Off-script

– Ты видел?! – вопит Люк в трубку, сжимая в кулаке измятый сценарий. – Скажи честно, ты видел?! Ты знал, да? Ну конечно же ты знал! Он не может сидеть спокойно – подпрыгивает на месте, как будто сидение под ним пружинит. Восторг, почти на грани истерии, распирает его грудь, легкий и пузырящийся, как шампанское, выпитое на голодный желудок. Перед глазами – фраза, которую он перечитал уже не меньше трех раз: "Ян хватает Индржиха за руку, притягивает к себе и целует." И целует, блять! Возникает острое, почти навязчивое желание перечитать этот момент снова – на случай, если он все же что-то перепутал. Но смех Тома в динамике – мягкий, хрипловатый, до боли знакомый – тут же делает происходящее абсолютно реальным. Люк хочет одновременно заорать, рассмеяться и толкнуть Тома в плечо – даже через расстояние. – Нет, не знал, – спокойно отвечает Том, и Люк не верит ему ни на секунду. – Но, если подумать, это вполне предсказуемо. К этому все давно шло. Ты сам показывал мне те фанарты. Слишком много фанартов, на самом деле. – Вот дерьмо, – с восторгом выдыхает Люк. – Не может быть. Они будут целоваться, черт возьми, у них будет целая сцена секса. С Томом МакКеем, твою мать. Это как будто кто-то решил подарить фандому Kingdom Come: Deliverance подарки на Рождество на три года вперед. Он ощущает, как начинает кружиться голова – то ли от жары, то ли от слов Тома, то ли от логотипа Warhorse Studios внизу страницы, словно официальной печати под этим безумием. – Это проблема? – неожиданно мягко спрашивает Том, и Люк запоздало осознает, что молчал слишком долго. – Если хочешь, можем порепетировать заранее. – Проблема? – фыркает Люк. – Это же Ян и Индро, как это может быть проблемой? Любовь – она и есть любовь. Им давно пора было... Стоп. Ты серьезно сейчас сказал "порепетировать"? Он слышит тяжелый, демонстративно раздраженный вздох Тома – в котором, конечно же, нет ни капли раздражения. – Старик, ты просто хочешь засосать меня без свидетелей, – говорит Люк. – Серьезно. Тебе не надо было столько лет ждать, чтобы придумать повод. – О, заткнись! – Том хохочет, и это так привычно для них, что Люк вдруг остро осознает, как ему не хватало этого последние месяцы. Он даже не осознавал, насколько скучал. – Мы можем сделать это у меня на квартире, когда ты приедешь. У тебя же билеты на завтра? – Кстати об этом... – Люк бросает взгляд в окно такси. За стеклом мелькает зелень парка Дивока Шарка. – Вообще-то я уже в Праге. Перепутал даты вылета, когда брал билеты. Том молчит пару секунд, а потом говорит с той самой интонацией – мягкой, теплой, немного ироничной, которую способен различить только близкий человек: – Люк, какой же ты... А потом: – Если хочешь – приезжай ко мне, у меня свободная спальня. Если не хочешь – все равно приезжай, я как раз купил пиво, твое любимое. Буду дома через полчаса. Адрес ты знаешь. Люк прикрывает глаза от удовольствия на мгновение. В этом весь Том. С ним не надо прилагать никаких усилий, чтобы знать о том, что ты нужен и важен. Он мог бы переночевать в отеле, прежде чем заехать в квартиру, которую ему сняла студия, но вместо этого хлопает по плечу таксиста и диктует адрес, который помнит всегда, даже когда делает вид, что забыл.

~~~

Через час Люк сидит на светлой кухне съемной квартиры Тома, немного помятый его крепкими, медвежьими объятиями, от которых спина предательски хрустнула, с бутылкой прохладного Pilsner Urquell в руке, и чувствует себя так, как обычно чувствуют осенними вечерами под уютным пледом напротив жарко натопленного камина. Они долго болтают обо всем на свете – о первых крупных рекламных компаниях Люка, как он однажды чуть не опоздал на утреннюю съемку в Хельсинки, потому что водитель такси оказался фанатом и решил принудительно показать ему панораму города, а Том в ответ рассказывает о небольшой летней роли в театральной постановке, и как одна из актрис приносила на репетиции кота, а костюмер постоянно ругалась, потому что буквально все было в его шерсти. Разговоры плывут плавно, перескакивая с темы на тему. За окном постепенно вечереет, а на кухонной стойке одна за другой скапливаются пустые бутылки, пока Том не восклицает недовольно, что с них вообще-то достаточно. Люку недостаточно, но он слишком расслаблен и хорошо себя чувствует, чтобы возражать. Признаться честно, когда Том становится строгим, ему вообще не хочется возражать, потому что в такие моменты он чувствует себя щенком, который пытается раздразнить сенбернара, а тот лишь ворчливо огрызается, но все равно позволяет кусать себя за лапы. Когда они перемещаются в гостиную на диван, перечитывая несчастные две страницы сценария, уже окончательно стемнело, и комната освещена только настольной лампой, дающей мягкий рассеянный свет. Он похож на пламя от очага, о котором говорится в сцене, и они решают, что этого вполне достаточно. Люк несколько раз подпрыгивает на месте, разминается, разгоняя легкий хмель по телу, пока Том расслабленно откидывается на спинку дивана и перечитывает сценарий, слегка прищурив глаза. – Ну да, конечно, – усмехается Люк, – Как будто ты еще не запомнил все наизусть. Спорим, ты уже успел на нее подрочить? Он почти уворачивается от подушки, пущенной в него Томом, и хохочет, воодушевленный своей наглостью. Тот снисходительно смотрит на него, не делая попытки встать. – Ты мелкая задница, – говорит он, и Люка это дико веселит: дразнить Тома его любимое развлечение. Чего стоят комментарии под любым постом в Твиттере, где упоминается МакКей. – Иди сюда. Прогоним диалог про рыцарей. Люк присаживается рядом с легкой опаской – то, что Том выглядит расслабленным, вовсе не значит, что он не может врезать при случае, – но быстро собирается, вживаясь в роль Яна. Он любит этот образ всей душой, как будто его и без того свободной натуре разрешают быть еще чуточку свободнее и наглее. Сбивчивое признание и рассказ о Ланселоте и Галахаде проходят гладко. А потом Том кладет свою ладонь ему на руку, и в голове образуется звенящий вакуум. Люк тупо смотрит на эту руку – большую, теплую, с длинными грубоватыми пальцами. Смотрит, как она быстро сжимает его ладонь, как указательный палец невзначай гладит его пальцы. Реплики Тома проходят мимо ушей, и, когда тот встает по сценарию, он хватает его и встает практически машинально, сталкиваясь с ним нос к носу. И замирает. Том смотрит на него вопросительно. Люк почти готов спросить: "что?", но тот мягко, почти шепотом, напоминает: – Сейчас ты целуешь. А он и забыл, черт возьми, ради чего они тут собрались. Потому что Люк залип на руки Тома. Проклятое Pilsner Urquell. – Прости, забылся, – он смеется сначала нервно, а потом свободнее, потому что Том улыбается ему в ответ и сжимает плечо. – Ты никогда не мог сопротивляться обаянию Индро, – дразнит он. А Люк залипает снова – теперь на его светло-голубые глаза, на эту широкую, до боли знакомую улыбку, и понимает, что действительно не может. Черт возьми, он никогда не мог сопротивляться обаянию Тома. А сейчас – тем более. – Хорошо, давай еще раз, – отвечает он, игнорируя подколку. Забыл поцеловать Тома, подумаешь. Тот молча кивает. Они снова садятся на диван, проговаривают последние реплики. И снова – эта чертова большая ладонь на его руке. Да что с ним, блять, такое? – Все будет хорошо. Я приведу подкрепление, – произносит Том. "Все будет плохо. Мне пиздец." – думает Люк, прежде чем притягивает его ближе: грудь к груди, губы к губам. Они сталкиваются неловко – зубами, больно, почти смешно. А потом Том целует его сам. Разве не Ян должен?.. Разве не он должен сейчас целовать Индржиха, а не стоять столбом, пока целуют его? Притом так нежно, любяще, словно не в первый раз вовсе. Он отшатывается, почти профессионально, тогда как у Тома – наигранное потрясение, но глаза все еще смотрят слишком живо. Люк делает несколько шагов в сторону – вроде бы по сценарию, а вроде бы потому что надо отойти, надо отдышаться. Рука сама тянется к губам, касается осторожно, пытаясь понять, что с ним не так. Не то, чтобы он никогда не целовал парней. Но он никогда не целовал Тома. – Все в порядке? Самообладанию Тома можно только позавидовать. Люк пытается натянуть на себя что-то похожее, хоть на пару секунд, но все равно выглядит так, будто что-то натворил и теперь ждет наказания. Том делает шаг ближе, хмурится – будто пытается прочесть мысли – и окончательно выбивает почву из-под ног: кладет ладонь ему на шею и разворачивает лицом к себе. – Я все запорол, – выдыхает Люк и хрипло смеется, пряча лицо в ладонях. – Это было ужасно. Худший поцелуй в истории. На месте аниматоров я бы сжег эту запись. – Все в порядке, – спокойно повторяет Том, мягко убирая его руки. – Ян был в панике. Получилось правдоподобно. Люк смотрит в его голубые глаза и думает, что он сам охренеть в какой панике. Ему вообще не надо было сюда приезжать. Надо было поехать в отель. Принять душ. Лечь спать. А завтра спокойно приехать в павильон, чисто технически снять все под чутким присмотром сценаристов и техников, в безопасной атмосфере мокапа, зеленых стен и в окружении десятка человек. А не тренировать, блять, поцелуи наедине с человеком, с которым ему до одури комфортно и возбуждающе, когда он однозначно пьян и, возможно, чешское светлое тут все-таки не при чем. Очень хочется, чтобы кто-то крикнул: "Ребята, стоп! Переписываем!", чтобы они разошлись по углам на нужные метки, стряхнули с себя напряжение и вошли в роль заново, как надо. Снова стали Яном и Индро. Но сейчас сказать некому, кроме них самих. – Хочешь повторить? Или продолжим? – все так же мягко спрашивает Том. И Люку хочется схватить его за плечи и заорать: что, черт возьми, происходит? Ты, мистер невозмутимость, мистер "ни одного лишнего жеста на публике", откуда у тебя эта чертова смелость? Какого хера ты творишь? А потом он видит, как расширяются чужие зрачки, как осторожно раздуваются ноздри – будто тот старается уловить его запах. Он внезапно осознает, что все это время руки Тома лежали на его собственной талии, а он даже не заметил, зато теперь эти ладони невыносимо жгут кожу даже сквозь тонкую ткань футболки. – Давай заново, Индро, – шепчет он неожиданно хрипло и с мрачным удовлетворением замечает, как дрогнуло лицо Тома. – Сделаем все правильно хоть раз. Сцена на диване становится как ролик на YouTube, засмотренный до дыр, – хочется сразу перемотать на нужный момент, игнорируя начало. Но они упрямо повторяют диалог с рыцарями, словно нарочно проговаривая абсолютно все реплики. Том встает, чтобы уйти, Люк ловит его уверенно на этот раз – и вновь встречает под губами тот же яркий, почти безрассудный отклик. Они расходятся по углам гостиной, и Люк за грохотом сердца пытается услышать шаги за спиной, но все равно оказывается не готов, когда Том разворачивает его к себе и целует снова. Никаким актерством и профессионализмом здесь больше не пахнет. Том накрывает его щеку своей ладонью, а рот – своими губами, целует обжигающе, отчаянно, глубоко. Люк мог бы возразить, что языки на мокапе точно не считываются, что в анимацию это не попадет, но, Господи… он скорее себе язык отрежет, чем скажет это вслух. Он отвечает ему так же настойчиво, полный восторга, ужаса и возбуждения, скользит руками по широкой спине, плечам, обхватывает шею и спускается обратно на спину, словно не зная, за что держаться и куда деть руки. Зато он точно знает, что поцелуй длится уже гораздо дольше, чем необходимые для кат-сцены две-три секунды. Том подталкивает его в сторону – о да, у них же все еще есть сценарий и другие действия, кроме того, чтобы жадно вылизывать друг другу рты, – и Люк не сразу, но улавливает, что ведет он его не к дивану, с которого они начинали и где должны были закончить, а чуть дальше, за приоткрытую дверь спальни. Ему бы возмутиться и остановить происходящее, но кто он такой, чтобы подвергать сомнению действия собственного оруженосца? Тем более, панской заднице определенно будет лучше на кровати. Матрас под спиной оказывается мягким и высоким, под затылком – рука Тома, а в голове строчка из сценария: "Индржих осторожно укладывает Яна на кровать. Они страстно целуются. Затемнение. На переднем плане – два скрещенных меча. На заднем – обнаженные тела". "Что ж, половину мы уже выполнили," – думает Люк в тот момент, когда между его разведенных бедер ложится тяжелое, горячее тело. – Думаешь, Индро должен быть сверху? – насмешливо тянет он, скосив взгляд. Том тихо смеется, приподнимается на локтях и проводит ладонью вдоль его бока – медленно, намеренно, будто на ощупь определяет границы дозволенного. – У тебя есть какие-то возражения по этому поводу? Его голос вкрадчивый, а глаза абсолютно шальные, блестящие даже в полумраке спальни, освещенной только теплым светом из гостиной. Он невыносимо красив в этот момент, и если бы Люк не был в него влюблен до этого, то сейчас бы точно пропал. Ой. От этого осознания хочется зажмуриться и провалиться в подушку. Но Том, видимо, принимает молчание за раздумья – и наклоняется, чтобы снова его поцеловать. И Люк, конечно, не возражает. Его гораздо больше волнуют неожиданно открытые чувства, нежели тот крышесносный факт, что в него вжимается член другого мужчины, но Том восхитительно напористый и точный, поэтому Люк, говоря словами классика, решает подумать об этом завтра и тянет чужую футболку вверх. – По сценарию, – почти не врет он, ловя на себе дикий взгляд Тома, и тот согласно кивает, отстраняется, чтобы стянуть одежду сначала с Люка, потом – с себя, и ложится снова сверху. И на этот раз все ощущается острее в десятки раз. Потому что они, блять, совершенно голые – по сценарию и по собственной воле. Все это похоже на фантасмагорию, но все абсолютно реально: горячая гладкая кожа под ладонями, щетина, слегка царапающая подбородок, пальцы, сжимающие бедра, прижимающие ближе. Поцелуи – уже совсем не постановочные. Члены трутся друг о друга, и оба делают вид, что это так и должно быть, что это все еще игра. Но правда в том, что они уже перешли все границы. – Том, – зовет Люк, и тут же срывается на хрип – потому что его шею прикусывают, резко и чувствительно. – Томми… остановись. Тот замирает, реагирует на свое имя, как хищник на запах крови. Смотрит так, что Люку хочется немедленно заткнуться, закинуть ноги ему на бедра и позволить трахнуть себя так, как ему вздумается, но… Но в голове пусто и единственная ясная мысль, которая за что-то цепляется: пусть это не будет ошибкой. Ни для них. Ни для их дружбы. Ни для всего, что они хранили столько лет. Том дышит тяжело, но сосредоточенно, взгляд потемневший, но осмысленный. Люк обожает это в нем – интеллигентность, сдержанность, самообладание – и еще больше обожает, когда Том теряет все это из-за него. – Мы еще можем остановиться, – говорит Люк, и ему хочется ударить себя за эти слова, за эту дурацкую ответственность, которой в нем отродясь не водилось, но гораздо сильнее он будет ненавидеть себя, если позволит разовой страсти разрушить то, что для него важнее всего. – Не думаю, что для сцены нужно больше. Ян и Индро получили достаточно. Том смотрит на него, и сейчас это снова его Том, его друг, который упирается своим членом в его бедро и смотрит с такой нежностью, что на секунду кажется – сердце сейчас просто остановится. – Но мы не получили, – шепчет он, проводит носом по носу Люка, касается губами его век, прижимается лбом ко лбу. – Мне кажется, я сойду с ума, если не узнаю, как ты можешь стонать подо мной. Блять. Люку тоже до ужаса хочется это узнать. – Ты уверен? Том усмехается, и Люк тоже не сдерживает улыбку – потому что ну где Люк, а где благоразумие. Хотя, если подумать, все благоразумие, которое у них есть на двоих, сейчас лежит прямо на нем, опирается на локоть и перебирает ему волосы так аккуратно, что даже дышать как-то иначе хочется. – Ни в чем не был уверен больше, – говорит Том. – Могу я уже, наконец, заняться сексом со своим паном? – Нет, – хмыкает Люк, притягивая его ближе. Тянет зубами за нижнюю губу, прикусывает чувствительно, почти жестоко, и шепчет: – Только со мной. Новый поцелуй отчего-то кажется слаще. То ли потому, что маски любимых персонажей наконец-то слетели, оставив только их двоих, то ли потому, что произнесенное вслух согласие резко подогрело и без того тлевшее желание. Но факт остается фактом – с этого момента Люку остается только плавиться от прикосновений, градус которых подскочил примерно на уровень кипения. Том тянется к верхнему ящику прикроватной тумбочки, что-то там нащупывает, и тут же ойкает – потому что Люк, не теряя момента, прикусывает сосок, так удобно оказавшийся прямо перед его лицом. – Мелкий засранец, – шипит Том и легонько хлопает его тюбиком смазки по лбу. А потом тут же наклоняется к груди – мстительно кусает в ответ, вздрагивает, когда Люк щекочет его. А потом Люку уже не до мести, потому что губы накрывают его член так ожидаемо и так неожиданно, что он успевает только скороговоркой выдохнуть: – ГосподиТомблядьбожемой… …и больше связной речи из него не вытащить. Плакало его актерское образование. Он не знает, сколько это длится. Все, что было до этого, – словно другая реальность, где он не лежит на спине, где между его разведенных ног не находится Том, который крепко удерживает его дрожащие бедра и делает ему минет с такой жадностью, будто и правда мечтал об этом много лет. Язык скользит по венам, по уздечке, уходит вниз и снова вверх, кругами, дразняще, методично, и Люк перестает сдерживаться: стонет, шипит, задерживает дыхание, сжимает пальцы на волосах Тома и едва не задыхается от чужого имени на губах, потому что свое он точно уже забыл. Между ягодиц обжигает холодом смазки, палец уверенно входит в него, и он дергается недовольно, а в голове практически на автомате вспыхивает – "ты вообще собирался спросить?.." – но мысль приходит и умирает сразу же. Потому что да, он хотел этого, еще с того момента, когда он залип на чужих пальцах, как идиот, и с тех пор только и делал, что представлял их именно там, где теперь они сейчас и находились. Он выдыхает, позволяя, раздвигает бедра чуть шире – едва заметное движение, но достаточно, чтобы Том понял. Второй палец присоединяется к первому, скользит без препятствий, с бесстыдной мягкостью. Люк немного истерично думает, что действия Тома такие, словно он уже давно знает его тело, знает, где нажать, чтобы получить нужную реакцию, а потом он больше не думает – тело само отзывается на каждое движение подмахиванием, судорожным вдохом, дрожью под кожей, стонами, рвущимися наружу, потому что слишком хорошо, потому что больше нет ни одной клетки, которая не горит. А Том продолжает терзать его все с той же мучительной, безжалостной внимательностью, проводит языком по головке, помогает себе рукой, и все это одновременно с движением пальцев, с тем, как он медленно растягивает его изнутри, пока не находит то место, от которого Люк давится низким стоном и пониманием, что он, блять, больше не выдержит. Его тело дрожит, мозг тонет в белом шуме, и он уже шипит, умоляет, потому что все это ощущается такой сладкой пыткой, что Люк едва не плачет от удовольствия. – Томми, – срывается у него, сипло, на выдохе, – пожалуйста… я… я не могу больше… И тот почти послушно нависает над ним, и Люк замирает, готовый, раздвигает ноги шире в предвкушении, думает: ну сейчас же, сейчас… Но вместо проникновения он чувствует, как член лишь давит на вход скользкой головкой, дразнит будто нарочно и не более. – Ты!.. – вырывается у него угрожающий рык. Он извивается, упирается пятками в поясницу Тома, пытается насадиться сам, но тот крепко удерживает его бедра и просто смотрит. И, черт его побери, улыбается. – Вечно ты торопишься, – шепчет он мягко, с такой выдержкой, что Люку хочется одновременно ударить его и сдаться полностью. – Ты же знаешь, чем терпеливее ждешь, тем ценнее и слаще награда. – Мне плевать, – вспыхивает Люк, и его голос сбивается в быструю, почти злую мольбу, – мне не нужно слаще, мне нужно чтобы ты сейчас засадил свой член глубоко, до конца, жестко, чтобы ты трахнул меня, Том, потому что я не собираюсь терпеть, когда хочу тебя внутри уже сейч– а-аах! Он не успевает закончить. Том входит одним плавным, мощным, безумно тягучим движением – без паузы, без предупреждения, как будто все, что он слышал за последние секунды, было не мольбой, а пошаговой инструкцией, и он просто выполнил ее от начала до конца. Он не останавливается, пока не оказывается полностью внутри, и Люк цепляется за его плечи, хватает ртом воздух и на секунду замирает – не двигается, просто привыкает к каждому дюйму охренительно твердого члена внутри себя. – Доволен? – спрашивает Том так хрипло, что у Люка подкосились бы ноги, если бы он стоял. Он только стонет в ответ. И это звучит как: да. Господи, еще. Но Том не делает ни черта, кроме как гладит по боку, почти убаюкивающе, вжимается в него своим восхитительно тяжелым весом – и терпеливо, нарочно-терпеливо, ждет. – Двигайся уже, – выдыхает Люк, дергаясь, пытаясь получить больше, но Том только крепче сжимает его бедра, спокойно, и все, что Люку остается – стонать, закусывать губу и смотреть ему в глаза снизу-вверх, таким взглядом, от которого хочется растерять все самообладание. И Том почти ломается. – Ты сгоришь за две минуты, – шепчет он мягко, почти с улыбкой. – Потерпи. И все же начинает двигаться. Медленно, глубоко, практически не выходя. Люк тянется навстречу, пытается подмахивать, не теряя темпа, и, хотя Том все еще старается не торопиться, его движения становятся резче, сильнее, чуть грубее, до тех пор, пока Люк не выгибается, до синяков сжимая его плечи, и не хрипит: – Да… вот так… да, черт, не останавливайся… Темп ускоряется – глухо, жарко, с пошлыми хлопками тел, с каждой секундой становясь все острее. Люк пытается держаться, дышит рвано, сдерживается, думает о чем угодно, только не о том, насколько хорошо Том вбивается в него, но все это только подгоняет. Он чувствует, как по вискам катится пот, и проклинает себя за то, что не может – ну вот просто не может – остановить приближающуюся разрядку. Потому что Том уже не останавливается. Его бедра двигаются безжалостно точно – Люка ведет от жара его тела, от давления на простату, от распирающего чувства наполненности, а самое главное – от сумасшедшего осознания, что его трахает так, как он мечтал, тот, о ком он даже не смел мечтать. Хочется силой воли заставить это ощущение замереть в моменте, лишь бы оно не заканчивалось. Но у Тома свои планы. Он склоняется ниже, обхватывает его член ладонью, шепчет что-то неразборчивое, обжигая дыханием щеку, подбородок, накрывает его губы – и этого, к стыду Люка, хватает. Он всхлипывает прямо в поцелуй, судорожно цепляется за плечи, будто только они и держат его на поверхности, упирается пятками в простыню, и в тот момент, когда влажные пальцы скользят по всей длине, а член входит особенно глубоко и правильно, он просто ломается – кончает между их телами, заливая собственную грудь и живот, так оглушительно, что в ушах звенит. Он даже не слышит, как стонет Том – только чувствует, как тот вжимается в него последний раз, как выплескивается внутри характерными толчками. Мысль о презервативе вспыхивает слишком поздно – и тут же гаснет под странно спокойным, абсурдно теплым: это же Том. Он просто не мог не довериться. Он чувствует себя полностью опустошенным, без единой мысли, и в то же время так неприлично наполненный, что думать даже и не хочется. Хочется просто лежать с закрытыми глазами и растворяться в этом послевкусии – вязком и сладком, как мед. Том сбоку шуршит упаковкой – Люк чувствует, как прохладная влажная салфетка касается его живота, стирая подсыхающую сперму, – и снова ложится рядом, обнимает за плечи, целует его в висок – не из страсти, а потому что просто хочется быть ближе. – Все хорошо? – тихо спрашивает он. – Невероятно, – выдыхает Люк и сразу же злится на себя за то, как уязвимо это звучит. Он ведь знает, как это обычно бывает. Знает правила – игра закончена, секс был потрясающим, а завтра все вернется на круги своя. Он это проходил, и проходить через это с Томом не хочется до боли. – Том, – зовет он нарочито спокойно. – Мы же не будем потом делать вид, что ничего не было? Тот молчит буквально пару секунд, а потом тянет его ближе, и Люк не сопротивляется, потому что и не собирался. – Сейчас мы поспим, – низко говорит Том ему на ухо, – утром проснемся. Позавтракаем. После обеда съездим на студию и отснимем сцену с первого дубля. А потом… вернемся домой. Он говорит это "домой" так, будто оно уже общее для них двоих и по-другому быть не может. И напряжение отступает – не резко, не по щелчку, а постепенно, как испаряется влага после грозы. Люк вдыхает его запах, открывает глаза, чтобы увидеть его, убедиться, что это не шутка. И именно в этот момент Том наклоняется ближе, ловит его взгляд и шепчет – прямо в губы, с тем тоном, от которого внутри все сжимается: – И потом я хочу, чтобы ты кончил подо мной дважды. Без единого прикосновения. Он говорит так не для обманчивого спокойствия, а потому что он действительно хочет. Потому что думает об этом всерьез. И Люк верит – больше, чем стоило бы, но, Бога ради, он всегда верит Тому. Именно поэтому – спокойно засыпает.

~~~

– Да мать твою, Люк улыбнулся во время поцелуя, – раздраженно откидывается в кресле Мартин. – Kurwa, – Томаш подъезжает ближе на кресле, заглядывает в монитор. – Где именно? У очага? – Нет, уже в постели. Смотри сам. Аниматоры запускают сцену. Несколько секунд – и на экране оживают захваченные модели актеров. Томаш задумчиво чешет бороду. – Ага. Вижу. Но там же все будет в блюре. К тому же, на заднем плане, кто это заметит? – Ты уверен? – Мартин щелкает мышкой, перематывает чуть назад. – Может, лучше переснять? – Да оставь. Все остальное снято идеально, ребята молодцы. А это… Просто немного не по сценарию.