The last

Беда Тэхёна заключалась в притяжении к ненужному. Его манили те, с кем будущее рисовалось лишь пунктиром из несбыточных надежд. Юные, красивые, пылающие страстью; он словно коллекционировал разбитые сердца, наслаждаясь властью над их неокрепшими душами. Тэхён опьянялся этим разрушением, этим мимолетным триумфом, хотя в глубине души понимал — кроме эфемерного чувства превосходства, эти победы никогда ничего не приносили. Выходец из самой обычной семьи, он прокладывал себе путь не столько талантом, сколько острым умом и поразительной внешностью. Изящно лавируя между нужными людьми, Тэхён добился собственной квартиры, а затем, с лёгкостью хамелеона приспосабливаясь к изменчивому миру шоу-бизнеса, взлетел на вершину актёрского Олимпа. А главным его трофеем в двадцать пять лет стал тридцати пяти летний Ким Намджун — гениальный продюсер, в руках которого держались почти каждые нити киноиндустрии. Предложение руки и сердца от Намджуна казалось логичным завершением этого головокружительного восхождения. Жизнь Тэхёна наконец обретала чёткость картинки, которую он рисовал в юношеских мечтах. Жадность к новым победам уступила место спокойному наслаждению достигнутым. Роскошные апартаменты сияли кристальной чистотой, кухня благоухала ароматами его кулинарных экспериментов — Тэхён с удовольствием играл роль идеального партнёра, мужчины, который, казалось, нашёл свою тихую гавань.  Но под глянцевой поверхностью этой идиллии, таясь, тлел огонёк той самой порочной страсти, готовой в любой момент вспыхнуть с новой силой. Тэхён долго верил — искренне, почти упрямо, — что жажда разрушения, эта тёмная часть его сущности, навсегда спрятана под слоями спокойствия и внешнего благополучия. Жизнь с Намджуном дарила редкое чувство тишины внутри, и с каждым днём ему всё легче было забывать о том, кем он был раньше.   Он жил, как будто всё встало на свои места. На те места, где это всё изначально и не стояло вовсе.  Иллюзия рассыпалась. Через полгода их безмятежного, размеренного быта в их дом пришёл он.   Намджун, вечно полный энтузиазма и желания поддерживать молодых, привёл к ним юного трейни из Японии. Приютил по доброте душевной, пока шла его стажировка. С самого начала Тэхён почувствовал — ему это не по вкусу. Ни идея, ни сам факт того, что теперь по их квартире будет ходить кто-то посторонний. Эта тихая тень, не оставляющая следов, но меняющая воздух вокруг, раздражала.   Он не любил, когда нарушают границы.   Но мальчик оказался другим. Настолько светлым, чистым, будто и правда в его голове не было места для ни одной грязной мысли. Поздоровался тихо, даже не взглянул на обнажённую картину Тэхёна, висящую в центре гостиной, — на ту самую, что всегда вызывала у гостей затаённый трепет. И именно это — его безразличие — стало первым ударом. Началом разлома. С первого мгновения знакомства раздражение в Тэхёне стало медленно, но неотвратимо меняться. Он ещё не осознавал, что происходит, но внутри уже копилось нечто опасное.   Семнадцатилетний Чонгук говорил медленно, вежливо. Улыбался — всегда Намджуну. Благодарил — искренне. После душа оставлял за собой тёплый запах и мокрые футболки на сушилке. Казалось бы, это мелочи, но в самом Тэхёне они оставляли след — острый, горький, липкий. Он боролся.   Каждую ночь — с собой, с мыслями, с тем, что начинало расти внутри. Прижимался к жениху, как будто так можно было убедить себя, что ничего не меняется. Что он всё ещё верен.   Но фантазии стали приходить без приглашения.   Реальность отходила на второй план. Тэхён — известный актёр, жених продюсера, которого уважает индустрия, — терял голову из-за мальчишки, едва переступившего порог большой сцены.   Это было глупо. Это было страшно. Это было страшно глупо. Но чем сильнее он пытался это заглушить, тем сильнее становилось желание.   Юность.  Незамутнённость.  Полное отсутствие опыта.  Всё тянуло.  Всё пробуждало что-то давно забытое. Он изнывал от желания быть первым.  Тем, кого Чонгук запомнит.  Кого почувствует.   Мысль о том, чтобы стать единственным, чьё лицо возникнет у него в темноте, жгла изнутри. Он хотел овладеть.   Подчинить.   Сломать — не жестоко, но основательно. Как делал это прежде.   Но сейчас всё было иначе. Нынешний объект — слишком острый, слишком рискованный.  Тэхён не мог потерять Намджуна. С ним было связано всё, что он построил. Всё, что ещё держало его на плаву.  Поэтому Тэхён стал чаще задерживаться на съёмках, соглашался на встречи, от которых раньше бы отказался; принимал приглашения в бесконечные послесменные ужины, где за усталыми шутками и фальшивыми тостами он прятал напряжение.  Не лгал, просто избегал.  Уходил рано утром, возвращался поздно, лишь бросая взгляд на включённый ночник в спальне, где уже спал Намджун. Он надеялся, что если не будет видеть Чонгука — всё уляжется.  Прошло бы.  Исчезло бы, как случайная слабость, как навязчивая мысль, от которой достаточно было бы отвернуться.   Но накатывающая одержимость не знала границ. Даже на расстоянии она процветала в нём. Он чувствовал её в теле, когда кто-то на съёмочной площадке случайно прикасался к его запястью. В запахах, в музыке, в тишине, слишком напоминающей то, как звучит квартира, когда в ней ходит кто-то, кого ты не должен слышать. И почти умолял себя — прекрати.  Не смотри.  Не рискуй. Всё изменилось одним вечером, когда Намджун уехал — всего на два дня, на важное совещание, в соседний город. Тэхён помог ему собрать вещи, поцеловал в висок на прощание, пожелал удачи и выдохнул, будто ему только что сняли с груди груз.   Наконец — передышка. Тем же днём съёмочная группа отмечала завершение работы над дорамой.  Это был долгий, изматывающий проект, и даже Тэхён позволил себе немного расслабиться.  Несколько бокалов вина, смех, усталые, но счастливые лица коллег. Пришла лёгкость — та самая, которой давно не было. Как будто всё можно было отложить. Как будто всё не так уж и страшно. Тэхён заливался смехом, говорил громче обычного, позволял себе быть настоящим — или хотя бы таким, каким хотел казаться. Ближе к полуночи Тэхён попрощался с коллегами, сел в машину сам — и впервые за долгое время не сказал водителю везти его к Намджуну.   Он назвал адрес их общей квартиры. И пока машина каталась по мокрому от дождя городу, он смотрел в окно и пытался нащупать хоть каплю сомнения. Хоть слабый голос, способный остановить его. Но в голове было как никогда тихо.  Как перед блаженным сном.  Как перед мощной бурей.   Он не знал, дома ли Чонгук.  Не был уверен, чего конкретно хочет.   Но почему-то всё равно ехал туда. Дверь захлопнулась за его спиной мягко, почти бесшумно. Квартира встретила его тем приглушённым светом, в котором в последнее время стало уютно прятать мысли.  Внутри было тихо, только с кухни доносился лёгкий стук посуды и глухой гул микроволновки.   Тэхён не сказал ни слова.  Разулся, повесил пальто и почти сразу направился в ванную.  Тело было налито вином и усталостью, хотелось смыть с себя всё — день, страх, напряжение.  Включил горячую воду и встал под струи, позволяя теплу проникнуть в кожу, расплавить внутреннюю скованность и подготовиться.  Когда вышел, на бёдрах было только полотенце. Волосы мокрые, сбившиеся в пряди, с ключицы капала вода.   Чонгук стоял у плиты.  Простая белая майка облегала его спину, обнажённые руки двигались в знакомом ритме — аккуратно, сосредоточенно.   Он не заметил, как Тэхён вошёл. Или сделал вид, что не заметил.   Тот прислонился к дверному косяку, глаза заскользили по изгибам лопаток, по лёгкому напряжению в бицепсах.  — Я подумал, что вам будет приятно поесть, когда вернётесь, — спокойно пробормотал не оборачиваясь. — Сделал рис с омлетом. — Ты всегда такой вежливый? — голос был ниже обычного, медленнее. Чуть хриплым от вина. Чонгук обернулся.  На крошечное мгновение взгляд соскользнул по мокрому торсу, но тут же вернулся к лицу — строго, почти испуганно. — Я просто… стараюсь не мешать, — ответил почти выверенными словами. — Надеюсь, вы хорошо провели вечер. Тэхён усмехнулся, неспешно зашагал ближе, не скрывая ни капли собственного небрежного, затуманенного обаяния. — Отметили. Закончили проект. Все были довольны… даже я. Подошел к столу, присел, всё ещё не сводя глаз с Чонгука. Взгляд в ответ получил неуверенный. Руки, украшенные узорами вен, начали быстро сервировать.  Тэхён наблюдал за ними.  Как бережно раскладывали еду, как были напряжены запястья.   Всё внутри запульсировало от одной мысли почувствовать их по основание.   Тэхён медленно откинулся на спинку стула и перевел равнодушный взгляд на стену — туда, где уже почти год неизменно висела та самая картина.  Его тело, обнажённое, вытянутое, словно дышащее на холсте на фоне нежного пшеничного поля.  — Нравится? — прозвучало тихо, почти лениво.   Чонгук замер. Сначала не понял. А затем слишком явно растерялся. — Что? Картина? — Угу, — повернул к нему голову, сканируя каждую эмоцию настырным, почти физически ощутимым взглядом. — Нравится? — Красиво, — сглотнул. Настолько громко, что было отчетливо слышно. — Художник талантлив… — Думаешь, он всё передал в точности? — голос бесконтрольно становился мягче, менялся в корне.  Звучал почти как нежность. Почти как вызов. Чонгук ни разу до этого не слышал такого Тэхёна. — Я не знаю. Тэхён наклонился вперёд, по-хозяйски положил локти на мраморный стол, мазнул глазами по приоткрытым пухлым губам и задержал дыхание. Пора было нырять. — Ты хотел бы узнать? И в повисшей тишине не осталось ни грамма воздуха. Чонгук не отводил глаз, но и не приближался, будто тревожился, что любое движение нарушило бы хрупкий баланс между «ещё нет» и «уже да».   — Я… — прерывистый выдох сорвался с губ слишком быстро, слишком потеряно. — Не уверен, что понимаю, что вы имеете в виду. Тэхён встал. Полотенце чуть скользнуло с бедра.  Пошел дальше, подошел ближе — на шаг, потом ещё на один.   Настолько, что оставил позади всё. Всё, что между ними было теперь — дыхание.  Всего взгляд.  Всего хрупкая дрожь в конечностях.   — Понимаешь. — отрезал сразу же. Чонгук покатился назад, упираясь в край стола.   Тэхён не тронулся.  Даже не зашевелил рукой.  Но взгляд уже красноречиво коснулся всего — кожи, шеи, губ. Жадно изучал каждую мелочь: как дрожал кадык, как были напряжены пальцы, вцепившиеся в край столешницы. — Ты ведь смотрел. — почти зашептал. — Не на художника. Не на мазки. На меня. Чонгук краснел.  Стремительно. Сильно.  — Я не хотел… — путался в собственных словах. — Это просто машинально… невозможно не смотреть. Тэхён улыбнулся — не торжествующе, не дразняще.  Скорее, с некоторой болью. Словно услышал то, что и сам боялся признать. — Я тоже не хотел, — признался почти нечаянно. — Но ты не оставил мне выбора, поэтому выбор я тебе тоже не предоставляю. Слово.  Прикосновение.  Срыв. Рядом с Чонгуком всё становилось тонким, как стекло.  Опасным.  Желанным. — Это неправильно, — звучало неуверенно. Будто спрашивал, а не утверждал. — Знаю, — Тэхён сделал последний из шагов, аккуратно схватившись за запястье. — Но всё равно хочется. Молчание. Потом — едва слышное: — Я не знаю, как… — Я покажу.  Долго смотрел в глаза, прежде чем повести в сторону спальни. Туда, где комфортно, там, где есть всё необходимое.  Вишневая смазка, истраченная лишь наполовину, досталась с прикроватной тумбы основательно и быстро.  Чонгук зажимался почти у порога, но захлопнул за собой дверь и наблюдал.  За тем как Тэхён скинул полотенце и как расположил на краю кровати.  За тем, как раздвинул длинные, изящные ноги.  За тем, как задержал дыхание и выдавил несколько капель липкой ароматной жидкости на пальцы, а после стал растирать между ладоней.  — Ты был только с девушками? — не прерывая зрительный контакт ни на мгновение, ввел указательный палец в уже раскрытый после душа анус и прикусил соблазнительно приоткрытые губы.  Теперь с проблемами дыхания заборолся Чонгук. Расширенные зрачки забегали по всему телу — такому доступному и идеальному, белоснежному, без единого изъяна. Пробежались по напряжённому впалому животу, зацепились ниже.  — Только однажды. С одноклассницей… Сжал челюсть.  — Тебе понравилось?  — Д-да.  Неправильный ответ. Ему не могло нравится. Ни с кем. Никогда.  Удивительно. Тэхён ревновал. В самом настоящем смысле этого слова.  Но не останавливался. Растягивал тугие мышцы самостоятельно и аккуратно, насаживаясь на собственные две фаланги и массируя поступательными движениями.  Тэхён слишком хорошо знал своё тело. Тэхён слишком хорошо знал, как оно может влиять на других. — Ты когда-нибудь хотел парня?  — Нет… Никогда до этого… Никогда до вас. Правильный ответ.  Первый стон, приглушённый и полный удовольствия, беспечно слетел с губ, пока капелька пота стекала с линии волос на лоб.  — И никогда после, никого. Только меня. Ты понимаешь меня? — с каждым движением, с каждым вдохом наполнялся несоизмеримым ни с чем наваждением.  — И никогда после, никого. Только вас. А Чонгук смотрел. Беспрерывно и безоговорочно. Смотрел внимательно.  Изучал каждую эмоцию, каждую реакцию.  Его грудь часто вздымалась и опускалась, в районе паха виднелся внушительный бугор.  Тэхён был весь во власти ощущения. Кожа была мокрая, вся влажная. Грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось — прерывистое, почти болезненное. Взгляд застилался туманом желания. Каждый раз, когда он касался себя глубже, точнее, тело сотрясало дрожь. Он почти не сдерживал стонов. — Иди ко мне, — произнес хрипло, почти сорванно.   И этого оказалось достаточно. Этого оказалось даже слишком много. Мир становился другим. Чонгук зашагал. Медленно. Каждый шаг отдавался стуком сердца.  Он замер перед Тэхёном, потянулся, осторожно взявшись его за подбородок — подушечками пальцев, холодными после стеклянного стакана с водой. В прикосновении — была нерешительность, необходимость благоговения и немой вопрос: могу я? Тэхён не выдержал.   Сократил расстояние сам, впечатывая губы в губы — с жадностью, с нетерпением, с тем рвением, которое копилось неделями.  Поцелуй вышел сразу глубокий, сразу влажный.   Издал глухой, вымученный звук, когда прочувствовал, как Чонгук ответил — неуверенно, но искренне. Как язык осторожно потянулся к его, сначала робко, потом смелее, пока не переплелся с ним, исследуя, привыкая, запоминая. Тэхён совсем немного отстранился, глаза блестели, дыхание было всё ещё сбито.   И бережно потянул за запястье. Чонгук лёг, прохладные простыни коснулись горячей кожи. Обхватил потрясающие бёдра, удерживая, будто и впрямь боялся, что это всё — мираж. Что Тэхён исчезнет, стоило только моргнуть.   А Тэхён не мог насладиться видом.  Он был сверху. Вот-вот оседлал бы Чонгука.  В голове пронеслось беспечное: «Пусть время остановится здесь.» Тэхён медленно повёл ладонью вниз — словно сам не веря, что всё это происходило наяву.  Коснулся резинки серых штанов на мощных бёдрах Чонгука, потянул неспешно, будто продлевая удовольствие каждого миллиметра оголённой кожи. Чонгук чуть приподнялся, позволяя снять их полностью.   Тэхён даже не опустил взор.  Смотрел только вверх — в лицо, в глаза, полные желания. В дрожащие ресницы, в губы, приоткрытые в нетерпении.  Тэхён провёл языком по нижней губе — быстро, жадно, как будто сдерживал что-то гораздо более дикое внутри. И потом — двинулся.   Не входя, не спеша, просто заскользил — горячим телом по натянутой, чувствительной плоти.  Вперёд. Назад. Медленно. Уверенно. Мерно.   Ритм завораживал, как раскачивание лодки на воде. Чонгук едва не потерял дыхание.  Голова резко запрокинулась, губы раскрылись, вырывалось приглушённое: — Чёрт... Не ругательство — это молитва.   Это предельное признание того, как легко, как невыносимо сладко — вкушать запретное, чужое. Тэхён продолжал — ритмично, плавно, будто ловил волну между удовольствием и мукой.  Ощущал, как каждый сантиметр соприкосновения будто пульсировало в унисон с его сердцем.  Но самым невыносимым было — смотреть.  Смотреть, как менялось выражение красивого лица под его движениями. Как искрил взгляд, как дрожали губы, как он кусал их в нетерпении, но послушно ждал. Он захлёбывался в этом. Тэхён захлебывался во всём этом. В собственной власти. В том, как оставлял следы, которые совсем скоро перейдут в шрамы.   И совершенно внезапно — крепкие прохладные пальцы впились в бёдра, в кожу. Потянули ближе, грубее, сильнее.   Чонгук потерял терпение. — Позвольте мне… — голос сорванный, в нём скользила мольба и едва сдерживаемое безумие. — Позвольте мне войти… Я… Но Тэхён поднес палец к его губам, касаясь почти невесомо, но точно.   — Тс-с… — нежный, одновременно властный жест. Тэхён не спешил. Взял инициативу, направил его движение с почти пугающей ласковостью.   Приложил к себе, к тому самому порогу, где начиналась настоящая близость, и —медленно, сдержанно, но непреклонно, — насадился. Миллиметр за миллиметром.   Тело прогнулось, губы задрожали, в висках застучало оглушительно громко. Это не просто близость. Это — единение. Каждое движение — как вдох: медленный, осознанный, почти священный.   Тэхён впитывал в себя каждую деталь — то, как замерло дыхание у Чонгука, как встрепенулись его пальцы, всё ещё сжимающие бёдра.   И Тэхён видел, как Чонгук старался не двигаться, благородно боясь сделать что-то не так.   — Мне не больно, — зашептал, склонившись к уху, и касаясь губами виска — невесомо, как извинение. — Просто дай мне привыкнуть.  Чонгук заторможенно кивнул. Всякая спешка исчезла, оставляя за собой только глубокое, всепоглощающее желание чувствовать.   Чувствовать, как изумительное тело принимало.  Как пульс сливался с чужим. Чонгук издал приглушенный низкий стон, вновь запрокидывая голову, будто сдавался — не моменту, а ему.  Целиком.  Без остатка.   Тэхён затих — просто чтобы запомнить.   Этот звук. Эту дрожь. Это доверие. Суетливо поднял взгляд, и встретил глаза, распахнутые, влажные, полные чего-то необъяснимого. Что-то между страхом и восторгом.   Между первым шагом и последним падением. Тэхён улыбнулся — еле заметно, с уже привычным налетом легкой боли. — Всё хорошо? — Больше, чем хорошо. И тогда начал двигаться по-настоящему.   Осторожно. Ровно настолько, чтобы каждый толчок отзывался внизу живота.   Дыхание под ним переменилось стремительно.  Напряжение нарастало — всё ещё сдерживаемое, томительное.   А сам… сам тонул бесповоротно.  В близости. В жаре. В их общем биении. В осознании, что этой ночью он вновь испортил всё, что выводил с ювелирной точностью. Тэхён сжимал пальцами простыню, словно это единственное, за что мог удержаться в реальном мире, — и всё же не просил остановиться.  Наоборот.  Всё в его теле, в тихих жалобных звуках диктовало чёткое: ещё. Когда ощутил, что Чонгук близко, когда дрожь начала прокатываться по его спине в беззвучных волнах, он потянулся, впился поцелуем — долгим, жадным, почти истеричным.  Их стоны затонули друг в друге, их движения сорвались с ритма, будто тела больше не подчинялись воле — только инстинктам, только ощущению. Всё было на грани. Всё срывалось. Тэхён замер, вжимаясь до самого конца, детально чувствуя, как всё внутри становилось нестерпимо тугим, горячим, тесным.  Он сдавленно замычал, вдавливая лоб в чужой изгиб шеи, когда, наконец, отпустило. И приняло.  До последней капли, до самого глубинного ощущения близости. Чонгук трясся под ним, содрогаясь, позволяя остаться внутри, задержать это касание, как можно дольше — будто всё еще наивно беспокоясь, что стоит отступить, и всё исчезнет. Тишина, наступившая после, звучала оглушительно.  Только сбивчивое дыхание, быстрое биение сердец, влажные поцелуи, которыми они будто извинялись, благодарили, признавались без слов. Тэхён решил уйти не сразу.  Он остался — пока пульс не замедлился, пока тело не обмякло, пока не прошла тёплая, будто слепящая пелена. Погладил по груди, по ключице, по дрожащему животу — медленно, убаюкивающе, и зашептал: — Это был первый и последний раз. И Тэхёну казалось, что его настрой - решительный. Тэхёну казалось. Потому что следом его аккуратно приподняли и поджали под себя.  Второй раз произошел практически следом за первым и последним.