Превыше закона

Высшее счастье жизни — это уверенность в том,

что вас любят: любят ради вас самих, вернее сказать —

любят вопреки вам…

В. Гюго «Отверженные»

…Мэр Мадлен заочно вызвал у Жавера уважение ещё тогда, когда слухи о нём расползлись повсеместно и даже достигли Парижа. Когда же он прибыл под его начало, то только убедился, что это — человек необыкновенный. Как он говорил, как действовал — всё было примечательно. И для всего Монрейль-сюр-Мера он был вроде строгого, но доброго отца, готового и поддержать, и прийти на помощь в любое мгновение. Однако что-то в его лице и фигуре инспектора смущало, как будто призрак узнавания то и дело царапал изнутри, не давая полностью поверить в благородство этого господина. Но где бы они могли познакомиться?.. Казалось, они люди разного круга. Жавер в своей жизни часто сталкивался только с преступниками и каторжниками, ворами и убийцами, людьми вздорными, отнюдь не достойными. Разве мог мэр Мадлен когда-то с ним пересекаться?.. Или… Всё-таки мог? И было время, когда он носил совсем другое платье?.. Подозрения окрепли однажды, когда случилось несчастье, и мэр самолично сумел вызволить человека, придавленного тяжёлым грузом. Такую удивительную силу Жавер видел прежде лишь однажды. На каторге. И среди всех прочих преступников он настолько ясно запомнил только этого. «24601». Жан Вальжан. На первый взгляд у мэра Мадлена и каторжника с номером «24601», вытатуированным на груди, не могло быть ничего общего, но Жавер снова и снова ловил себя на том, что пытается сравнить воспоминания с днём настоящим. Мэр Мадлен слыл человеком, близким к простому люду, и не чурался отправиться в те же бани, где мылись жители города Монрейль-сюр-Мер. Ещё когда только прибыл сюда, Жавер удивился царившим в городе порядкам. Многие люди низкого сословья благодаря работе мэра получили возможность хотя бы раз в несколько недель посещать баню и поддерживать себя в чистоте. Сам же мэр Мадлен показывал им пример и бывал здесь каждую пятницу. Признаться, именно для того, чтобы подтвердить свои подозрения или наконец полностью от них отказаться, инспектор Жавер проник тайком в здание бань ровно в тот день, когда мэр Мадлен по устоявшейся привычке должен был отправиться мыться. Парную затягивал густой пар, он клубился под низкими сводами, оседая мелкими каплями на потемневших от времени деревянных стенах. Инспектор Жавер проскользнул в угол, скрытый за перегородкой, ещё до того, как мэр Мадлен вошёл сюда, и пусть было жарко, даже пришлось чуть расстегнуть мундир, он не намеревался покинуть свой пост, пока не увидит правду собственными глазами. С одной стороны, инспектор поддался своим подозрениям, а значит, имел полное право установить истину. Его интуиция редко ему изменяла. Словно хорошая ищейка с тонким обонянием, он выслеживал преступников и настигал их, безошибочно находя любое их укрытие. Лишь однажды, только один человек сумел скрыться от него, и это до сих пор мучило Жавера. С другой стороны, подглядывать за кем-то в бане, особенно за мужчиной, всё же было ниже его достоинства, как будто бы никак не соответствовало тем принципам, руководствуясь которыми он жил. Олицетворявший собой закон, не сомневавшийся прежде в своих решениях, Жавер впервые оказался в таком щекотливом положении. Как объяснит он свой интерес, своё странное любопытство, если сейчас окажется, что его подозрения беспочвенны? Что ему сказать, если мэр Мадлен обнаружит его? Как оправдаться? Когда господин мэр действительно показался среди пара, сразу же плеснув воды на раскалённую печь, отчего белые клубы окутали его туманом, Жавер уже пропотел насквозь. Влага стекала у него по лицу, капала с кустистых бровей, мешая смотреть, и инспектор смахнул пот со лба нетерпеливым порывистым жестом. Где-то внизу дёрнулась судорожно его тень. Никого, кроме них, в этом небольшом помещении сейчас не было, растекалась тишина, прерываемая лишь шипением влаги на горячих камнях, да журчанием и плеском воды. Приникнув к длинной узкой щели на деревянной перегородке, за которой прятался, Жавер впился взглядом в мужчину перед ним. Мэр Мадлен обладал поистине прекрасной, мощной фигурой. Широкие плечи и сильные руки выдавали в нём человека, не чуждого тяжёлой работе. Для того, кто взошёл на высокий пост, такое сложение было довольно необычным, но только лишь за него нельзя было называть человека преступником. Инспектор Жавер хотел убедиться. Надежда, что сейчас его подозрения рассеются и он поймёт, что не зря проникся этим человеком, сжала сердце. Но когда пар немного осел, его бросило из жара в холод. Ледяной водой мурашки скатились по позвоночнику. Господин мэр стоял к нему спиной, но даже так нагота обличала его, не оставляя более места для сомнений. Белые шрамы испещряли плечи, следы от плетей, которыми наставляли на путь истинный каторжников, летописью тяжёлых испытаний исписали каждый свободный участок кожи. Но более того — запястья господина мэра тоже опоясывались шрамами, какие могли оставить только цепи, если носить их из года в год, так долго, что металл начинал прирастать к плоти. Жавер на миг прикрыл глаза, сознавая, что не ошибся. Его чутьё не дало осечки и на этот раз. Прошлое господина Мадлена было отнюдь не безоблачным, когда-то он преступил закон и расплачивался за это… Расплатился ли сполна?.. Бывало ли хоть однажды такое, чтобы, покинув каторгу, преступник возвращался к обычной жизни и шаг за шагом преодолевал однажды раскрывшуюся пастью пропасть между ним и законопослушными людьми? Случалось ли когда-нибудь, чтобы из презренного каторжника кто-то превращался в уважаемого мэра?.. Инспектор Жавер ничего о подобном не слышал, но готов был поверить, что такое возможно, что мэр Мадлен, человек, безусловно, ему симпатичный, на самом деле искупил вину и очистился от прежнего греха. По праву получил всё, что имеет сейчас. Но в миг, когда Жавер отчаянно пытался уцепиться за эту мысль, тот повернулся. Неяркий свет пролился на его грудь, также исписанную шрамами, опал пар, словно не желал более защищать правду от цепкого взгляда. Инспектор немедленно рассмотрел ставшую блеклой, но не исчезнувшую вовсе татуировку. Снова холодный пот заставил забыть о влажной духоте парной. «24601». Перед ним действительно был Жан Вальжан. Тот самый, кто исчез, нарушив условия своего освобождения, снова преступил закон и успешно скрывался долгие годы. Но как же так вышло, что в последние недели он, инспектор Жавер, так близко сошёлся с презренным вором?! Вор — всегда вор, разве не в том он был уверен? Солгать чуть-чуть — невозможно; тот, кто лжёт, лжёт до конца. Отчего же сейчас он, даже убедившись, что узнал, что не ошибся, ничего не испытывает, кроме… симпатии? И как тогда Жан Вальжан сумел одурачить весь город, снискать подобное уважение, стать едва ли не народным защитником, чье имя повторяет в минуту слабости каждая нищенка, точно взывает к ангелу господню? Или это от жара и духоты в голове инспектора совершенно всё перепуталось?.. Мерещатся ему и эти шрамы, и татуировка на чужой груди? Зрение обманывает его? Вздымающийся пар играет с ним злую шутку? Раньше он видел в каждом беглом каторжнике только преступника, воплощение зла, которое нужно изгнать. Он был законом, и целью его жизни стало преследовать таких людей, настигать их, предавать их суду. Раз оступившийся уже не подлежал снисхождению. Но сейчас… Сейчас Жавер стоял и смотрел тайком на чужое тело, на эти шрамы. Он думал лишь о том, что каждый этот след собой являет свидетельство перенесённых страданий. Жан Вальжан, этот упрямец, выдержал испытания, муки, что пали ему на плечи; несмотря на всё, что сумел пережить, он не сгнил в канаве, а поднялся над прошлым и... изменился. Жавер запутался. Запутался так сильно, что не заметил даже, как исподволь в нём самом появилось что-то ещё, чувство или порыв, ранее ему незнакомые, а может, давно забытые за годы службы. Что-то зародилось в нём такое, от чего кровь приливала к вискам, а дыхание становилось неровным. Жан Вальжан, ничего не подозревающий, теперь стоял к нему боком. Сильными размашистыми движениями он отмывал кожу, и только отметин с неё смыть не мог. Такие следы прежде Жаверу казались обличающими, ясно указующими, что человеку определено единственное место — на дне существования, среди смрада и сброда, но теперь они будто бы говорили о другом. О силе, не жестокой и грубой, но той, что рождается в тяжёлой борьбе и закаляется в страдании, о природной мощи, которая в конкретном человеческом теле воплотилась сполна, раскрылась так, как была изначально задумана Господом. Не в силах отказаться смотреть, Жавер ощущал, как пот стекает по лбу, как влажная струйка от затылка устремляется по позвоночнику вниз. Он весь взмок. Когда же снова поднял руку, чтобы смахнуть капли влаги, норовящие скатиться в глаза, осознал, как сильно дрожат его пальцы. Он пришёл сюда, ведомый чужой загадкой, в жажде раскрыть тайну, но, столкнувшись с истиной, обнаружил в себе самом секрет гораздо более пугающий. Обнажил в самом себе интерес, которому не мог сопротивляться. Природы своих чувств ему никак не получалось уловить. В момент, когда он прятался здесь, собираясь дождаться мэра Мадлена, в нём не было ничего, кроме желания установить истину, но теперь его затапливало ощущениями, которые не получалось истрактовать. Что за тяга проснулась внутри? Отчего невозможно ни опустить взгляд, ни отвернуться? И почему даже зная настоящее имя, даже помня до последней строчки описание преступления этого человека, он всё ещё не сдвинулся с места, чтобы уличить, схватить, предъявить обвинения? Жавер словно потерял возможность управлять собственным телом. Он только смотрел и смотрел — на скупые и отточенные движения, на то, как мышцы перекатываются под кожей, обнимал взглядом фигуру и прослеживал каждую линию, как если бы наслаждался мраморной статуей. В Жавере прежде не было никакого стремления рассматривать картины или иные предметы искусства. Он был человеком простым и прямым, не склонным терять дыхание, столкнувшись с чем-то прекрасным. Но сейчас в нём что-то переменилось, и даже во рту пересохло от нахлынувших непонятных чувств. Шипение влаги на камнях, журчание и плеск затмил вдруг громкий стук его собственного сердца, гулкий, нарастающий. Дыхания будто бы стало не хватать, и Жавер оттянул воротник в надежде, что это поможет. Пар совсем опал, расступился, и теперь он видел так отчётливо, ясно и близко чужое тело, словно мог бы коснуться. Точно хотел бы коснуться. В одно мгновение это странное желание взорвалось в нём, снова подтолкнув сердечный ритм. Жавер осознал, что даже на кончиках пальцев появилось чудовищное напряжение, так сильно хочется ощутить, насколько тепла чужая кожа, как прослеживаются все эти шрамы, если касаться их ладонью. И вдруг моментальным узнаванием пронзило воспоминание — он уже ощущал эту тягу прежде. Там, на каторге, когда холодно смотрел сверху вниз на то, как несчастный сброд тяжело работал во имя искупления собственных грехов. Среди всех преступников разве не выслеживал он взглядом одну и ту же фигуру, один и тот же мощный разворот плеч?.. Тогда он оправдывал это тем, что Жан Вальжан ни разу не оставлял мысли о побеге. Стремление его к свободе было столь сильным, что он порывался снова и снова, чем только увеличивал срок своих мучений… Но, верно, ничто не влечёт сильнее, чем то, чего не достаёт самому. Жавер был честным служителем закона, но в нём не нашлось ни столько смелости, ни столько отчаянного упрямства. Он был упорен, но вряд ли обладал столь выдающейся внутренней силой, как Жан Вальжан. Вот отчего он не мог оставить его в покое. Жавер снова коснулся лба, краткий вздох сорвался с его губ. Мэр Мадлен — нет, Жан Вальжан! — в тот же миг поднял голову. Как застигнутый хищник он резко развернулся, охватывая взглядом пространство вокруг себя. У него тоже были инстинкты, понял Жавер, те, что помогали так долго уходить от преследования. Но почему же сейчас Жавер не ощущает себя охотником, который наконец может поразить в сердце свирепого зверя?.. Жан Вальжан безошибочно нашёл его, замер, глядя так, точно тонкая стенка перегородки для него не являлась препятствием, произнёс: — Инспектор Жавер?.. В его голосе не было сомнений, только затаённая усталость. Словно он давно просчитал, приготовился к подобной встрече. — Жан Вальжан, — уронил инспектор Жавер и всё же покинул своё укрытие. Их взгляды встретились и ни слова больше не раздалось. Не было в Жавере никакой радости от завершения долгой погони, как не было в Вальжане никакого страха перед ним. Он стоял всё так же прямо, расправив плечи, нагой, но без тени неуверенности или стыда. И не в силах противостоять тому непонятному, что, как оказалось, давно уже проросло в нём, Жавер медленно протянул руку и коснулся ладонью груди бывшего каторжника, беглеца и преступника, которым, оказывается, втайне восхищался. Кончиками пальцев он почувствовал шрамы и прохладу — в сравнении с жаром парной — живой кожи. Ни тени удивления не возникло в глазах Вальжана. Он не отстранился и не разбил тишину неосторожным словом. Жавер лишь сжал зубы, чувствуя, как рушится в нём последняя преграда, как все его принципы, всё его понимание жизни тает словно застигнутый рассветным солнцем туман. Он считал, что нет ничего превыше закона, но в этот момент понял, что закон бывает слеп и груб и его меркой не измерить поступков людей. Он осознал, что порывы сердца бывают куда сильнее, куда чище и истиннее написанных людьми предписаний, и прямо сейчас он готов отказаться от одного во имя другого. Если Жан Вальжан позволит ему.