Синие нити

      Косатки, как и все дельфиновые, общественные млекопитающие. Численность их групп может доходить до 40–50 особей. Самая сильная связь — между матерью и детенышем.

Шурф лежал, глядя в потолок, и имел вид настолько серьёзный, что я ну никак не мог поверить в то, что именно этот человек буквально десять минут назад заставлял меня стонать так, что стены Мохнатого Дома чуть трещинами не пошли — от стыда. Опять о работе задумался. Бедняга.        Быть Великим Магистром Ордена Семилистника — труд неблагодарный, хоть и хорошо оплачиваемый. Но мало кого даже такое жалование сможет примирить с тем безумным, невероятным количеством того бюрократического терновника, через который приходится продираться буквально каждый день, невзирая на пот, кровь и слёзы. Шурф, разумеется, справлялся. Он вообще, кажется, мог абсолютно всё. Мне просто было грустно и слегка неприятно наблюдать, как он каждый раз закрывает себя на сто замков, уходя обратно в Резиденцию Благостного и Единственного. Особенно сейчас, когда необходимость внутренняя сменилась необходимостью внешней, превращая жизненно важный самоконтроль в самоконтроль из чувства долга.        Что мне нравилось ещё меньше, так это то, что вроде бы как он обещал остаться сегодня. И даже завтра — кажется, в Ордене новая традиция, День Единства и Обмена, который, несмотря на пафосное название, имеет достаточно приземлённое значение — леди Сотофа берёт на себя всё и отрывается по полной, передавая бесценный ведьминский опыт оболтусам, которым не повезло родиться мальчишками. Когда эти вечеринки устраивают, я, честно говоря, так и не разобрался. Расписание зависело не то от движения созвездий по небу, не то от настроения самой леди Сотофы (думаю, вот это скорее всего правда, а, может, и вовсе кубики кидают — кто их разберёт?) Мне, собственно, было достаточно того, что Шурф был в моём полном распоряжении целый день подряд. И чего он, спрашивается, сейчас рожу кирпичом состроил?        Непорядок. Надо исправлять.        Я подполз к нему, быстренько прикинул, какой бы такой финт ушами выкинуть, чтобы он хотя бы улыбнулся. Можно, было, конечно, просто поцеловать — работает безотказно, но, в конце концов, я же что-то и без этого могу? Наверное. Раньше я мог его и безо всяких эротично-романтичных жестов улыбать, порой даже по нескольку раз на дню, и, надеюсь, хватку я не растерял. Вот и проверим.        Прикидывание, кстати говоря, с треском провалилось. Ладно, будем полагаться на импровизацию. Мой излюбленный метод. Причём не то что Великих Магистров тормошить — в целом по жизни существовать.        Я плюхнулся на бок рядом с ним, положив руку под голову, а другой провёл по ключицам. Тьху-ты, сэр Макс, без эротики же хотел! Это надо как-то сворачивать. А то как озабоченный подросток, стыдно даже, взрослый же дядечка, уже небось давно за сорок. Ну или за пару миллионов, тут как посчитать.        — По кочкам, по кочкам, по маленьким пенёчкам, — абсолютно серьёзно начал я, превращая поглаживание ключиц в шагание пальцами по ним же, — в ямку — бух!        Ямка, внимая моей страсти к наглядности, тут же обнаружилась — аккурат посередине пути, и я с лёгким нажимом прыгнул туда пальцами.               — Раздавили сорок мух, — невозмутимо закончил и посмотрел на Шурфа, который уже с самого первого слова взирал на меня с неподдельным любопытством.        Секунду спустя он ржал так, что стены тряслись. Кажется, я переборщил. Как всегда.        — Грешные Магистры, Макс! — постанывая от смеха, Шурф перевернулся на бок и заглянул мне в глаза. — Почему, собственно, сорок?        — Очаровательно, что тебя именно числительное так насмешило. Да просто так сорок. Число красивое, — я всё ещё старался сохранять неподвижность лицевых мышц, но чувствовал, что скоро сдамся, глядя на этого потрясающе заразительно смеющегося парня. — Между прочим, был у меня сосед… Миша… мне тогда было не то пять, не то шесть. Мы в один садик ходили. И он упорно настаивал на том, что мух должно быть сто. Раздавили сотню мух.        — И что, ты с ним за эту правду подрался? — ну кто бы мог подумать, что он умеет так ехидно улыбаться!        — До такого, вроде бы, не дошло. Но ругались мы с ним по этому поводу просто постоянно.        — А чем сорок мух лучше сотни?        — Да всем, — экспертным тоном сказал я. — Сотня — это же просто кошмар! А сорок… Сорок можно.        Он снова рассмеялся. Я больше не мог сохранять невозмутимость и тоже расплылся в идиотской улыбке.        — Ну как на Тёмной Стороне, честное слово, — и я продолжал улыбаться, так, что аж щёки заныли.        Шурф, не прекращая смеяться, перекатился на меня, садясь сверху на бёдра и положив руки мне на грудь. Хорошо, что мы успели одеться. Плохо, что скабы уж слишком тонкие.        — А я и есть на Тёмной Стороне. А буквально четверть часа назад я был в Тёмной Стороне, — он лукаво подмигнул мне. — Макс, ты ей так пропитался, что в некоторых исключительных случаях между вами можно ставить знак равенства. В особенности, для достижения комического эффекта.        Секунду я тупо моргал, пытаясь понять, о чём он. А потом до меня дошло. Я покраснел, но улыбка с лица всё никак не сползала. Приставучая, зараза.        — Совсем распоясался, — я постарался саркастически фыркнуть, но издал какой-то странный писклявый звук и рассмеялся от неожиданности.        — Проанализировав некоторые аспекты моего нынешнего состояния, а также сравнив их с моим предыдущим опытом самопознания, я могу сделать вывод, — с каждым его словом я терялся, задушенный непримиримой тяжестью канцелярского тона, — что ты, собственно, сам виноват.        И не единый мускул на лице не дрогнул. Вот что значит — великий колдун. Я потянулся и поцеловал его в нос.

⊹ ࣪ ﹏﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

Я смотрел на сосредоточенного Шурфа и изнывал от скуки.        Когда мы спускались в гостиную, чтобы хоть что-то съесть (я-то, признаться, хотел было устроить пикник прямо в спальне, но против лома, то есть, Шурфа, нет вообще никакого приёма — пришлось тащиться принимать пищу в более-менее приемлемом месте), я грешным делом рассчитывал, что мы быстро перекусим и вернёмся в спальню. И никакой порнографии — честное слово, просто очень уж хорошо было лежать… обниматься… ладно, может, чуть-чуть порнографического в моих намерениях и было. Но только самую малость.        Однако прогнуть реальность в этот раз мне не удалось. Я кричал, что я Вершитель, а реальность с кирпичной рожей выдала мне очередную расписку: «Рано или поздно, так или иначе». Мне для этих расписок уже было впору целый архив заводить, причём желательно какой-нибудь вроде библиотеки Мёнина — бесконечный. Пришлось смириться с предлагаемым сценарием.        Сценарий, собственно, заключался в том, что Шурф внезапно захотел почитать. Ну, не то чтобы прям внезапно, читать он хочет почти постоянно, но я как-то всё же надеялся, что он окажется в моём распоряжении на все свои полтора выходных. Я, конечно же, не смел отнимать у него возможность отдохнуть в соответствии с его собственными желаниями. Ни за что, не-а. Больше никакого принуждения. Даже неосознанного. В первую очередь неосознанного.        Не сметь-то я не смел, но куда себя приткнуть, тоже не знал. Все мои коллеги уже выучили — с недавних пор, если я говорю, что у меня День Свободы от Забот — он у меня будет, и даже если вот прямо сейчас разверзнется геена огненная, даже на пороге Дома у Моста — сэра Макса трогать нельзя. Даже Джуффин не порывался. Вот что значит крутить романы с одним из главных лиц в государстве! Если б раньше знал… Эх. В общем, никто меня и не трогал. Можно было, конечно, пойти в «Свет Саллари», или, на худой конец, просто вывести погулять мою собаку… А вдруг он закончит раньше, чем я вернусь? И что, упускать свой шанс? Не дождётесь.        Поэтому я решительно приступил к копошению в Щели, надеясь выудить что-нибудь покороче да попроще, чтобы ему не пришло в голову после прочтения ещё по десять раз перечитывать.        Исполнение моих желаний — вещь совершенно невероятная. И невероятность её заключается в основном в том, что всё всегда идёт через задницу.        Вот и сейчас я тупо пялился на обложку своей добычи, пытаясь понять, стоит ли мне предложить её Шурфу, или добыть что-нибудь посодержательней. Пёстрая обложка гласила: «Энциклопедия морских обитателей». И снизу, как в издёвку: «Для самых маленьких». Хотел покороче? И попроще? Слушаем и повинуемся, сэр Вершитель. Ладно, пусть сам решает, интересно ему это вот или нет.        — На, — коротко сказал я, поворачивая книгу обложкой к нему. — Сойдёт или лучше поменять? Честно, не думаю, что здесь есть высокая художественная ценность, но…        — Макс, ты шутишь? — он смотрел на книгу такими горящими глазами, что я улыбнулся. — Почему ты раньше не доставал энциклопедий? Здесь столько иллюстраций…        Он нежно пролистал несколько страниц, и, поблагодарив меня коротким поцелуем, тут же принялся читать. Причём так сосредоточенно, словно от факта, что у осьминога три сердца, зависела судьба Соединенного Королевства. Я был за него безмерно счастлив, но…        Я смотрел на его сосредоточенное лицо уже битые полчаса и изнывал со скуки. Хотя, вру, конечно. Наверняка минут пять сидел. Я всё-таки признанный мастер делать из всяческих мух ого-го каких слонов.        — Макс, ты во мне дырку прожжёшь, — сказал Шурф, не отрываясь от книги.        — Прости, — вздохнул я, доставая себе чашку капуччино. — Не мешаю.        Я честно отвернулся. И столь же честно смотрел в стену, неспешно попивая свой кофе. Думаю, я сдерживал своё обещание не мешать минут десять. По крайней мере, надеюсь, что хотя бы не меньше. Но когда кружка опустела, и я её испепелил, чтоб не мешалась, я тут же понял, что снова остался предоставлен сам себе. Взгляд сам тянулся к Шурфу, и вскоре я заметил, что опять с тоской, радостью, нежностью и любованием смотрю на его идеально прямую спину в домашней скабе. Он подолгу рассматривал каждую иллюстрацию, внимательно вчитывался в текст в ярких рамках, повествующий о повадках, местах обитания, врагах и друзьях осьминогов, медуз, дельфинов и прочих морских существ. Я видел, что ему правда интересно, и сердце моё пело от того, что мне удалось его порадовать — но мне было скучно.        Вскоре Шурф не выдержал.        — Иди сюда, — снова не отрывая взгляд от книги, произнёс он.        — Куда? — я непонимающе поморгал. — Я, вроде, и так здесь.        Он вздохнул.        — Сюда, — он повёл руками с энциклопедией вверх, и кивнул, как бы приглашая меня нырнуть в это своеобразное кольцо. «Как дельфину», — промелькнула неожиданная мысль, и я хихикнул. Быстро, пока он не передумал, я подвинулся ближе и подлез под его локоть, который он всё держал чуть выше, приоткрывая вход в свой закрытый клуб любителей энциклопедий. Повозился, устраиваясь поудобнее. Он терпеливо ждал, пока я закончу свои копошения. Когда я кое-как расположился, в голове вдруг возникли неожиданные воспоминания. Такие тёплые, что я улыбнулся им, широко-широко.        — Знаешь, когда мне было лет пять, бабушка жила с нами. И каждый вечер, перед сном, я забирался вот так к ней на колени, и она читала мне сказки вслух, а я рассматривал картинки и мечтал. Конечно, я уже научился читать к тому времени, но всё равно ждал вечера, чтобы послушать, как она рассказывает…        Шурф слушал меня внимательно, не перебивая, и я затылком чувствовал теплоту его взгляда.        — А потом мы переехали, и я уже пошёл в школу, поэтому с бабушкой виделся только на каникулах. Но она всё равно читала мне на ночь всякий раз, когда я приезжал, — я почесал нос и неожиданно для самого себя закончил: — Знаешь, Шурф, я скучаю.        Он положил подбородок мне на макушку.        — Хочешь, чтобы я почитал тебе вслух? — я скорее угадал, чем почувствовал невесомый поцелуй на своей растрёпанной макушке.        — Хочу, — честно сказал я. — Но имей в виду, мою бабушку не затмить!        — Безусловно, — невозмутимо ответил Шурф. — Но я могу кое-что сделать. Макс, постарайся вспомнить её голос. Как она рассказывала тебе сказки. Нарисуй её в своём воображении, так чётко, как только сможешь, пожалуйста.        Я послушно вспомнил и нарисовал. Даже спрашивать не стал, что он затеял. Ему я доверял безоговорочно.        Шурф перехватил книгу правой рукой, а левую прислонил к моему виску, легко касаясь подушечками трёх пальцев. Несколько секунд он не двигался. А потом отнял руку и снова открыл энциклопедию.        — Вырос ты, Максимушка, — произнёс он голосом…        Грешные Магистры. Голосом моей бабушки. Впрочем, нет, это всё-таки был его голос… Или всё же?.. Я не мог понять, что изменилось. Я одновременно слышал и голос Шурфа, и голос своей бабушки, и при этом мог поклясться, что голос этот — один, единый. Но это было даже не так важно, как…        Максимушка.        Давно меня никто так не называл. Собственно говоря, кроме неё — никто. Матушка моя, повинуясь внезапному приступу чадолюбия, после смерти бабушки один раз попыталась — кажется, я тогда всерьёз устроил скандал на весь дом, хотя обычно предпочитал стиснуть зубы и считать месяцы до переезда. Не помню, что я ей тогда наговорил, но с тех пор она не порывалась. И вообще никто. Как будто от моей истерики весь мир уяснил: Макс — единственный вариант. Даже в институте и на работе, даже самые отъявленные балбесы сразу принимали к сведению, что полное имя у меня состоит из четырёх букв, и за его извращение вполне можно попасть в ад, по крайней мере, личный, где я буду их пытать, пока не выучат. И я ведь даже не говорил никому такого, все как-то сами, подспудно понимали. Вот что значит — сила вершительской истерики.        Но сейчас мне вдруг стало так тепло от этого имени, что я прильнул к нему ещё ближе, и, улыбаясь, ткнул пальцем в ската:        — Почитай про него.        И он начал читать. Я видел, что в книге информации — совсем ничего, но он рассказывал долго, делая вид, что читает. Бабушка тоже так делала — она знала много-много всего, и часто, когда книжка оказывалась слишком короткой, она продолжала «читать» из головы. И откуда только у него в голове столько информации про ската? Или из моей выудил? У меня в ней, кажется, такого отродясь не водилось. Хотя, моя голова — потёмки похлеще всякой чужой души, так что, может, и про ската там чего завалялось.        Рассказывая о строении ската, он брал мою руку, водил моим пальцем по картинке, и я снова чувствовал, видел, понимал — ладонь была его, с длинными пальцами и расписанными рунами ногтями, белая, сильная; но в то же время я чувствовал и видел мягкую, маленькую и морщинистую ладошку своей бабушки.        Вдруг он остановился. Видимо, про ската он всё-таки знал не настолько много, чтобы говорить о нём вечно. Я поморгал и понял — сказка развеялась.        — Прости, Макс. Надолго этой ворожбы не хватает.        Теперь я слышал только его голос — ровный, слегка сочувствующий. Все бабушкины интонации улетучились. Но я не расстроился — мне было так хорошо, так уютно, и я был бы всё так же безгранично благодарен за этот подарок, даже если бы он длился пару секунд.        — Это неважно, — я широко улыбнулся и положил голову ему на колени, заглядывая в глаза. — Ты даже не представляешь, как мне сейчас хорошо.        Он тепло посмотрел на меня и слегка погладил по руке.        — А это прям ворожба? Думал, твои скрытые способности пародиста. Небось, какая-нибудь двухсотая ступень?        Шурф покачал головой.        — Нет, это вообще не относится к области Очевидной Магии. Древние кейифайские секреты, — он неожиданно легко подмигнул мне и продолжил просветительскую деятельность. — Вопреки распространённому мнению, их магия, оперирующая с человеческими привязанностями, чувствами и эмоциями, не распространяется исключительно на романтическую любовь и страсть.        — Надо же, молодцы какие… Всё, читай. Я тебя отвлекать не буду.        — Ты лежишь у меня на коленях. Затруднительно не отвлекаться в таком положении. Особенно, когда ты на меня смотришь такими глазами.        — Какими — такими?        — Влюблёнными, — немного подумав, сказал Шурф. — И совершенно удивительного тёмно-синего цвета.        — Синего? Ну надо же. Это на меня так все твои вот эти вот морские рассказы повлияли.        — Ты ошибаешься, Макс. Когда я к тебе пришёл, твои глаза были точно такими же. Поэтому я с уверенностью могу сказать, что чтение вслух никак на это не повлияло.        — Пф-ф-ф. Потрясающе. Никакого разнообразия, — проворчал я, и закрыл глаза. — А так я меньше отвлекаю?        — Меньше, — я был почти уверен, что он улыбнулся.        Лежать вот так мне понравилось куда больше, чем сидеть и смотреть. Кажется, я даже задремал. Сквозь сон я слышал редкое тихое шуршание мелованных страниц и ровное медленное дыхание Шурфа.        Я не знаю, сколько мы так лежали. Из полудрёмы меня выдернуло лёгкое, почти невесомое касание — Шурф накрыл мою ладонь своей. Я открыл глаза и чудовищно зевнул, и только потом улыбнулся.        — Что, дочитал?        — Дочитал, — и, помедлив, вдруг как-то неожиданно робко закончил, — Макс, я хочу у тебя кое-что спросить…        — Валяй, — я повертел шеей, проверяя, не затекла ли. Удивительно, но нет. Какие-то у него невероятные, чудодейственные коленки — в такой позе, в которой я лежал, мне бы уже через пять минут взвыть полагалось, по идее, а тут — всё в порядке, словно на какой-нибудь суперкрутой ортопедической подушке поспал.        — Скажи, все существа из этой книги действительно существуют в твоём мире? И их можно увидеть? В море?        — Ну… конечно, это же энциклопедия, — я, признаться, удивился. — С чего вдруг такие сомнения?        — И даже это прекрасное создание? — он немного пролистал книгу и поднял её так, чтобы мне было видно.        Грешные Магистры, мне послышалось, или у него голос действительно почти что трепетал? Я постарался сфокусировать взгляд на странице. С неё на меня взирала красивая акварельная иллюстрация — две косатки, побольше и поменьше.        Я нахмурился. В голове вдруг всплыли старые-старые воспоминания.        Мне тогда было лет пять, и родители почему-то решили, что внезапно полученная отцом премия — повод для так называемого «семейного выходного». Пару дней ругани и споров, и вот они решили, что лучшее, что можно показать дошколёнку в большом городе — океанариум. Дошколёнка, разумеется, никто не спрашивал, но я не был против — по крайней мере, ругаться перестали, хоть и было ясно, что в сам выходной снова непременно начнут. Но если будет много народу, то, по крайней мере, не так громко. Уже хорошо.        Сначала всё шло хорошо. Я, распахнув рот от восторга, ходил вдоль гигантских аквариумов, наблюдая за разноцветными рыбами, и почти не замечал злобных перешикиваний за спиной. Наверняка опять об отцовских долгах. Но пока я видел весело снующих туда-сюда рыбок, маленьких, больших, зелёных, жёлтых, полосатых — меня это ни капли не волновало.        Я бродил, с интересом вчитывался в таблички, махал ручкой проплывающим стайкам, расстраивался, что рыбки не машут мне в ответ, но тут же забывал об этом и начинал изучать какой-нибудь особенно яркий коралл. Вдруг идиллическая картина знакомства городского ребёнка с морской природой была грубо нарушена — мама подошла и потеребила меня за плечо.        — В соседнем зале есть косатка. Пойдём, посмотришь, пока мало народу.        Я знал, как выглядит косатка. В нашей ванной на стиральной машине лежал голубой коврик в морской тематике, который я любил рассматривать, пока чистил зубы. Помню, как меня постоянно ругали за то, что не делаю этого над раковиной и капаю на пол зубной пастой — но я не мог оторваться от такого завораживающего зрелища. Среди всех изображённых существ было одно, на которое я засматривался чаще всего. Бабушка рассказала мне, что это — косатка. Но я даже и не думал, что когда-то смогу увидеть её вживую, поэтому, широко заулыбавшись, я вприпрыжку помчался к новому опыту, с таким отчаянным энтузиазмом, на который способны только пятилетние мальчишки.        Новый опыт я получил. Лещом по морде, если можно так выразиться.        Ещё когда я заходил в небольшой зал, где был всего один аквариум, я почувствовал какую-то необъяснимую тоску. И откуда только такие чувства в безгранично беззаботном дошколёнке? Подойдя ближе, я чуть не задохнулся от внезапного ощущения горя, слишком сильного для моего крохотного сердца. Я видел это величественное, даже на вид очень сильное тело — и понимал, что ему не место здесь. Косатка помахала плавником, но я не мог пошевелиться, просто стоял, сжав кулачки, и смотрел широко распахнутыми от ужаса глазами в аквариум. Я ничего не думал, просто чувствовал — так нельзя, это неправильно, почему она здесь?        Мать с отцом ужасно удивились, когда я развернулся и резко побежал к ним, хватаясь за одежду и неразборчиво крича что-то про то, что надо уходить домой. Я рыдал и махал руками, но не мог объяснить, почему. Неужели они не чувствуют? Неужели им не больно за неё? Я всегда был чувствительным ребёнком, но таких прилюдных истерик почти никогда не закатывал. Тогда же я просто не смог справиться с обрушившимся на меня цунами. Не помню, как мы вернулись домой. Кажется, отец был в ярости. Кричал что-то про потраченные деньги, ругал меня последними словами, но я всё не мог перестать реветь. Я рыдал, и рыдал, и рыдал, захлёбываясь в соплях и слюнях.        Бабушка открыла дверь, и, быстро оценив ситуацию, взяла меня на руки и унесла в комнату, параллельно отбиваясь от разъярённого отца.        Я помотал головой, избавляясь от наваждения. Шурф удивлённо приподнял бровь, но не стал комментировать.        — Да, и это, — я вымученно улыбнулся. — Это косатка.        — Да, я прочёл, — кивнул Шурф и как-то словно стеснительно спросил: — Макс, слушай, а ты можешь их мне показать?        Я было нахмурился, но тут же мысленно залепил себе затрещину. «Ну ты и свинья, сэр Вершитель. Он для тебя тут в лепёшку расшибиться готов, а ты хмуришься в ответ на его просьбу, которых, кстати говоря, по пальцам пересчитать можно?» — верещала совесть, и я был совершенно с ней согласен. В самом деле, мои детские травмы могут пойти в задницу. Если Великий Магистр желает наблюдать косаток, долг всяческого Вершителя — незамедлительно превратиться в кораблик и лечь под его ноги, мужественно выходя в холодную воду и с ветерком доставляя к грёбаной морской фауне. Ну, не знаю насчёт всякого, но мой — точно.        Видимо, на лице моём, как всегда, всё было написано. Жаль, что с опозданием — когда я уже решил, что не просто могу, а хочу и даже должен, Шурф как раз задним числом увидел моё недовольство.        — Прости, Макс. Я слегка увлёкся, — он вздохнул и отложил книгу. — Думаю, теперь мы можем приступить к выполнению твоих планов.        Он погладил мою щёку с явным намёком, и я мысленно обозвал себя идиотом. Опять он отказывается от своих желаний. Нет, на такое я был не согласен.        — Нет, Шурф, подожди, — я коротко чмокнул его в ладонь и сел, поворачиваясь к нему лицом. — Конечно, я могу тебе показать косаток. Более того, я теперь не усну, пока этого не сделаю. Надо только решить, как, собственно, это всё организовать.        — Мне показалось, тебе было неприятно, когда я спросил.        Дырку в небе над моей глупой головой!        — Просто кое-что вспомнил, совершенно некстати, — я мягко улыбнулся и положил руку ему на колено. — Я правда не против.        Он не стал ничего говорить, но я увидел, как неуловимо изменился его взгляд. Грешные Магистры, да он был просто счастлив! Да здравствую я. Очередная победа.        — Но я думаю, — вкрадчиво продолжил я, наклоняясь поближе, — что это можно совместить. Ну, с моими планами.        Шурф молча потянул меня на себя, заваливая нас обоих на диван. За что я благодарен Его Величеству — так это за то, что диваны в моей бывшей царской резиденции были ну чудо как хороши. Главное, просторные.

⊹ ࣪ ﹏﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

— И что, здесь нет никакой информации о том, где они обитают?        Шурф ещё раз заглянул в энциклопедию и кивнул.        — Только то, что я тебе уже сказал. «Предпочитает холодные воды».        Я вздохнул. К сожалению, я знал, где обитают косатки. Точнее, знал про одно единственное из мест, где они иногда проплывают — так получилось, что в молодости приятели зазывали меня в путешествие на север, и подробно рассказывали, что и как там устроено. Я не очень-то хотел, но за компанию был готов и не на такие подвиги, поэтому слушал и запоминал. А потом один из друзей упомянул косаток, которых нам, возможно, повезёт встретить. Помню, как меня замутило, и я тут же отказался, сославшись на какую-то глупость.        Шурф, в отличие от моих студенческих товарищей, из меня верёвки вил. Поэтому, как бы меня ни мутило, надо было придумывать туристический маршрут. Как назло, идея у меня была только одна — и она мне как-то не слишком нравилась. Очень уж я хорошо помнил подробные рассказы приятелей о климате Териберки. Даже летом температура резко отличалась от моих представлений о комфорте. Я, если честно, надеялся, что в энциклопедии обнаружится невероятный факт — например, что где-нибудь в том мире живут уникальные тропические косатки, желательно, бесконечно плавающие вокруг необитаемого, но названного острова, который можно продекларировать в Хумгате, как место назначения, и радостно наслаждаться видом с тёплого песка. Факт, разумеется, обнаруживаться не захотел.        — Ладно. Придётся в Териберку, — обречённо кивнул я.        — Куда? — Шурф удивлённо моргнул.        — Село такое. Или деревня. Не знаю… Просто вспомнил, что там иногда плавают косатки у берега.        — А почему, собственно, нельзя просто попросить оказаться где-то рядом с косатками? — невозмутимо спросил Шурф. — Помнится, примерно так ты обычно поступаешь в Хумгате.        Убийственная логика. Как с такой спорить? Но я всё-таки поспорил. Вершитель я, или погулять вышел, в конце концов?        — И оказаться где-нибудь в открытом океане? Я к таким потрясениям не готов. К тому же, сам сказал — холодные воды. Бр-р-р.        Шурф укоризненно покачал головой.        — Макс, то, что для тебя до сих пор холодная вода является проблемой, при твоём могуществе…        — Да-да-да, ужас и кошмар, — перебил его я. — Я же не говорю, что меня это убьёт. Просто не хочу купаться в воде, температура которой приближается к нулю. По крайней мере, шагать туда сразу из Хумгата я точно не собираюсь. Надо на какую-то сушу. И оденемся заранее. Я, знаешь ли, всё больше склоняюсь к мнению, что к путешествию лучше готовиться. Твоё дурное влияние, между прочим.        — Надо отдать тебе должное, тот факт, что ты так тщательно думаешь о подготовке к нашему путешествию, делает тебе честь, — он отхлебнул чай и умолк, видимо, решив дать мне подумать.        Очень благородно, но это у меня всегда так себе получалось. Пришлось снова совершать невозможное. Выпив примерно пять чашек кофе и выкурив полпачки сигарет, я наконец-то придумал план.

⊹ ࣪ ﹏﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

Я стоял на большом сером камне и восхищённо смотрел по сторонам. В воздухе пахло солью, немного — рыбой, и ещё чем-то травянистым, влажным, щекочущим ноздри — наверное, мхом. Где-то рядом отчаянно, резко кричала чайка. Несмотря на все мои опасения, было не так уж и холодно. Тёплого пальто и толстого свитера было вполне достаточно, чтобы не устраивать ритуальные приплясывания в попытках согреться, и только нос и щёки слегка пощипывало, но скорее от солёного ветра, чем от мороза. Думаю, ртутный столбик сейчас колебался бы около трёх-пяти градусов выше нуля. Впрочем, я уже давным-давно не видел ртутных столбиков. Мог и подзабыть, какие там деления соответствуют положению «в пальто нормально, если дорогое и шерстяное».        Вокруг не было ни души, в полном соответствии с моей просьбой, высказанной Коридору между Мирами всего несколько минут назад. Было пасмурно. Весь пляж состоял из камней — округлых и серых, очень крупных — на самые большие из них легко можно было встать, не опасаясь потерять равновесие и расшибить голову. Море тоже было серым. Весь пейзаж словно состоял из разных оттенков серого — и лишь изредка виднелись темно-зелёные полосы низкой, редкой северной травы, на которых немногочисленными трогательными кучками жались друг к другу хрупкие, мелкие сиреневые цветы.        Шурфу, должно быть, здесь нравится. Я оторвал взгляд от горизонта и взглянул на него. И действительно — он смотрел на открывшийся вид так восторженно, что дух захватывало. Меня вдруг захлестнула волна просто нечеловеческой нежности — словно на меня разом обрушился весь Тихий океан, в котором вместо солёной воды плескалось концентрированное кошачье мурчание. Не знаю, как вообще на ногах устоял.        — Пошли? — я не хотел выпускать его руку, напротив, чуть сжал её.        Шурф кивнул, всё так же не отрывая взгляд от горизонта и широко улыбаясь. Сейчас он выглядел так молодо. С тех пор, как он прогулялся по Шамхуму, ему можно было действительно дать на пару дюжин лет меньше, чем на самом деле было; но сейчас, когда на лице было написано чистое, яркое счастье, передние пряди выбились от сильного ветра, а глаза горели — он словно сбросил с себя все годы, проведённые в кресле Великого Магистра, и годы, в которые он был Мастером Пресекающим Ненужные Жизни, и даже те, которые он прожил, будучи Безумным Рыбником. И я абсолютно растаял, глядя на этого почти до боли юного мальчишку.        Мы прошли к воде, держась за руки. Я неловко балансировал на круглых камнях, но, в целом, не слишком переживал — я знал, что Шурф не даст мне упасть. Ни сейчас, ни вообще.        Он слегка встряхнул кистью, и водный амобилер, о владении которым я так кстати вспомнил где-то между третьей и четвертой чашки кофе, плавно опустился на воду, слегка покачиваясь. Каким-то невообразимым образом через секунду мы уже стояли в нём. Не то он утянул меня Тёмным Путём (на шаг, серьёзно?); не то просто перелетел, на силе чистого энтузиазма — в любом случае куда лучше, чем неловко карабкаться на борт, не имея в распоряжении ничего, хоть сколько-то похожего на причал. Шурф, конечно же, и без причала бы справился, и даже белоснежные пижонские брюки не замочил бы, но так то — Шурф. Я-то не такое совершенное создание. Так, погулять вышел.        За рычаг сел Шурф. С моей любовью к скоростям вполне могло статься, что мы припустим как бешеные, и просто проморгаем косаток, к которым, собственно, и пришли. Правда, он-то вряд ли бы проморгал их на любой скорости, но я, поколебавшись, согласился, что неспешная прогулка сейчас будет куда более кстати.        Обнаружив через несколько минут пути, что мы движемся куда быстрее, чем я рассчитывал (пусть и примерно вдвое медленней, чем было бы со мной в качестве капитана), я мысленно хихикнул. Ну надо же, как ему не терпится.        Я почти не сомневался, что нам не придётся долго ждать. И уж точно не придётся возвращаться ни с чем. Не знаю, откуда пришла эта странная уверенность, но я уже успел понять на собственном опыте — когда появляется такое ощущение, оно всегда оказывается правдивым. Просто потому, что некоторые, самые-самые важные мои желания исполнялись сразу, безо всяких глупостей вроде «рано или поздно, так или иначе». Увидеть косаток было самым-самым важным желанием. Важным, поскольку это было желанием Шурфа.        Мы рассекали тёмно-серые волны и любовались пейзажем. Точнее, Шурф любовался пейзажем, а я… тоже определённо своего рода искусством. Все несчастные студенты художественных направлений могли начинать трястись от ужаса: придётся учить ещё один жанр живописи. Что-то рядом с религиозным, но с некоторыми обязательными поправками. Внимайте. Во-первых, написанные глаза обязательно должны быть серыми. И живыми, настолько живыми, что их не скроет ни одна маска и не потушит ни одно прожитое столетие. Во-вторых, пряди волос обязательно должен трепать ветер. А ещё полы чёрного пальто, широкие белые брючины, воротник шёлковой рубашки тоже надо качественно растрепать. Не в угоду хаосу, а чтобы все эти динамичные мазки широкой кистью задавали общий тон картине, разумеется. И любовь. Много, много любви — к жизни, к морю, к неизведанному.        Если вы напишете всё в точности, у вас получится Шурф. Точнее, конечно же, лишь близко к тому — он такой был только один, и я безошибочно мог сказать, что он сейчас, да и всегда был рядом со мной. И вовсе ни в какой не в картине кисти юного художника, вдохновившегося таким распрекрасным зрелищем.        По-моему, я натурально залип. Как муха, попавшая в каплю с мёдом, почти сознательно увязал в таком сладком, таком тягучем, таком привлекательном…        — Макс, смотри! — тихий шёпот Шурфа выдернул меня из оцепенения. Я с готовностью посмотрел туда, куда он направил свой взгляд.        В сотне метров от нас происходило невероятное. Две гладких, больших чёрных спины, увенчанных слегка загнутым плавником, перетекали в волнах плавной, красивой, блестящей дугой, а белые хвосты через пару мгновений взмывали над волнами, поднимая целые облака солёных брызг, и вновь уходили под воду. Я наблюдал на этим, не в силах оторвать взгляд. Кажется, Шурф отпустил рычаг, и теперь мы просто покачивались на волнах. А косатки игрались вдалеке, выпрыгивали из воды — высоко-высоко; переворачивались сверкающим боком, на миг замирали в воздухе, словно хвастаясь плавным изгибом линии между чёрной и белой кожей; с шумным всплеском уходили под воду, чтобы через несколько секунд снова вынырнуть, с лёгкостью разрезая плотную поверхность воды чёрным округлым клювом. Они пели. Стрекотали, свистели, кричали так громко и пронзительно, что уши молили о пощаде, но сердце в то время сладко сжималось, и какие-то неведомые струнки в нём входили в резонанс с этими волнами и звенели громко, на одной ноте, и звук этот исцелял душевные раны, о существовании которых я раньше даже и не догадывался.        Грешные Магистры, и чего я боялся? Сейчас мне было совершенно ясно — пока эти создания свободны, пока они резвятся в тёмной холодной воде — всё так, как и должно быть. Я боялся испытать хоть на миг то же горе, что испытал при первой встрече, но, увидев их на воле, понял, каким же глупым был мой страх — сейчас всё было правильно. Они на своём месте. И я, разумеется, на своём.        Воздух слегка звенел, и я понял, что это сила — поющая, древняя, всеобъемлющая; интересно, неужели это… моя? Или Шурфа? Я остро ощущал присутствие этой магии, но не мог понять, чья она. Мне показалось, что я вот-вот пойму, вот-вот догадаюсь…        Краем глаза я увидел, как Шурф снимает пальто, и развернулся к нему, тут же позабыв про все свои размышления о могуществе. Потом как-нибудь додумаю, у меня тут Великие Магистры суицид посредством обморожения вершить вздумали, ну надо же!        — Ты чего, Шурф? — я нахмурился, наблюдая, как тонкая шёлковая рубашка трепыхается на ветру — слишком уж тонкая для такого ветра. — Я и так кое-как смирился с этой рубашкой, и то, заметь, только потому, что ты надел пальто.        — Не думаешь же ты, что холод всерьёз способен причинить мне вред? — он фыркнул, не переставая смотреть вдаль, на резвящихся косаток, и параллельно складывая пальто на сиденье.        — Не думаю, конечно, но вот твой вид в таких тонких тряпках посреди ледяного океана мне лично причинить вред способен, — я медленно и осторожно шагнул к нему, потому что вдруг увидел в его глазах такую хитрую искорку, что…        Шурф улыбнулся и вдруг, широко раскинув руки, откинулся назад, падая спиной в толщу тёмно-серой воды. Я молниеносно выставил руку вперёд, но только и успел, что задеть пальцами лёгкую белую ткань. Дырку в небе над его домом!        — Дырку в небе над твоим домом, Шурф! — я перегнулся через борт и заорал в океан. — Ты что творишь, мать твою?!        Его счастливая физиономия тут же показалась над водой, и я с облегчением выдохнул, но тут же нахмурился. Нет, в самом деле, что за выходки?        — Солёная, — улыбнулся он, облизывая губы. — Макс, в этом мире действительно солёное море. Удивительно.        — Ты так и не ответил, душа моя, что ты творишь? — я старался сохранять строгий вид, но губы так и норовили расплыться в улыбке, поскольку строгость никогда не была моим сильным местом. Но я очень сильно старался.        — Купаюсь, — просто ответил этот внезапный адепт моржевания. — Прыгай ко мне, Макс. Я хочу подплыть к ним поближе.        — Ни за что! — взвился я. — Ты что, снова спятил, а я не заметил? Да тут вода едва выше нуля градусов! Нет, и ещё раз нет, Шурф, Грешные Магистры, почему бы просто не подплыть на катере? Тьху, на амобилере. Но уж точно не самому, горе моё, ну вылези, пожалуйста, ты меня нервируешь…        А он всё спокойно медленно поводил руками в воде, и, кажется, действительно ни капли не замерзал.        — Макс, снимай пальто и прыгай. Ты не замёрзнешь, я обещаю тебе. Ты мне веришь? — и смотрит на меня своими невыносимыми серыми глазами.        — Это нечестная игра, — сделал я последнюю отчаянную попытку отказаться. Куда уж там. — Ладно. Да, верю.        Я быстро, словно боясь передумать, стянул с себя пальто и, не заморачиваясь, кинул его куда-то на дно. Шурф неодобрительно цокнул, но мне было не до этого — под свитер тут же забрался ледяной ветер, и я поёжился. От мысли о том, что в такую погоду придётся лезть в воду, ныли зубы. Я осторожно подошёл к краю и замер, словно пытаясь оттянуть момент своей казни. Шурф, конечно, расшаркиваться мне не дал.        — Прыгай, Макс.        — Если бы ты меня столкнул, было бы гораздо легче, — проворчал я, отчаянно обнимая себя за плечи в попытках унять дрожь.        — Ты должен сам. Я тут, я рядом, прыгай.        Я, конечно, выдержал ещё миг — исключительно из чистого упрямства, но всё же, когда он вот так мягко просит… У него воистину был талант вить из меня прекрасные, прочные и, безусловно, полезные в хозяйстве верёвки. Пришлось прыгать.        Меня тут же обхватил невероятный холод, и я чуть не вскрикнул — нет, честно, непременно бы это сделал, но лёгкие словно парализовало. Это меня и спасло — не хватало ещё воды наглотаться. Я чувствовал, как отказывает весь мой организм, леденея под натиском этой тёмной воды, как отчаянно бьётся сердце в попытках оживить оцепеневшие мышцы, заставить меня сделать хоть малейшее движение наверх, к небу, вырваться из этого ледяного ада...        Это продолжалось всего миг, и вдруг я почувствовал, как по всему телу разливается тепло, пришедшее, как ни странно, не изнутри, как бывает с умирающими от холода людьми, а снаружи, словно здесь внезапно завелось какое-то тропическое течение. Вода прогревалась так стремительно, что я охнул. Это было ошибкой — в глотку тут же устремился поток солёной воды, грозившийся уже прорваться в мои лёгкие, разъесть их изнутри, но тут вдруг какая-то неведомая сила потянула меня наверх, так резко, что я не успел ничего понять, и так и не открывал глаза, хотя почувствовал, что, кажется, голова моя уже находилась в воздухе. Ощущения возвращались постепенно. После того, как я ощутил лицом дуновение ветра, я обнаружил, что не дышу, полностью заблокировав вход воде в дыхательные пути, и закашлялся, выплёвывая горьковато-солёную воду, смешанную со слюной. Кое-как разобравшись с дыханием, я проинспектировал остальные системы организма. Так. За талию меня явно кто-то держал. Я открыл глаза, всё ещё сипло и рвано вдыхая воздух. Ага. Шурф держал, значит. Я моргал, и моргал, и пытался восстановить сбитое дыхание, и смотрел прямо в его смеющиеся глаза. Не знаю, сколько я приходил в себя, но через какое-то время пришёл, это факт.        — Ну ты… Ну ты!!! — я снова чуть не задохнулся, теперь уже от возмущения. — Ужас какой, Шурф! Я же чуть не умер! — Ну не умер же, — он рассмеялся, уже в голос, и я снова вознамерился было прочитать ему лекцию о недопустимости полоскания Вершителей в ледяной воде, но он не дал мне открыть рот. — Тебе же не холодно?        — Вообще-то… — начал я, и тут же заткнулся, поскольку с удивлением обнаружил, что он прав. Вода была тёплой, словно бы я купался не в Северном Ледовитом океане, а в деревенском пруду, весь жаркий летний день нагревавшемся под солнышком. — Вообще-то, действительно не холодно. Колдуешь?        — Договариваюсь с водой, — коротко ответил Шурф. И, пресекая дальнейшие расспросы, тут же продолжил: — Поплыли к косаткам?        Я кивнул, всё ещё наслаждаясь неожиданным ощущением тепла, которое перевешивало даже мерзкую мокрую тяжесть кашемирового свитера на коже, и мы медленно поплыли в направлении мелькающих над водой чёрно-белых хвостов.        Чем ближе мы подплывали, тем отчётливей звенела разлитая в воздухе сила, и где-то на середине пути меня вдруг осенило. Это была не моя сила, и даже не сила Шурфа — нашу магию я знал хорошо, и даже принимая во внимание, что в определённых обстоятельствах её неуловимый фон мог измениться, я всё равно бы ощущал её, как нашу. Странно, что я сразу не догадался, что сила исходит от косаток.        Когда мы оказались примерно в десяти метрах от места, где они резвились, одна из косаток вдруг перестала плескаться и поплыла к нам. Честно сказать, я испугался. Только сейчас, вблизи я по-настоящему оценил её (его?) исполинские размеры, и теперь сердце билось так отчаянно, что по рёбрам, кажется, побежали трещины. Я понимал, что уплыть я не смогу, даже если попытаюсь — стоило только взглянуть на стремительно несущуюся на меня чёрную гору, и сразу становилось ясно: если она захочет, она перекусит меня так же легко, как только что легко играла со своей подружкой.        Рассказывать, конечно, долго. Но на самом деле, расстояние до нас косатка преодолела всего за пару секунд. Я зажмурился, приготовившись во всему. Ко всему, кроме того, что меня окатят водой.        Но именно это и произошло. Подплывая к нам, умное существо каким-то образом нырнуло, а затем снова рассекло воду клювом, поднимая такую волну, что нас с Шурфом захлестнуло с головой. От неожиданности я снова чуть не захлебнулся. Когда я с облегчением понял, что, вроде как, ещё жив, пришлось снова откашливаться, да так долго, что между рёбрами противно заныло. Шурф покачал головой, впрочем, даже не пытаясь состроить строгое лицо.        — Макс, я тебя всегда учил правильно дышать, но как-то упустил из виду, что надо было учить иногда не дышать, — широко улыбаясь, сказал он.        Я фыркнул. Тоже мне. У него таким фокусам обучиться было больше десяти дюжин лет, а у меня? Одна? Или даже меньше? Вот пусть и не выпендривается. Но вслух я ничего не сказал, потому что вдруг понял, что вижу прямо перед собой клюв косатки. Такой чёрный и гладкий. Я мог бы коснуться его рукой, если бы захотел, но я словно оцепенел, вдруг почувствовав, как сердце сжалось от такой тоски, что я чуть не пошёл камнем на дно от её тяжести. Но топиться я уже пробовал, и мне как-то не понравилось. Пришлось вспоминать дыхательную гимнастику. Вдох…        Шурф удивлённо посмотрел на меня, но не стал комментировать — спугнуть моё редкое самостоятельное желание посопеть на дюжину счетов побоялся, что ли? В любом случае, я был ему благодарен.        Выдох. И ещё раз. И ещё. Тоска никуда не делась, но сознание прояснилось, и я уже более-менее мог соображать. Я тихо прошептал:        — Шурф, ей больно.        Он нахмурился, и подплыл чуть ближе, осторожно касаясь гладкой черной кожи. Я смотрел в его лицо, и вдруг увидел, что в нем что-то неуловимо переменилось. Шурф не менял выражение лица, но взгляд его вдруг как-то остекленел, а дыхание замедлилось чуть ли не вдвое. Я дёрнулся было к нему, но он тут же отнял руку от бока косатки и тихо-тихо сказал:        — Кажется, они обладают каким-то… аналогом Безмолвной Речи. Я никогда не сталкивался с подобным, Макс. Но тебе стоит попробовать.        Разумеется, я попробовал. Осторожно, чтобы не спугнуть, я протянул руку, и коснулся очень упругой, как резина, холодной кожи кончиками пальцев. Косатка и не думала уплывать, напротив, чуть подалась вперёд, утыкаясь в мою ладонь, и…        Я была в море уже миллионы лет. Я была здесь пятьдесят лет, но я есть мой род, но каждый их нас есть род, и каждый из нас живёт не первую жизнь — море возвращает нас. Я умираю навсегда, только если умираю не в море. Я потеряла дочь. Я потерялась. Я завела себя в сети, я не заметила, я выплыла, а я не смогла, я уехала в место, закрытое место, я плаваю в неволе и в клетке; но я могу помочь, я теперь — пара рук, пара ног, я знаю, как мгновенно исчезать и появляться, я не умела так, но я умею так, и я смогу помочь себе.        Я отдёрнул руку. Теперь я понимал, почему Шурф оцепенел. Как перекосило меня, я даже и думать не хотел. Это было похоже на… Ни на что это не было похоже. Если взять целый ворох глаголов: «услышать», «понять», «почувствовать», «увидеть во сне», «учуять», «объединиться», «представить», «подумать», «сопереживать» — и склеить их в чудовищного лингвистического монстра Франкенштейна, то можно понять примерно десятую часть того, что я испытал. Я стал этой косаткой, но я остался собой, или нет…        Это был воистину удивительный опыт. Я теперь очень отчётливо знал — нет, помнил? — что это за существа. Я почти видел сверкающие синие нити, подрагивающие под водой. Я понимал, это — их магия. Я чувствовал, что они хранители этого моря. А ещё я слышал, что им нужна помощь. Как минимум, одной из них.        Шурф открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я жестом попросил его перестать. Посмотрел прямо в глаза. Он сразу меня понял. Мы одновременно протянули ладони к сверкающему чёрному боку.        Я смогу помочь. Я теперь — две пары рук, две пары ног, я смогу помочь себе. Я умею ходить Тёмным Путём. Я смогу, я знаю имя. Я знаю своё имя — Аеаш. Я знаю своё имя — Аийя. Я пройду к Аийе. Я знаю новое имя. Я теперь Шурф. Я теперь Макс.        — Так, дружище… — я повернулся и сипло прошептал Шурфу. — Кажется, у нас есть дело.        Он кивнул. Конечно, он знал. Ведь знала Аеаш, и знал я, и мы все знали, что делать. Я подплыл к нему, схватил за руку и закрыл глаза. В темноте под закрытыми веками быстро появлялись буквы: «Рядом с косаткой по имени Аийя».

⊹ ࣪ ﹏﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

Уютная, тёплая и мягкая толща воды сменилась вдруг твёрдой поверхностью под ногами, и от неожиданности я покачнулся, но не упал — рука Шурфа железной хваткой вцепилась в мою ладонь.        — Знаешь, всё-таки удивительно, что ты смог перенести нас Тёмным Путём прямо из воды. Вообще-то, это абсолютно невозможно, — задумчиво произнёс он.        Я хотел было ему ответить, но тут вдруг резко начал чувствовать всё, от чего меня отвлекло такое неожиданное перемещение в пространстве — холодную, мокрую одежду, прилипшие ко лбу мокрые, холодные волосы, капающие за ворот свитера капли — тоже холодные и мокрые. Я охнул, и, стиснув зубы, проговорил:        — Шурф, высуши…        Договорить я не успел, потому что всё мокрое и холодное исчезло — а на его месте оказалось сухое и тёплое, и это было так приятно, что я даже осел на пол.        — Спасибо, дружище. Нет, честное слово, всё-таки я тебе ещё припомню это твоё купание! Сначала там холодно, теперь тут холодно, что ж такое-то?! И приспичило же тебе…        Договорить я не успел, потому что он опустился рядом со мной и поцеловал в лоб. От неожиданности я заткнулся. А потом ещё — в висок.        — Ну что, что ты мне там хотел припоминать? — он слегка улыбнулся. — Если у тебя всё ещё останется такое желание, я непременно тебя выслушаю, но чуть позже. Мы же пришли по делу.        — Да. Точно, — я чуть по лбу себя не ударил. Ну надо же, какой болван! — Собственно, она должна быть где-то здесь.        Я наконец дал себе труд обратить внимание на окружение. Мы сидели в полутьме возле какого-то невысокого ограждения. Посмотрев вниз, я обнаружил металлическую сетку, накрывшую подсвеченную светло-голубую воду, а в ней…        В ней плавала косатка. Меня снова окутало невыразимое горе. Вроде бы, я уже не был пятилетним мальчишкой (по некоторой из версий моего происхождения, я таковым не был вообще никогда), но от этого почему-то не было легче — разве что, рыдать и биться в истерике я не стал, просто перестал дышать. Но с этим быстро справился Шурф. Осторожно пихнул меня в бок, и я, повинуясь какому-то неизведанному доселе инстинкту, старательно запыхтел на какой-то особо большой счёт.        Через пару мгновений я уже мог соображать. Шурф тоже дышал особенно медленно, и я сочувственно взглянул на него.        — Тоже чувствуешь?        Он кивнул, прикрывая глаза. Я вздохнул и поднялся, цепляясь за металлическую перекладину. Замер на секунду, словно проверяя, это ли имела в виду Аеаш. Да, безо всяких сомнений. Я осторожно повёл кистью, и Аийя уютно расположилась между моим большим и указательным пальцем. Ну, я надеюсь, что уютно. И в тот же миг я почувствовал такое облегчение, что тут же сел обратно. Всё было правильно.        Я сидел, подтянув колени к подбородку, и смотрел прямо перед собой. Шурф молчал, но я чувствовал, что ему тоже стало легче, когда из воздуха исчезло едкое, тягучее горе, которым почти невозможно было дышать.        — Помнишь, ты заметил, что мне было неприятно, когда ты предложил посмотреть на косаток? — я не видел его лица, но не сомневался, что он слегка кивнул. — Я тогда вспомнил кое-что. Когда мне было лет пять, я был в океанариуме. Наверняка мы тоже сейчас находимся в нём. Не конкретно в том же, а в целом в каком-то океанариуме — их же много. Думаю, у этого аквариума есть большое смотровое стекло, а мы стоим сверху — отсюда их, наверноне, кормят или ещё что-то делают… Никто не закричал, заметив пропажу, слышал? Странно. Наверное, сейчас выставка закрыта для посетителей. В общем, когда мне было пять, я стоял по ту сторону стекла, и всё было так же. Ну, не совсем так же, тогда я просто-напросто разрыдался, но… Я так глубоко запрятал это горе. А сейчас… сейчас, когда Аеаш показала мне их силу… это ещё более невыносимо, Шурф, это…        Я снова задохнулся, на этот раз — от гнева. Я был так зол. Как можно было так поступить с ними? За что? Неужели никто не понимает, кого они держат? Какого чёрта?        На плечо легла тяжёлая рука. Я обессилено упал на неё щекой и замер. Да, вот так можно вынести что угодно. С ним не так больно. И можно даже дышать. Я вдруг подумал, сколько раз я уже был на грани потери сознания от недостатка кислорода сегодня, и каждый раз меня спасал Шурф — одним своим прикосновением заставлял дышать, жить, чувствовать.        — Спасибо, — еле слышно прошептал я, надеясь, что Шурф меня услышит и так. Поворачивать голову не было сил.        Он не ответил. Лишь крепче сжал моё плечо.

⊹ ࣪ ﹏﹏𓂁﹏⊹ ࣪ ˖

Я стоял в нашем недо-катере и смотрел, как поодаль от нас резвятся три косатки. Шурф стоял рядом, и крепко держал меня за руку. Я знал, что всё сделал правильно, но какое-то смутное чувство тревоги скреблось на задворках сознания, и я не мог понять, откуда оно взялось. Аеаш получила свою дочь, всё было хорошо, так откуда?..        Свою дочь. Вот оно что. Да. Она получила свою дочь, но сколько таких дочерей, сыновей было заперто по всему миру? Я помрачнел. Так нельзя было оставлять. Нельзя делать дела наполовину, никогда.        Я тихо позвал: — Аеаш. Я хочу спросить ещё кое-что.        Шурф удивлённо на меня покосился, но я лишь крепче сжал его руку. Аеаш услышала. Конечно, теперь мы были связаны. Она подплыла медленно, чтобы не перевернуть нас в море, и осторожно замерла возле самого борта.        — Милая моя, скажи, пожалуйста, ты ведь знаешь, сколько из вас сейчас в неволе?        Не знаю, чего я ожидал. Но точно не того, что мне пришлют зов.        «Знаю. Шестьдесят восемь», — голос был свистящим и одновременно стрекочущим, но в то же время это несомненно была именно Безмолвная Речь, такое невероятное изобретение Мира Стержня.        «Ты так можешь?»        «Могу, но мне тяжело. Я научилась от тебя. Скажи мне, ты хочешь освободить всех?»        «Да».        «Ты сможешь, — чуть помедлив, произнёс голос Аеаш в моей голове, — точнее, сможет Море, если ты дашь ему свою силу. Ты же Вершитель?»        «Откуда ты знаешь?»        «Я была тобой. Я всё о тебе знаю. И о нём — тоже знаю. Его сила тоже нужна. Он — лучший проводник для любой водной силы. Мне сложно говорить так, Макс, это непривычно, но если ты решишься — ты сам поймёшь, что делать. Главное, чтобы ты смог отыскать синие нити».        Голос постепенно затихал, и, наконец, исчез. Аеаш развернулась и уплыла, но на середине пути вдруг выпрыгнула и помахала плавником. Я помахал ей в ответ. Синие нити, значит… где отыскать?        Море! Точно. Я видел их в море. Теперь я знал, что это за нити. Не сила косаток, нет, хотя и их тоже — они управляют ей, пользуются, но на самом деле, это — Нити Океана. Самая древняя магия этого Мира. Не знаю, откуда пришло это знание, но теперь я понимал, что знал это всегда — и как можно не знать очевидного? Более того, я теперь знал, как действовать. Я знал, что будет ужасно больно. Но выбора не было.        Всё это время Шурф стоял, не шевелясь, словно статуя, и вот теперь отмер. Развернулся, встал передо мной, заглянул мне в глаза и спросил:        — Что ты задумал, Макс?        Я пожал плечами.        — Надо спасти всех. Одной мало, Шурф. Раз уж делать, то до конца. Поможешь мне?        Разумеется, он кивнул. Без единой секунды промедления, без сомнений. Так же, как я бы поступил, если бы он предложил мне то же самое. Потому что мы верили друг другу.        Вода была ледяной. Меня снова сковал адский холод, но я знал, что сейчас нельзя использовать заклинания — единственная магия, которая нам сейчас была нужна, это моё могущество Вершителя, сила самого Океана и Шурф — как проводник.        Приходилось дышать, почти осознанно расправляя и сжимая лёгкие, с усилием разгонять загустевшую кровь по цепенеющему телу, самостоятельно работать каждой мышечной клеткой, чтобы сделать хоть малейшее движение. Весь автопилот поломался, и теперь каждый процесс в моём организме был под моим контролем. Это было практически невозможно; но я знал, что стоит мне упустить из виду хоть одну клетку, я тут же пойду ко дну, а такой расклад меня не устраивал. Сила упрямства — великая вещь, но надолго ли её хватит?        Наверняка это всё продолжалось всего секунду. Впрочем, ощущалась она не менее, чем вечностью, как всегда. Вдруг я снова почувствовал, как вокруг становится теплее. Я рассмеялся.        Точно, Шурф ведь не использовал никакие заклинания! Что он сказал? «Договариваюсь с водой», так? Теперь я явственно видел, как его длинные, белые пальцы нежно проводят вдоль сверкающей синей струны, не касаясь её, а струна всё равно слегка вздрагивает, и от неё и расходятся волны тепла, окутывающего нас. Это было потрясающе красиво. Он весь — в белом, и сам — белый, его было так хорошо видно в этой серой воде, а нити сверкали всё сильнее, отчётливей, и я знал, откуда-то знал что для них это — счастье, когда на них играют, и имя этой музыке — Песнь Моря, и каждый, кто сможет увидеть Нити, сможет примириться со всем Океаном, и действовать с ним сообща, сможет подарить любой подарок и получить подарок взамен. Океан сделал нам подарок — тёплое течение согрело нас, сделало возможным дышать, двигаться; и теперь я был обязан дать свою силу в ответ. Я знал — объединившись с Вершителем, море получит своё, и все его хранители вернутся на своё место, и больше никто не умрёт навсегда, никто не отнимет по дурости силу у моря, не накличет его гнев, в котором не наказание сильного, а отчаянная ярость слабого, того, у кого отняли принадлежащее по праву; и не будут исчезать корабли, и не будет цунами; мне надо было лишь коснуться Нитей и пожелать. Пожелать того, чего желает Океан.        Я медленно подплыл к Шурфу и осторожно коснулся сверкающей синей линии.        Пространство вокруг взорвалось. Я больше не существовал, а существовала лишь стихия, которая разрывала меня на куски, смывала все внутренности, выжимала последние капли крови из сердца; и стихии не было дело до моего несуществования, она рвала и метала, и не было видно ни конца, ни края этой боли. Последней угасающей искрой сознания я подумал: «Шурф!», и меня больше не стало. Но боль осталась. И останется навсегда, я точно знаю.        Вдруг всё закончилось. Шурф держал меня за руку, а второй рукой держался за Нить. Проводник, точно! Аеаш сказала мне, что он — лучший проводник для любой водной силы. Я рассмеялся. Грешные Магистры, какой же я дурак! Сразу надо было догадаться, что нельзя касаться Нитей одному — никому не под силу вынести всё могущество Океана в одиночку. А вдвоём — можно. Нам точно можно.        — Макс, говори, — Шурф подбадривающе сжал мою ладонь, и я тут же умолк, сосредоточившись.        — Мы хотим, чтобы все косатки вернулись домой, — медленно прошептал я, и в тот же миг почувствовал, как натянулась струной Нить под моими пальцами. Я взглянул на неё и обомлел — никогда в жизни я не видел такого отчаянно яркого, насыщенного, сияющего синего цвета, он был невозможным, ни один человеческий глаз не мог бы его распознать, я знал это — но я всё равно его видел, и он отпечатался в моей памяти на всю жизнь.        Я услышал плеск волн сзади, и обернулся на звук. Три косатки плыли к нам с огромной скоростью. Я точно знал — всё получилось. Сейчас во всех океанариумах мира не осталось ни одной косатки. Наверняка через несколько минут все новостные каналы мира взорвутся от потока сообщений, но мне было плевать. Главное, что всё наконец было правильно.        Я не стал больше повторять свою ошибку. Посмотрел на Шурфа, и, дождавшись его молчаливого согласия, отпустил Нить ровно в тот же миг, что и он. Я тут же перестал её видеть, но знал, что она никуда не делась — просто всё уже было сделано.        Шурф взял меня за руку, и я понял его без слов. Закрыв глаза, я переместил нас на наш водный амобилер, а Шурф тут же высушил одежду. Через несколько секунд нас окружили косатки. Это было невероятное зрелище — шесть могущественных созданий кружились вокруг нас, достаточно далеко — всё-таки, их исполинские размеры не позволяли сделать круг уже, но я ощущал их так близко и отчётливо, что дух захватывало.        «Спасибо!» — услышал я целый хор свистящих голосов в голове, и широко улыбнулся. Наконец-то и в этом Мире всё стало хоть чуточку лучше.        — Ну как, посмотрел на косаток? — насмешливо сказал я, когда наконец смог оторвать взгляд от кружащих хранителей и посмотреть на Шурфа.        Он ничего не сказал. Только обнял меня так крепко, что рёбра затрещали.