой звонков и внезапным напором, не смогла отказать. Пока ждала машину, стояла у окна, вглядываясь в размытую дождём Москву. Огни, как призрачные маяки, вели её в неизвестность. Или, скорее, в тщательно похороненное прошлое. Автомобиль подъехал. И это был не очередной люксовый мерседес или даже гелик. Обычный ниссан, обычный водитель. Чёрный силуэт оказался около подъезда, вырывая Ирину Алексеевну из ступора. Она накинула пальто, даже не посмотрела в зеркало, погасила свет. Какая разница, как она выглядит? Всё равно эта ночь — одна большая ошибка. В салоне доносился шлейф дешёвого освежителя воздуха и противный едкий запах табака. Водитель, молчаливый тип с угрюмым взглядом, мельком глянул на неё в зеркало заднего вида и спросил: — На Ленина? — Да, — едва выдавив из себя пробормотала Ирина Алексеевна. И вот тут-то её накрыло. Полный, оглушающий шок. Что она делает? Куда она едет? Зачем вообще согласилась на этот фарс? Чёрт. Автомобиль тронулся. В голове завертелись обрывки мыслей, как осколки разбитого зеркала: Что ему нужно? Вновь поматросит и бросит? Снова нужно будет достать чужое сердце? Твердил голос разума. Холодный. Расчётливый. Промелькнули огни Садового, потом длинные тоннели, серые дома за окном, сменявшие друг друга, как кадры старого кино. Каждая улица, каждый перекрёсток — напоминание о прошлом, о самых счастливых и несчастных моментах, связанных с ним. — Это безумие… — всё также бормотала себе в нос Ирина Алексеевна, — Он не изменился за год… Не мог… Никогда не сможет… Она судорожно сжала руки в кулаки, пыталась унять дрожь. Дождь за окном продолжал лить, сливаясь с потоком слёз, которые она безуспешно пыталась сдержать. Куда бы она не ехала, Ирина Алексеевна точно знала одно: эта поездка не принесёт ей ничего хорошего. Но почему-то она не могла остановить машину. Что-то внутри толкало вперёд, в эту самую тоскливую московскую ночь, к человеку, который снова разобьёт ей сердце. Ирина Алексеевна одновременно мыслила и об Аленикове: Как бы тот отреагировал, узнав, что в час ночи, без какого-либо раздумья, мчится к нему? Совсем скоро свадьба, но она никак не могла унять эти чувства. Не могла забыть теплоту его объятий, нежность его шершавых губ, его горячие прикосновения, его… Да пошёл он к чёрту. Водитель такси высадил Ирину Алексеевну у обшарпанного подъезда старой хрущёвки. Дождь немного стих, но капли всё равно оставались на ткани серого пальто. Ветер истрепал все блондинистые волосы, чёлка была взбалмошена. Она узнала дом. Не ошиблась. Вновь здесь. Дрожащими пальцами набрала номер квартиры, до боли знакомый, не пришлось даже смотреть на циферблат. В трубке раздалось шипение, следом дверь отварилась. Внутри подъезда было слабое освещение, она поднялась по скрипучей лестнице на нужный этаж. Сердце билось так сильно, казалось бы, что Ирина Алексеевна могла свалиться здесь также, как и он пару лет назад… Но она держалась стойко. Остановилась у нужной двери. Не могла прикоснуться к ручке… Что она ему скажет? Влепит пощёчину? Будет молчать? Почему он не мог сказать всё по телефону? Внезапно перед её лицом открылась дверь. На пороге стоял он. Гена Кривицкий. Терзающий её сердце уже много лет… Ирина Алексеевна не могла и губой пошевелить. Тело будто онемело. Не было ей подвластно. — Привет, Ира, — сказал Кривицкий, отступая вглубь квартиры. Она вошла. Квартира его отца оставалась всё такой же: увешанной в коммунистических плакатах, окрашенной в те самые зелёные краской стены и фигура Ленина по центру. Ничего общего с нынешней роскошной жизнью Ирина не находила. Но в этом всём витал тот родной воздух, частичка воспоминаний, то, чего так не хватало в её золотой клетке. — Мы здесь приветами пришли обмениваться? — как всегда с язвительного тона начала она, — И тебе не хворать, Гена. Ирина сделала яркий акцент на его имени. Тишина повисла в воздухе, нарушалась лишь тиканьем старых часов. Душила. — Понимаю, ты злишься на меня, — он начал прямо, устремив свой взгляд прямо в её зелёные глаза. — А ты… похорошела, Алеников и копейки в тебе не чает, верно? — с ухмылкой на своём лице подчеркнул Кривицкий. Она молчала. Внутри неё кипела злость и надежда одновременно. Прищурила взгляд, едва ли открыла рот, как Геннадий продолжил: — А я вернулся, теперь навсегда. Возьмёшь меня к себе в отделение, а? Ярость колокотала в её теле, готова вырваться наружу и смести абсолютно всё на своём пути. «Теперь навсегда» отчётливо пульсировало в голове. Его приезд и просьба взять в Склиф: как плевок в душу. Павлова, уже готовая мигом убираться из этой квартирушки, повернулась в сторону двери, даже не собираясь что-либо говорить, пусть теперь самостоятельно разбирается в своих проблемах. Но у Кривицкого были свои планы… Неожиданно схватив Ирину за запястье, он преградил ей путь. — Ты совсем берега попутал? — прошипела она, но тот лишь покачал головой. Переложив руки на её хрупкие плечи, с силой прижал к той самой зелёной холодной стене, не давая вырваться. Удар выбил воздух из лёгких, а спина отозвалась весьма неприятной болью. Павлова попыталась вырваться, но он держал крепко, железной хваткой. — Кривицкий, ты не забывайся… — едва глотая воздух сказала Ирина, — Я уже давно не твоя невеста… Алеников тебе жизни не даст, — завершила она, ухмыляясь. — А тебе даст? Вопрос ударил в голову. Мог ли Алеников дать ей жизнь? Да, он вернул должность. Дал возможность идти по карьерной лестнице, возможно, совсем скоро и до главврача доберётся, сметая всех на своём пути… Даст ли он ей то, чего ей не хватало? Ирина Алексеевна вся усыпана в золоте, что ещё нужно для полного счастья? Ему в лицо прилетел удар. Звон оглушительно прозвучал в тишине маленькой квартиры. На лице мгновенно проступил красный след. Вместо каких-либо действий Кривицкий ближе склонился к её лицу. Только сейчас Ирина подняла свой взгляд на него, с ужасом в глазах рассматривала родные черты. Опустившись ближе к уху, с его губ сорвался непривычно хриплый шёпот: — Я не позволю тебе просто так уйти. Без какого-либо предупреждения, даже ярко-красные флаги Советского Союза не помогли, Геннадий жадно припал к её губам. Это был не поцелуй, а шквал — яростный, требовательный, очередная отчаянная попытка доказать что-то, что совершенно никак нельзя выразить устно. Он кусал губы, терзал их, вырывал из неё всю злость и обиду. Эта яростная вспышка, словно цунами накрыло волной тело Павловой, сметающее все преграды. Она не сопротивлялась: отвечала на поцелуй с той же страстью, с той же яростью, с той самой отчаянной жаждой. Осторожно переложила ладони куда-то на его широкую спину. Животная страсть заразила её. Пламя гаснущее где-то глубоко внутри души, вспыхнуло с новой силой. Кривицкий обхватил её хрупкую талию, прижимая к себе ещё ближе, так, что она чувствовала каждый сантиметр тела. Ирина Алексеевна никогда не испытывала и не испытает таких чувств с Алениковым. Секс должен сопровождаться чувствами, которые она не имела по отношению к Анатолию. Ира всегда целовалась с ним, как в последний раз. Возможно, этот и правда будет последним? Егорова выжимала из этого мгновения до талого. В этом поцелуе были не только дикость, желание заглушить боль физической близостью, но и самые нежные неимоверные чувства. Жар разлился по венам, а сердце забилось в нереально бешеном ритме, едва ли не пришлось искать новое сердце. В вихре азарта её пальцы глубоко зарылись в его волосах… поседел за время… Сжимала их в кулак, сильнее прижималась к нему, отдалась во власть страсти. Все обиды, всё, что было раннее на мгновение отступили, оставив лишь дикое желание потребность в близости. Когда Ирина едва оторвалась от него, дыхание было прерывистым, губы распухшие, посиневшими и воспалённые. Она подняла свой взгляд в его в сторону, улыбалась, искренне, как никогда, пока чувствовала, как с плеч спало серое пальто, а следом и тоненькая белоснежная хлопковая рубашка. Совсем не заметила, как осталась лишь в одном бюстгальтере. Руки Кривицкого скользнули по её коже, обжигая рёбра… талию… живот… Он провёл губами по шее, оставляя горячие влажные поцелуи, на что Павлова откинула голову, едва ли не стукнувшись со стеной, давала ему больше доступа к своему телу. Она вздрагивала от каждого прикосновения, томно вздыхала, получая неимоверное наслаждение. Её пальцы никак не слушались. Подхваченная бушующим адреналином, Ира еле слышно пробормотала, пытаясь расстегнуть его рубашку: — Что за пуговицы у тебя… Он нехотя поднял голову, чуть отстранился от неё, и медленно провёл взглядом по лицу… Смотрел, как щёки ого-го заведующей заливались румянцем от занятий любовью простого, казалось бы, секса. — Тебя больше ничего не смущает в моменте? — ехидно улыбнувшись спросил Геннадий. Она вцепилась в ворот его рубашки так, будто пыталась удержать не просто ткань, а время — чтобы он не выскользнул из под её рук. Ира встретила его взгляд без тени сомнения: это были самые родные для неё глаза, теперь же, наполненные ядом предательства. В каждом вздохе слышалось напряжение, в каждом дрожащем нерве — страх повторения старой боли. Она притянулась к его губам легко и в то же время отчаянно; его губы были до ужаса сухими. Ира боялась, что он ускользнёт, сбежит… Снова… — Нет, — шепнула ему. В голове резко помутилось, ноги стали ватными. Этот момент был как пожар, охватывающий их обоих. Её пальцы медленно перешли от ворота рубашки к застёжке мужских брюк. Не отстранилась. Всё ещё здесь… Расстегнула ширинку и стянула их. В такой ситуации они не понадобятся. Терпкий солоноватый аромат духов дурманил разум Геннадия. Оказавшись нагими друг перед другом, она нежно обхватила мужской торс, приподнялась на цыпочки, что-то шептала ему на ухо, царапала спину. Он играл с ней. Искусно, талантливо, дико. А она принимала его ласки, поддавалась навстречу с новыми поцелуями. Прерывистыми. Не вяжущимися. Прижималась всё ближе к расслабленному телу. Всё ближе друг к другу, не оставляя и миллиметра расстояния. И сдерживать желание не было никакого смысла. Они. Здесь и сейчас. Первый… Последний. Какая разница? Здесь и сейчас. Ира и не заметила, как они добрались до спальни. Не заметила, как ласки перешли к действию. Без задней мысли винила себя за свою слабость. Не сдержалась. Выпутываясь из-под напора мужских рук, она изменила положение. И даже сейчас она выше. Главнее. Кривицкий находился в её власти. Активно двигала бёдрами, держала руки крепко где-то по сторонам. Ира была скупа на какие-либо слова. То, что она находилась здесь и сейчас — означало в с ё. Руки запутались где-то в тёмно-волнистых волосах, неаккуратно оттягивала каждый волосок, а сама чувствовала дыхание на своей шее, влажные отметины по всему телу и его крепкие руки на исхудавшей за время талии… С такими звонками и поседеть со временем можно. Без малейшего желания остановиться — испытывали друг друга до талого. Последние поцелуи были слишком нежными для такой страсти. И всё в одном театре действий: громкие стоны сменялись тихим шёпотом куда-то вдаль. Беспрекословно поддавались этой слабости. Невозможные.

Я люблю тебя во все глаза,

Я хочу любить тебя руками.

Улетаешь…

Улетаешь…

Над каштановым побегом,

В переплетах Мураками:

Я люблю тебя огромным небом,

Я хочу любить тебя руками.

Мураками — Сурганова

Комната была пропитана мягким светом утреннего солнца, белоснежная тюль колыхалась от прохладного ветра, шедшего из приоткрытой форточки. Они лежали, переплетясь, на смятой простыни. Тела всё ещё пульсировали отголосками минувшей страсти. Кривицкий перевернулся на бок, смотрел на неё с нежностью, которая, казалось бы, выжигала в ней дыру. Он провёл большим пальцем по растрёпанной пряди светлых волос, упавших ей на лицо. — А выходи за меня, Егорова, — Геннадий начал тихо, голос звучал слегка непривычно, тяжелее. Она приподнялась на локти и вскинула брови. Опять? Снова? Какой синоним можно подобрать к его предложению? — Я на одни и те же грабли трижды не наступлю, — хмыкнула Ира — Тем более, что я уже невеста. — К чёрту Аленикова… Ты правда считаешь, что с ним тебе будет хорошо? — А что? — хлопнув ресницами пару раз и прищурив взгляд, продолжила: — Я всегда должна тебя терпеть? Ты то появляешься, то исчезаешь. — слегка рассмеявшись, сменила тон, включила начальницу, — Ну уж нет… Я только твою сегодняшнюю выходку на всю жизнь запомню, всего тебя терпеть не собираюсь. Ира лгала. Не краснея обманывала не только Кривицкого, но и собственные чувства. Вечные чувства. Лежала рядом, слушая его ровное дыхание, она осознавала, какую дурость свершила, поддавшись своим чувствам. Тихо поднявшись, собрала свои разбросанные по полу вещи, накинула на себя мятую рубашку, которая в моменте оказалась весьма неуютной. Каждая надетая лодочка, застёгнутая пуговица, становилась шагом к расставанию. — Я сменю номера, не вздумай искать меня, а уж тем более совать свой нос в моё отделение, — подытожила Ира, громко хлопнув дверью квартиры, путь к которой, она, мечтала забыть. Уходя, она чувствовала невыносимую тяжесть на душе. Слёзы сами пошли по накатанной. Пытаясь смахнуть их рукой, последний раз взглянула на хрущевку, всматриваясь в то самое окно. Но Ира не могла поступить иначе… Такая судьба. Спустя время мягкий свет ламп отражался в идеально отполированном мраморе кабинета главврача элитной частной клиники. Здесь царили запахи дорогих эфирных масел и тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами персонала и мягким перезвоном воды в фонтане. Это был не вечный гул, как в обычной больнице. Это — элитное заведение, обитель здоровья и благополучия богатых, в котором каждое кресло, каждая картина дышала роскошью. И во главе этого царства стояла она — Павлова Аленикова Ирина Алексеевна, главврач, жена министра здравоохранения, женщина, спрятавшая свои успехи за спиной мужа. За годы, проведённые в тени влияния и богатства, лицо Ирины Алексеевны стало более отточенным, осанка — безупречной, а улыбка — выверенной до мелочей. Но за этим скрывалась хрупкость, спрятанная под маской хладнокровности. Её жизнь казалась идеальной, казалось бы, сошедшей со страниц глянцевого журнала: золото, роскошь, бесконечные путешествия и отличная карьера без преград. Но в глубине души зрела пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни внимание Аленикова. Замужество с ним было выгодной сделкой. Ирина Алексеевна получала должность и положение в обществе, а Анатолий — красивую и умную жену для престижа. Любовь осталась в прошлом. Кривицкий остался в прошлом. Со дня свадьбы прошло, едва ли, 3 месяца. В то же время она уволилась из Склифа, оставив свою любимую должность Лазареву. Теперь с его именем не связывало ничего. Аленикова Ирина Алексеевна не наступила на те же грабли, оставшись жить в одинокой золотой клетке.