Взлом и проникновение/Breaking and Entering

      (Нулевая отметка)       Гермиона Джин Грейнджер — примерная девочка.       По средам, пятницам и воскресеньям она ходит в церковь с матерью; в последнюю субботу каждого месяца организует общегородские ярмарки выпечки, неизменно внося свой вклад как минимум десятью своими фирменными пирогами с яблоками сорта «Мекинтош»; она — бесспорный капитан школьной команды чирлидеров, и гордым взмахом швейной иглы она пришивает букву «К» из фетра на рукав своего аккуратного тёмно-синего свитера.       Она носит кардиганы пастельного цвета и юбки-солнце в гусиную лапку до колен, тщательно застёгивает блузки до самых округлых складок ворота; её кожа чиста и ухожена, она ловким движением запястья наносит прозрачную пудру на переносицу и не отступает от изысканного, почти незаметного кораллово-розового оттенка помады, который, как она слышала, предпочитала Одри Хепбёрн. Её волосы — густые и блестящие, аккуратные тугие спирали локонов собраны за ушами, а брови выщипаны в идеально симметричные изящные дуги.       Гермиона Джин Грейнджер — примерная девочка.       До тех пор, пока в город не приезжает Том Риддл.

***

      (Доброе утро, миссис Смит)       Она сидит за своей привычной партой в первом ряду, лодыжки скрещены, карандаш в руке, спина прямая, как линеечка, и слушает, как Рон Уизли неуклюже приглашает её в автокинотеатр в эти выходные...       Дверь распахивается.       Фоновый гул утренних перешёптываний затихает.       В класс входит незнакомый парень.       Гермиона пристально смотрит.       Потому что он высокий, красивый — даже царственный — с широкими плечами и узкими бёдрами, с волнистыми чёрными волосами, зализанными назад, открывающими лицо с резкими чертами и жёсткими углами, больше подходящее для обложки журнала, чем для унылого сентябрьского школьного дня. Его черты лица — поразительные, магнетические: гладкая, молочно-белая кожа, тонкие алые губы, квадратная, будто высеченная из мрамора челюсть, переходящая в высокие аристократические скулы, и сверкающие карие глаза. Его зубы — безупречны. Выражение лица — самодовольное.       А вот его одежда…       На нём чёрная кожаная куртка, облегающая и совершенно неподходящая по погоде, а также потрёпанные, испачканные маслом джинсы, которые сидят так тесно, что их в приличном обществе носить не стоит — в переднем кармане угадывается прямоугольный силуэт новой пачки сигарет. Пара авиаторов в серебряной оправе засунута за воротник его белой хлопковой майки, а шнурки потрёпанных конверсов болтаются развязанными, волочась по отполированному линолеуму.       Она морщит нос.       У него даже книг с собой нет.       — Я не опоздал? — лениво тянет он, оглядывая класс с почти осязаемым безразличием. На мгновение ей кажется, что его взгляд задерживается на ней — обжигающий, тяжёлый. Но… но это невозможно. Она уверена, что ей показалось.       — Вообще-то… — начинает возмущаться Эрни Макмиллан.       — Тебя не спрашивали, Веснушка, — перебивает новенький, небрежно пожимая плечами. Он явно не обеспокоен своей непунктуальностью.       Она фыркает, поправляя маленькие жемчужные серёжки.       Он лениво направляется к задним партам, останавливается рядом с её столом; от него пахнет одеколоном, табаком и машинным маслом — мятой, пряностями и сладко-горьким бензином.       Она невольно поднимает взгляд.       Он усмехается, постукивая кончиком длинного пальца по краю её винилового пенала; в животе у неё сжимается что-то горячее, незнакомое и лишь отчасти неприятное.       — Я спрашивал тебя, дорогуша, — шепчет он, наклоняясь ближе.       Она задыхается, беспомощная, будто в тисках...       А затем со всей силы вонзает каблук своего кожаного ботинка цвета коньяка в носок его кеда.       Он морщится.       — Уроки начинаются в семь тридцать, — сообщает она ему с приятной, слащавой улыбкой.

***

      (Ты не пропустишь, это повсюду)       Ей удаётся игнорировать присутствие новенького почти всё утро.       Она узнаёт — случайно — что его зовут Том Риддл; ему восемнадцать, он сирота, и на уроке литературы он правильно ответил на вопрос по «Отелло». Он продолжает сидеть в вечно пустующем последнем ряду на всех общих уроках, в дальнем углу, закинув ноги на подоконник с облупившейся краской, развалившись в парте; в столовую на обед он не приходит — к счастью — но, разворачивая свой сэндвич с ростбифом, она слышит преувеличенный рёв модифицированного автомобиля, разносящийся по школьной парковке.       Пэнси Паркинсон и её подружки громко хихикают, их одинаковые атласные куртки шуршат, когда они надувают пузыри из жвачки, бросающие вызов гравитации; Гермиона уверена, что к концу дня хотя бы одна из них уже вцепится в Тома Риддла своими лакированными когтями, и ей даже любопытно, не будет ли бестактным попросить Падму Патил рассчитать статистическую вероятность незапланированной беременности в данной ситуации. Технически, Том Риддл — неизвестная величина, но если он хотя бы наполовину так же безответственно глуп, как Эдмонд Лестрейндж и его банда «чистокровных»…       Том вальяжно входит в кабинет алгебры через десять минут после звонка, авиаторы съехали на кончик носа, а резкий запах гвоздики и сигаретного дыма прилип к нему, как вторая кожа. Она нетерпеливо выдыхает, качает головой и возвращает внимание к доске — квадратичную формулу она, конечно, уже запомнила, но повторить никогда не помешает.       Кто-то плюхается за парту позади неё.       Она замирает.       Неужели…       — Эй, дорогуша, — говорит Том, его дыхание тёплое и влажное, оно струится по её шее.       Кожу головы покалывает от осознания.       Она сжимает карандаш крепче.       Не отвечает.       — Во время обеда подвернулось одно дельце, — продолжает он. — Заняло чуть больше времени, чем ожидалось. Что я пропустил?       Её ноздри раздуваются.       — Перестань со мной разговаривать, — сквозь зубы говорит она. — Мне всё равно, где ты был в обед.       — Ах, дорогуша, не будь такой, — мурлычет он. — Я принёс тебе подарок!       — Что, твоё выпускное кольцо? — сухо интересуется она.       Он усмехается — тихо, медленно, тёмно, как асфальт после дождя.       — А это то, чего бы ты хотела, дорогуша? Моё выпускное кольцо?       Она вонзает ноготь в мягкий розовый ластик, которым почти не пользуется.       — Ты меня даже не знаешь.       — Может, я хочу тебя узнать, дорогуша, — отвечает он, голос густой от насмешки и высокомерия, певучий, живой, насыщенный. — Может, я хочу, чтобы ты узнала меня.       Странная дрожь пробегает по её позвоночнику.       — Что там узнавать? — бросает она, поднимая подбородок. — У меня практически нет интереса к быстрым машинам или краденому алкоголю — нам не о чем говорить.       Его парта скрипит, когда он наклоняется ближе, губы касаются её уха.       — Ну, это совсем не так, — игриво парирует он. — Мы же прямо сейчас отлично разговариваем, разве нет, дорогуша?       Она фыркает.       — Если ты называешь разговором мой отказ от твоих романтических намёков, то да, пожалуй, так и есть.       Он издаёт короткий, недоверчивый смешок.       — Ага, ага… Ты хочешь свой подарок или нет?       Она открывает рот, чтобы ответить, сказать «нет». Очевидно, любой подарок от него вряд ли будет удовлетворительным.       — Мистер Риддл, — резко вступает мисс Вектор, её голос пронзительный и раздражённый. — Как мило с вашей стороны присоединиться к нам в первый же день — да ещё и с таким голосовым энтузиазмом. Может, вы хотите добровольно решить пример на доске?       Раздаётся коллективный стон сочувствия. Гермиона смотрит на уравнение, которое указывает мисс Вектор — оно ужасно сложное, запутанный набор чисел и переменных, который, скорее всего, предназначен для разбора позже. Том никогда не сможет…       — Ага, конечно, — говорит Том, его стул издаёт визг, когда тот встаёт. Он звучит позабавленным. — Это задача с подвохом или что?       Рот Гермионы открывается — он что, не понимает концепции решения уравнения с «иксом»? Где он воспитывался? Он вообще посещал школу?       — Не совсем, — холодно отвечает мисс Вектор. — Давайте, мистер Риддл. Попробуйте.       Губы Тома дёргаются. Он наклоняет голову, задумчиво напевая, и поднимает руку, чтобы начать писать — либо простую арифметику, либо бессмыслицу, Гермиона не уверена, но в любом случае он сейчас опозорится.       Он оглядывается через плечо, смотрит прямо на неё, когда мел касается поверхности доски.       — Ответ тринадцать, дорогуша, — говорит он с ослепительной ухмылкой.       Предсказуемо несколько девушек на задних партах вздыхают с обожанием — а щёки Гермионы горят. Какая наглость, честное слово, будто это хоть сколько-нибудь близко к правде...       Его рука скользит по доске, быстрая и уверенная; почерк у него на удивление разборчивый.       Она скрещивает руки на груди.       Край его майки приподнимается, когда он наклоняется, и тонкая полоска белой резинки видна над поясом джинсов.       Её взгляд сужается.       Он обводит безупречный кружок вокруг числа тринадцать.       — Очень впечатляюще, мистер Риддл, — говорит мисс Вектор, но скептицизм очевиден.       Том с победным стуком бросает мел, озорно подмигивает Гермионе и возвращается на место.       Гермиона хмурится, раздражённо глядя на доску.       — Откуда ты знаешь, как это решать? — требует она.       Он изучает её долгим, смущающим взглядом. Она ёрзает.       — Позволь мне оставить хоть какие-то секреты, — в конце концов дразнит он.       Она поднимает бровь.       — Нет, — отрезает она, — не позволю.       Его глаза сверкают.       — На это я и рассчитываю, дорогуша.

***

      (Это был дешёвый удар)       Она сидит за складным алюминиевым столиком, который Гарри Поттер поставил для неё утром, завязки её оборчатого бежевого фартука завязаны в безупречный бант на талии, она перебирает стопку ламинированных красных табличек, оценивая эстетическую привлекательность своих золотисто-коричневых пирогов с решёткой...       Толпа перед её столом внезапно расступается.       От дам из юниорской лиги, парящих у трибун, раздаётся приглушённый, возмущённый щебет.       Гермиона щурится.       Потому что к ней идут Том Риддл и Эдмонд Лестрейндж, с сигаретами в руках, пряжками на ремнях и закатанными рукавами их потрёпанных кожаных курток — Эдмонд дуется, уставившись на траву, нарочито скребя подошвой ботинка по выцветшим белым линиям, оставшимся от вчерашнего футбольного матча, размазывая краску; Том толкает его в бок, резко, и Эдмонд спотыкается, возмущённо крякая.       — …чё за херня, Томми, ты же говорил, тут будет пирог, — ворчит Эдмонд, сигарета зажата между большим и указательным пальцами; он затягивается, дым со свистом вырывается сквозь зубы.       — Ты когда-нибудь заткнёшься? — рычит Том, проводя пальцами по волосам и поправляя воротник куртки. — И пирог тут есть, мы же на чёртовой ярмарке выпечки.       Теперь они стоят на краю поля, всего в паре шагов от её стола; группа ухоженных женщин из бридж-клуба её матери разглядывает Тома и Эдмонда с поджатыми губами и плохо скрываемым неодобрением, их бисерные глазки прикованы к потрёпанным дырам на коленях обтягивающих джинсов Эдмонда. Тот замечает их взгляды и криво ухмыляется, преувеличенно размахивая рукой, когда кричит:       — Я доступен для фотосессий, кстати! Пять баксов! Только ню!       Том фыркает и даёт Эдмонду подзатыльник. Гермиона в ужасе.       — Завязывай, — говорит Том, доставая кошелёк. — На, купи себе чего-нибудь. И чтобы полицию снова не вызывали. У меня дела.       Эдмонд хватает кошелёк, дым окутывает его растрёпанные каштановые волосы, пока он зажимает сигарету губами, чтобы та не упала.       — Ага, ага, — говорит он. — Иди ублажай королеву бала, Томми. А я… буду тут. Без ареста.       Том пинает Эдмонда по лодыжке.       — Купи мне печенье, — приказывает он. — Арахисовое.       Эдмонд закатывает глаза и уходит; Том делает последние шаги к её столу.       — Привет, дорогуша, — говорит он, показывая ямочки на щеках. — Ты вчера забыла забрать подарок.       Она морщит нос, упрямо подавляя пронзительное волнение, поселившееся глубоко в животе — горячее и тревожное.       — Я не хочу от тебя подарков, — настаивает она, поджимая губы. — И вообще — ты даже не сказал, что это. Может, это ужасный подарок.       Он наклоняется, опираясь локтями о стол; она старается не замечать, как играют мышцы его рук, когда он склоняется над столом.       — Разве цветы бывают ужасными, дорогуша?       Её сердце ёкает, и она быстро сосредотачивается на том, насколько серьёзной может быть аритмия, если её не лечить, особенно в её возрасте...       — Йоу, — зовёт Эдмонд, возвращаясь с бумажной тарелкой и огромным куском ежевичного пирога. — Томми, я почти уверен, что меня арестуют, если твоя королева бала не поручится за меня через минуту: эти старухи с лимонными батончиками просто звери, чувак, когда я попросил вилку, они смотрели на меня, будто я собирался кого-то ей зарезать.       Том бросает на него раздражённый взгляд.       — Я тебя сейчас зарежу, — бормочет он, опуская подбородок и сжимая челюсть.       Гермиона прочищает горло, уже жалея о том, что собирается сделать.       — Вот, — говорит она высокомерно, отрезая щедрый кусок пирога и добавляя его на тарелку Эдмонда. — Они не станут тебя прогонять, если решат, что ты всё ещё платёжеспособный клиент. Церкви нужны новые качели для воскресной школы, а миссис Уизли только что родила девятого ребёнка — у неё есть веская причина ускорить их установку.       Лёгкая, привычная ухмылка Тома дрогнула от удивления, став более искренней; её сердце снова пропускает удар, тепло разливается по груди, и она твёрдо решает, что у неё жар — это единственное разумное объяснение.       — Так хочешь, чтобы я задержался, да, дорогуша?       Она встречает его взгляд — мутно-коричневый, как эспрессо при солнечном свете, с осколками алого, карамельного и золотого, ресницы длинные и густые, зрачки сужаются, расширяются, дрожат, прежде чем разрастись, расцвести, и о, о нет, о нет, о нет...       — Ты обещал мне цветы, — высокомерно напоминает она. — А я их не вижу.       Он усмехается.       — Оставил в машине, — без тени стыда говорит Том. — Думал, может, уговорю тебя прокатиться со мной после того, как закончишь.       — Прокатиться на тебе, ты хотел сказать, — бормочет Эдмонд, запихивая в рот вилку с куском голландского яблочного крамбла.       Гермиона резко вдыхает, шея розовеет, а Том бьёт Эдмонда локтем в рёбра.       — Продолжай в том же духе, Эдди, и следующую сигарету я потушу о твой язык, — огрызается Том. — Ты мне не переводчик. Понял?       Эдмонд давится кусочком карамелизованного коричневого сахара; он стучит себя кулаком в грудь, слабо кашляя.       — А… ага, Томми, конечно, — выдавливает он. — Как скажешь.       Том хмуро смотрит на Эдмонда, будто оценивая его искренность.       — Короче, — наконец говорит он, смягчая тон, когда поворачивается к ней. — Что насчёт этого, дорогуша? Разрешишь мне пригласить тебя сегодня?       Она колеблется; она не может сказать «да», она знает это, но она смущена — и потрясена — тем, как сильно ей этого хочется. Грипп, думает она с отчаянием. Дизентерия. Пневмония. Она очень, очень больна — практически бредит — потому что только это объясняет дрожь, неверные решения и странную тяжесть в животе, волнующую и изматывающую и… неправильную. Неправильно, неправильно, неправильно. Ей срочно нужен врач. Вот и всё.       — Я не… — она замолкает, замечая через плечо Тома миссис Уизли, наблюдающую за ними с кислым выражением. Гермиона напрягается под этим взглядом, но... — Я действительно не могу сегодня. Я иду в автокинотеатр с Роном.       Взгляд Тома становится твёрдым.       — О, блять, — ноет Эдмонд.

***

      (Всё или ничего)       Она лежит на спине в своей кровати, бледно-розовые простыни аккуратно загнуты под локтями под прямым углом, короткая льняная ночнушка зудит на коленях, пока она пытается уснуть...       Пластиковый будильник на тумбочке тикает и жужжит, методично и раздражающе.       Воздух в комнате спёртый, частицы пыли серебрятся в лунном свете, струящемся сквозь полупрозрачные занавески с ажурными узорами.       Она не спит.       Она шевелит пальцами ног, кости поскрипывают.       Трусы кажутся влажными и липкими, хлопок прилипает к коже при каждом беспокойном движении бёдер, призрачное трение, за которым хочется гнаться, следовать, поймать...       Она сжимает бёдра.       Она твёрдо решает не представлять Тома Риддла, не воображать мягкие алые губы и опасную полуулыбку, не слышать глубокий, слегка заплетающийся голос, выкрикивающий...       — Гермиона! Эй… эй, дорогуша! Ты там?       Её окно дрожит.       Неужели он…       Она смотрит на то, как крошечный камешек стучит в стекло с жалким звоном.       — Дорогуша… я знаю, что это твоя комната, ты единственная во всём квартале, кто… нейро… невротичен достаточно, чтобы закрывать окно во время жары, господи…       Она спускает ноги с кровати, босиком подходит к окну и резко распахивает его с тихим скрипом петель.       Она смотрит вниз.       Том Риддл стоит — точнее, пошатывается — посреди аккуратного газона её родителей, с почти пустой бутылкой виски в левой руке и недокуренной сигаретой, печально свисающей изо рта. Его вечная кожаная куртка валяется на земле, а на ней — увядающий букет ярко-жёлтых нарциссов. Его майка уютная и заношенная, почти прозрачная на его бицепсах, с чёрнейшим пятном машинного масла, портящим край...       — Ты что делаешь? — шипит она. — Мои родители…       — Вот и ты, дорогуша, — перебивает он. Бутылка падает на траву, он наклоняется за нарциссами, размахивая букетом неуклюжим движением. — Я… я ж говорил, что у меня цве… цветы для тебя. Я принёс. Тебе… они для тебя. Вот.       Она кусает губу, сдерживая улыбку, и обхватывает себя за талию.       — Час ночи, Том, — отвечает она. — Тебе нельзя…       — Что? — невнятно бормочет он, щурясь на неё. — Что ты… ай, блять. Я не… не слышу тебя, дорогуша, дай-ка я…       — Том…       Он оглядывает двор с дикой решимостью, лицо вдруг проясняется почти комично, когда он замечает решётку на стене дома, увитую бегониями, ведущими прямо к её окну.       — Сойдёт, — икает он, засовывая цветы под мышку и шаря по карманам.       — Том, — тревожно говорит она, — что ты собираешься…       Он бросается на решётку в вихре розово-фиолетовых лепестков и трескающегося дерева.       Она вскрикивает.       Он лезет неуклюже, шумно, и она уверена, что родители уже проснулись, уверена, что отец сейчас ворвётся в её комнату с бейсбольной битой, в тапочках и с криво сидящими очками...       — Ещё... ещё секунду, дорогуша… ой, господи, тут… тут шипы…       Том переваливается через подоконник и падает на кремовый ковёр её комнаты.       Она спотыкается и падает назад на кровать.       Пружины скрипят.       — Не могу поверить, что ты это сделал, — говорит она, ошеломлённая и странно спокойная. — Ты… ты в моей спальне. Ты пьян.       Он мычит.       — Ты с распущенными волосами, — замечает он устало, подползая к кровати и вскарабкиваясь на неё. — Мне нравится… красиво.       Она не двигается.       — Ты в моей спальне, — повторяет она, смущённая и раздражённая. — Том.       Он тыкается в её голую ногу.       — И так тоже, дорогая… тебе надо так одеваться в шко… школу. Или… или только для меня. Было бы классно.       Она краснеет от ярости.       — Том, — снова говорит она, шлёпая его по руке. — Что ты здесь делаешь?       Он вздрагивает, смотрит на её бёдра растерянным взглядом.       — Чё… а, — отвечает он, суя ей в руки нарциссы. — А. Я принёс… цветы. Ага. И кольцо.       Она царапает подбородок, пока он копается в карманах; нарциссы завёрнуты в целлофан, бирюзовая атласная лента повязана вокруг стеблей.       — Вот, — объявляет он, кладя тяжёлое золотое кольцо ей на ладонь. — Это не выпускное кольцо, потому что я переезжал много раз, но это семе… семейная реликвия. Получил от дяди перед тем… перед тем, как он умер.       Она ковыряет швы своего вязаного цветочного покрывала.       — Я думала, ты сирота, — выдавливает она, вертя кольцо на пальце. Оно старое, явно антикварное, с крупным треснувшим овальным ониксом в центре.       Он хмурится, и его глаза темнеют от, как она подозревает, неприятного воспоминания — ещё один его секрет, а значит, головоломка, которую она должна решить...       — Я сирота, — просто отвечает он. — Но это не… не то, что я… я просто хочу, чтобы оно было у тебя, дорогуша. Я хочу… тебя. Вот и всё.       Она сглатывает.       — Но почему? Ты же… ты меня не знаешь.       Он щёлкает пальцами.       — Именно, — отвечает он, пристально глядя на неё. — Это… дорогуша, в этом-то и дело. Я тебя не знаю. Ты… ты не такая, как все. Ты дру...дург...другая. В тебе есть что-то, что стоит узнать. Разгадать. И я хочу это… я хочу тебя.       Она сжимает подол ночнушки между костяшками пальцев, губы размыкаются, выпуская лёгкий смешок...       Никто никогда не говорил ей такого. Она никогда не была другой, никогда не хотела быть другой; и от кого угодно другого это слово не было бы комплиментом. Другая — не значит лучшая. В конце концов другая — это неровная стрижка и неаккуратная французская коса, новый оттенок помады — кричаще-алый или переливающийся фиолетовый, и блузка с глубоким вырезом и без рукавов; другая — это свидание, которое не кино и молочные коктейли с чизбургерами, нет, другая — это быстрая машина с ещё более быстрым парнем, высокие шпильки и слишком большая кожаная куртка на плечах, да, другая — это кольцо (не выпускное) и вчерашний букет нарциссов, да, другая — это поцелуй, который на вкус как виски и сигареты и что-то ещё, что заставляет её пульс бешено стучать, а кровь петь...       Другая — это уникальная.       Другая — это особенная.       — Нам нужно двигаться медленно, — шепчет она, неуверенно двигаясь ближе к нему. — Я никогда не…       Он целует её.       И она не останавливает его, не отстраняется, и она счастлива, думает она, захлёбываясь этим чувством, а его рука на её щеке, его грудь прижимается к её груди, и она хочет забраться к нему на колени, хочет избавиться от пространства между их телами, просто взять...       — Ох, дорогуша, — стонет он, скользя влажным от слюны ртом вдоль её длинной шеи. — Мы можем двигаться так медленно, как тебе хочется.       Она моргает, губы кажутся опухшими и разбитыми.       — Да? — спрашивает она.       Он прикусывает её ключицу.       — Да, — тяжело дышит он, проводя языком по её шее. — Я никуда не уйду.       Её ответная улыбка, она знает, совершенно нелепая — застенчивая, личная, нежная.       Она решает, что Том Риддл — вполне приемлемое оправдание для такого поведения.       Он стоит риска, так или иначе.